Чужие тайны.

      Вначале было розовое. Расшитое золотом, атласное, на подоле которого были цветы из тех же псевдозолотых нитей. Упитанная продавