Чужие тайны.

— Блефуешь? Элиот дёргает плечом. Это игра на двоих: ни она, ни Сэлин не сделают шаг назад. Они обе пытаются просчитать друг друга, предъявить счёт, поймать на ошибке. Сэлин старше, опытнее, мудрее, но Элиот, к счастью, упрямее. Она готова на любые хитрости, только бы выйти победителем. — Возможно. Сэлин смеётся, как девочка: заливисто, звонко, в глазах блестят крупинки слёз. Кажется совсем юной, очаровательной. Элиот не сводит с неё глаз, знает, что за этой маской непосредственности прячется тигрица. — Такие, как ты, Элиот, — вздыхает Сэлин, — не убивают себя. — Поспорим? Элиот чувствует сталь на шее, холод прожигает кожу. Колется. — Ладно, — кивает доктор. Она мягко улыбается, игра переходит в её руки. Признание крохотного поражения может оказать ей большую услугу в дальнейшем. — Убирай нож, я всё расскажу. И в другой раз, если такое повторится, арестую. Ясно? — Элиот молчит. Ждёт. — Ты особенная девушка, Хайман. Но не уникальная, — Сэлин скрещивает руки на груди, поправляет очки. — Твоя сила - это не дар, не каприз святых, не... да, и не уловка природы. — Что это? Что со мной? Элиот смотрит на свои руки, сложенные вместе. Смотрит на пальцы - длинные и тонкие. Смотрит на белую кожу. Время идёт медленно, Сэлин молчит. Если сейчас откроется всё: дверь, что скрывает все тайны, распахнётся, пропуская её, то Элиот готова кричать, толкать, лишь бы Саурель говорила быстрее. Но внутри всё безмолвно, словно она давно смирилась с тем, что любая надежда губительна. Но вдруг Сэлин отрывает рот и говорит медленно и чётко. Вначале про то, как она рада, что Элиот есть, и вообще – "нам очень повезло, что ты не пострадала тогда". Потом наклоняет голову на бок - Ханджи тоже часто так делает, просит, чтобы Элиот верила ей. Потому что она - друг. — ...Я и мой муж – хорошие друзья Легиона, и более того, Элиот, мы и твои друзья... Элиот усмехается невольно: слишком много у неё появилось друзей. Чем-то приторным пахнет. А Сэлин поправляет густые волосы, на пальцах блестят кольца. Обещает, что Эл нечего бояться. Полиции можно доверять, это не они пачками скармливают титанам людей. Элиот стискивает зубы. — И знаешь, — доктор касается рукой её плеча. — Когда я услышала о девочке, которую не тронули титаны, то сразу подумала о тебе. Ты была ещё совсем маленькой, когда я впервые выдала на твоё имя то лекарство... Элиот ощущает, как воздух камнем застревает в горле. Морщится. — Да, Хайман, это я сделала ту вакцину, которую ты себе колешь. Не знала? — Нет. Эл стыдливо тянет юбку вниз, хотя знает, что синяков на бедре не видно. Она ничего не знала, ничего. Ощущение собственной глупости застает её врасплох, обхватывает плечи, вынуждает мысленно признать проигрыш. — Да... — Сэлин улыбается, ощущая победу в своих руках. — Твоя мама и Марта брали лекарство у меня. Я просто наблюдаю за тобой... за своей разработкой, вернее. — Ох. Минус одна тайна. Элиот выдыхает. — Вы изготавливаете то, что помогает мне нормально жить... Мне стоит быть готовой к шантажу с вашей, доктор, стороны? Карие глаза впиваются в зелёные. Элиот обретает контроль над собой. Здесь уже её поле боя. Цвет янтаря рвёт зелень, топчет, проникает внутрь, жжёт. Воздух между ними будто бы искрится. — Я просто хочу, чтобы ты помогла мне. Ничего сложного. А взамен я буду дальше снабжать тебя необходимым количеством ампул. Сколько ты используешь в месяц? Пять уколов? Шесть?.. — Четырнадцать, — сухо бросает Элиот. — Четырнадцать. Так... как мне вам помочь? — губы расплываются в улыбке. Она переигрывает. — Убить кого-то? Принести голову командора Смита? Что? Сэлин поднимает руку и внезапно гладит Эл по щеке, заставляя вздрогнуть от такой нежности. Кожа у доктора тёплая. Элиот готова сильнее вжаться в спинку стула, лишь бы оказаться подальше от этого прикосновения. — Я попрошу тебя о предательстве. Об одном маленьком предательстве. Элиот чувствует, как рука Саурель будто проникает внутрь неё и хватает за сердце. Дышать совсем нечем.

***

      Он прислоняет ладонь ко лбу, щурится; уже виден шпиль городской башни, осталось совсем недолго. Солнце медленно опускается вниз и уже ласкает солдатские спины. Пот противно стекает по коже, блестят капли на щеках. Искупаться хочется больше всего. Леви морщится, велит коню ехать быстрее. Титана пойманного держат на деревянной платформе, поставленной на шести колесах. Его удерживают длинные, заострённые на манер копий палки и верёвки, проходящие через конечности. Сверху лежит плотный чёрный тент, не пропускающий свет. Леви едет впереди всех. Если не считать Эрвина и двух офицеров. Командор знает, что Леви поймал титана, знает, что теперь капрал скачет прямо за ним. Знает, но не оглядывается.       Майк поворачивает голову, вздыхает. Заметив это, Смит, усмехаясь, спрашивает: — Что-то не так? — А? — нюхач внимательно смотрит на него. — С чего ты взял? — Ты редко устаёшь. — Ты прав, — кивает Майк. — Это всё жара виновата. Эрвин задумчиво чешет подбородок, медленно моргает, словно погружаясь в пучину мыслей. Выныривает из неё, свергнув голубыми глазами. — Майк, ты же общался с Хайман? — Нет, но видел пару раз. Хочешь знать, чем она пахнет? Смит кивает, ждёт. — Да ничем. Раньше от неё несло духами и табаком, но учитывая, где она работала... сам понимаешь. А сейчас – ничем особенным, — Майк ухмыляется. — Иногда от неё пахнет нашим капралом. Но ты это и сам заметил.       Смит заметил, Майк прав. Как не заметить? И не то чтобы он обладал особым навыком или следил за Сильнейшим. Просто всё складывалось из мелочей: то Леви сам идёт в город вместе с Элиот, то он забывает сдать отчёт о работе с ней. А к слову, слова "Леви" и "забывает" вообще редко пересекаются в одной фразе. Есть ли между Хайман и Леви нечто большее, чем просто деловые отношения, Эрвина не интересовало. Он это заметил, принял - как и всё прочее, что творилось в Легионе - к сведению и решил не реагировать. Да и незачем. Это, конечно, то ещё событие… о котором вскоре будут шептаться на каждом углу; но он-то человек взрослый. Человек, способный уважать свободу других. — Дерьмо, — шипит Майк, крепче сжимая поводья. — Успеем. Эрвин резко оборачивается назад. На миг солнце ослепляет его, он хмурится, бросает: — Сигнал, живо! Второй офицер, что ехал чуть позади, чтобы наблюдать по сторонам, лихо стреляет, не снижая скорости. Осталось ехать минут двадцать. Они должны успеть. И через мгновение в небо устремляются десятки цветных змеев-дымов. Всадники ниже клонятся к спинам своих лошадей, дышат в такт, стремятся ехать быстрее. Ещё чуть. Чуть. Леви закрывает глаза на мгновение. Надо просто слушать. Нет ни запахов, ни видов. Только звук. Всё черно, словно погасили свет. Нет ни оранжевых лучей солнца, ни зелёной травы, что была кое-где почти жёлтой или вовсе цвета песка, нет ни сиреневых цветов, ни изумрудной хвои, ни коричневых построек, старых и почти разрушенных; темнота обволакивает, приглашает в гости, ласкает. Она обволакивает его, просит остаться. Цвет чёрный, словно бархат, и сквозь него пробивается только лишь одно. Топот слышан с запада, ещё негромко, но можно даже понять, что титан не один. Леви сжимает рычаг УПМ. Голос Эрвина кажется ему приглушённым: — Отставить, капрал! Мы успеем. Леви оглядывается назад. Платформа с пойманным титаном далеко. Если они успеют, то за других он не уверен. — Хорошо, — кивает Эрвин. Читать мысли Леви он, кажется, научился. — Скорость в приоритете, Леви. Если будет шанс не вступать в бой... — Знаю-знаю. И Леви мчится назад, повернувшись к Стене спиной. Впереди – поле, распахнутые объятия высокой травы.

***

      Веточки кланялись друг другу, и зелёные листья сплели над её головой кружево, где в крохотных дырочках можно было разглядеть светло-голубое небо. Элиот щурит янтарного цвета глаза, вглядываясь в то, как искрятся на солнце листья, как покачиваются они от лёгкого дуновения ветерка. Она сидит на широкой скамье, что кто-то вынес сюда – во внутренний двор штаба Легиона. Вынес и поставил, особо не заботясь о сохранности травы, прямо на лужайку. Рядом раскинула свои ветви осина, милостиво пряча любого желающего отдохнуть в своей тени. Постовой, что дежурил сегодня, пару раз бросил в сторону Элиот взгляд, словно желая присоединиться, а не торчать на солнцепёке. Но, в конце концов, решил, что службу надо нести чинно. Здесь особый воздух, думает Элиот. Со стороны кухни пахнет жареной картошкой и тушеной капустой. А ещё, если принюхаться, можно уловить тонкий аромат ванилина. Значит, будут булки. И Элиот довольно прикрывает глаза. Она их любит. Ветерок доносит до неё запах дерева, пороха и табака; сзади тренировочный зал, а рядом с ним небольшая комнатка, где иногда курят. Элиот смотрит на окна: одни зашторены, другие распахнуты. В одних горит свет, что оставил хозяин, в других лишь лучи заходящего солнца, что, как гости, проникли внутрь. Она находит свою комнату - крайнюю на втором этаже. Замечает, как хороши голубые шторы и как переливается гладкая ткань. Дома... в том, старом, доме у неё были синие шторы. Элиот пытается вспомнить, как они выглядели в лучах заката, - и не может.       Постовой вдруг вздрагивает, бежит к воротам. Что-то кричит, вынуждая Элиот посмотреть в его сторону. — Идут! Идут!.. Голос теряется среди звуков штаба, превращается во фрагмент общей картинки. Элиот замирает, будто впечатываясь в этот рисунок. Тело её здесь, на скамье, под ветками осины, что сплелись вместе, как старинное кружево; голова и мысли её в комнате, где ночью она обдумает день, переживёт весь страх, вынесет урок; а сердце, дрожащее, как загнанный зверёк, стремится к воротам, желает увидеть, впитать, осознать, стать ближе. Он тут; имя - звук пустой. Сердце радуется, пляшет. Элиот упирается ладонями в колени, крепче сжимает зубы. Он тут; имя - эхо в голове. Не ранен, живой, целый. Элиот верит в это, как верующие верят в молитвы. Он тут; имя - звон колокольный. Всё внутри сгорает от трепета, жажды видеть, лицезреть. Элиот морщится, изгоняя из себя эту дурь – совсем уж с ума сошла. — ...Сэр, я думал, вы придёте позже, - доносится до неё. — Что?.. Пятеро? Я это... скажу, чтобы гробы готовили, да? — Замолкни. — Но, капрал! И Элиот поднимает голову, чтобы увидеть пришедших, но взгляд находит его. Она пытается сдержать порыв - подойти к нему, сидит, выжидает. Он тоже замечает её: Элиот кажется ему ещё более тощей, чем прежде, да и синяки под глазами больше. Они не виделись меньше суток. Разумом Леви понимает, что она не изменилась. Элиот сухо кивает ему, не улыбаясь. Нет ни блеска в глазах, ни радости. Словно не он вернулся, вырвавшись из лап смерти. Леви просто выходил за Ворота, бродил там, искал что-то. И вот вернулся к ней, а она его, как и обещала, ждала. — Элиот! — кричит Саша и бросается к Эл, присаживаясь рядом. — Боженьки... ты не поверишь, но меня едва не съели. Я тебе расскажу... Она, задыхаясь, говорит про титана, что оказался слишком близко, про чудесного Райнера, у которого просто прекрасная, как оказалось, сила удара... С другой стороны садится Конни, вздыхает, вытягивает вперёд ноги. — Мы поймали титана... Точнее это капрал его схватил. А потом откуда-то появились другие. Штук пять, вроде. Здоровые такие... Проходящий мимо Жан замирает, поворачивает голову. — Конни, заткнись. Обычные они, не больше семи метров. — Да ну... кажется, были метров под десять. — Это какой же? — хмурится Жан. — Тот, который Сашу чуть не съел. С большой задницей. — Дааа! — оживает Браус, её глаза вспыхивают. — Задница у него была с дом! — С два! — орёт Конни, усмехаясь. И они смеются, живые и довольные. Элиот сидит между ними, ощущая, как внутри рождается что-то тёплое. Ей вдруг становится так хорошо и радостно, что она сама чувствует себя невозможно живой. И наконец понимает, что была права, когда решила не идти сюда; не вести врага домой. — Эй, хватит забивать Элиот голову, — бросает Имир, а вслед за словами бросает на пол форменную куртку. – В другой раз точно пойду в майке. Ты даже не представляешь, какая там жара. — Но в майке ты можешь обгореть, — говорит Криста. Она стоит в паре шагов от Имир, на её рукаве капли крови. — О, слышали? — ухмыляется Имир. — Она такая милая, да? Элиот не сводит взгляда с пятна крови. Жан понимающе кивает. — Не волнуйся, Эл. Никто из нас не пострадал. — Чьё это? — Нет, — фыркает Саша. — Вы его слышали? Как это «не пострадал»? Мне чуть ногу не сожрали... вместе со мной! — Кто-то из отряда майора Ханджи упал с высоты, а Криста пыталась ему помочь. — Он жив? — Нет, — отвечает Криста, присаживаясь на скамью. — Там было много переломов. Я ничего не смогла сделать. — Кто ещё погиб? — спрашивает Элиот и сама поражается тому, как буднично звучит голос. — Я не знаю их имена. Жан скрещивает пальца у лица, закрывает глаза. Наступает тишина.       К Леви подходит Моблит. Они говорят про пойманного титана, про то, где его лучше держать. Ибо Ури на редкость упрямый титан, да и не терпит никого другого. Ханджи уже думает, что имя у него неверное и кличет порой Букой. Моблит был здесь, за Стену не выходил. Он пышет здоровьем. Весь румяный. Наверное, страх отнимает слишком много сил. На его фоне бледный Леви с синяками от недосыпа и хмурым лицом выглядит как-то совсем уж болезненно, если не знать всего. — Я это... — Моблит достаёт какой-то свёрнутый лист. — Сделал чертёж новой постройки. Как думаешь, мы можем себе позволить ещё одно место для титана, а? Вот тут, — он тыкает указательным пальцем в рисунок. — Видишь, там, где конюшня, но левее?.. Лошадей они же не трогают. Леви кивает. Хочет сказать, что не трогают-то не трогают, но вот топчут на раз-два, но молчит. Белые волосы Элиот в лучах заходящего солнца сияют серебром. Он этого раньше не замечал. — А ещё надо послать письмо к губернатору, чтобы новые имена написали на Камне. Леви кивает. Золотое на сером. Новые имена будут сверкать сильнее. Однажды там не будет места. В горле немного першит. Он не близко. Элиот взглядом меряет расстояние: метров двадцать. Леви ещё у ворот, говорит с Моблитом. Иногда смотрит в её сторону. —...Я так рада, — на выдохе произносит Саша, когда они все закончили, перебивая друг друга, свой рассказ о вылазке, — что мы живы. — Она вдруг замолкает, лицо делается поразительно серьёзным. — Странно, но когда не знаешь тех, кто умер, как-то проще... — Это нормально, — Имир проводит тыльной стороной ладони по лбу. — Нельзя переживать за всех. Это слишком даже для тебя. Элиот думает, что прилюдные нежности и прочие сантименты точно не для них. Это верно, что он сейчас далеко. Потом, когда они решат пойти в комнаты, она встретит его у самых дверей. Скажет что-то. — Блядь! — бьёт себя кулаком по ноге Конни. — Я вспомнил! — Что-что? — Жан снимает куртку, но застывает, смотря на друга. Куртка так и висит на сгибе локтя. — Ну, говори, а. — Среди раненых был парень, с которым мы часто умывались. Он вечно рядом с Нанабой во время вылазок был. Такой кудрявый... — А, Алан? — догадывается Саша. — Помню. Надо будет его навестить. А если они разминутся, и не увидятся ещё долго, то ничего. Элиот всё равно. Так или иначе, она увидит его сегодня. Будет искать. Сторожить у дверей. Выжидать. Щёки краснеют. Элиот закрывает глаза. — Эм... — Криста мягко касается её плеча. — Элиот, у тебя что, ноги дрожат? — Что? — немедленно вспыхивает Эл, чувствуя, как на неё все смотрят. — Тебе показалось. — Точно? Ты такая... — Какая? — Красная, — ухмыляется Имир. — Это из-за жары, — стальным тоном произносит Элиот, готовая отхлестать себя за то, что тело совсем её не слушается. — Определённо из-за жары. Саша смеётся, опустив руку на колени Элиот и вцепившись пальцами в её руку. — Да-да, и это жара заставляет тебя то и дело смотреть на кое-кого. Глаза Элиот невольно расширяются. Она задерживает дыхание. — Это не ваше... — Верно, — соглашается Жан. Куртка наконец снята. — Это не наше дело. Но не хотелось бы, чтобы это как-то повлияло на боевые способности... Замолчать его заставляет плащ. Зелёный плащ Легиона, кощунственно скомканный и брошенный прямо в лицо Криштейну. — Что за хрень?! — Не неси чушь, — скалится Саша, ловя свой плащ. — Всё нормально, Эл, не волнуйся. — Ага, — подтверждает Имир. — Не волнуйся, — щурится, улыбнувшись, — в газетах о вас пока не пишут. Элиот сжимает пальцы в кулак. Вдыхает воздух, выдыхает отчаяние. Она знала. О, как же она могла так рисковать, если знала? Они всё видели. Они все всё видели. Теперь, куда ни беги, как ни прячься, её небрежный порыв будет идти впереди неё. Станет визитной карточкой. Лучшим номером. Элиот обняла капрала. Того самого непробиваемого капрала. Почти что выстрелила себе в голову и выжила. Чудеса-то. — Всё нормально, — Криста улыбается ей ласково и приятно, словно солнце трогает лучами лицо. — Тебе нечего стыдиться. Имир закатывает глаза, кривится. — Ну ладно. Пошлите уже. Я хочу смыть с себя всю пыль. — Точно, — Конни вскакивает с места. — Я прям чувствую, как пот и грязь становятся на мне бронёй... Фу. Жан уходит молча, словно о чём-то задумался. Саша всё ещё прожигает его взглядом, но всё равно идёт следом. На скамье, кроме Элиот, нет больше никого. Криста стоит напротив. — Криста! Иди уже сюда, а! — кричит Имир, выжидательно скрестив руки на груди. — Я сейчас. — Она подходит ближе. Элиот видит, как обычно сияющие глаза вдруг становятся поразительно серьёзными, напрягается. — Мне кажется, мы похожи, — говорит Криста. — Хотя когда ты только пришла, то я подумала, что ты напоминаешь её... Улыбка и лёгкий кивок в сторону Имир. Элиот усмехается. — Вы обе такие... едкие порой. Но теперь я поняла: ты похожа на меня. Элиот опускает глаза вниз, словно ища нужные слова у своих ног на зелёной траве. — В чём же? — Мы обе неплохие игроки. И она снова улыбается — цветы меркнут от такой красоты, кричит, чтобы Имир не сердилась, исчезает внутри штаба. Элиот смотрит ей вслед, прикрыв правый глаз. Она была... была готова к новому бою, но обошлось. Всё в порядке. Не с кем сражаться, не от кого искать спасение. Криста славная.       Сумерки уже почти накрыли своим покрывалом город. Он наконец вдыхает полной грудью, ощущая не зной, а лёгкую прохладу. Как же хорошо. Рука тянется к вороту рубашки, слегка оттягивает его, ослабляет. Леви чувствует, как ткань липнет к телу; кривит рот. Когда все уходят: кто мыться, кто плакать в тишине комнат – он идёт к ней, но застывает в шаге от скамьи. — Руки отрежу этим любителям таскать по всему штабу лавку. Элиот едва не подскакивает на месте, но ловко берёт себя в руки, оборачивается. На лице у неё печать усталости, и в этом они равны. — Она удобная, — говорит она, опуская руку на место возле себя. — Сядь. — Мне надо умыться, — его взор устремлён на двери корпуса, — и срочно. — Успеешь. Посиди со мной. Леви наконец смотрит на неё... впрочем, это было зря. Элиот вдруг оказывается важнее и отдыха, и водных процедур. Он кивает, признавая поражение, садится рядом. У неё есть власть, слишком большая, чтобы он смел сбрасывать с шеи некий хомут. — Не могу сказать, что скучала. Времени не было. Леви довольно кивает. Солнце садится за горизонт, лаская его своими лучами, словно пальцы благородной женщины гладят ткань платья. Уже не так жарко. Можно легко дышать. — Я рада, что ты вернулся. Произносит и закрывает рот, чтобы не дай бог не сказать что-то ещё. Что-то больше. Сильнее. Слов сегодня было и так слишком много, и все звонкие, как колокол. Элиот не хочет большего - если есть грань, за которую ей было нельзя выходить, то она теперь позади. — Наверное, была занята, раз времени не было, — Леви расслабленно облокачивается на спинку скамьи, опускает на неё руки. Правая почти задевает плечо Элиот. Она качает головой. Не говорить же ему ни про те пули, ни про кэб, ни про Полицию. Сейчас точно - не говорить. Леви рядом, значит, день не так уж и плох. — Ты какая-то тихая, — констатирует капрал. — Я радостная. Он смотрит на неё. Элиот улыбается. И Леви устало закрывает глаза. Он дома. Они дома.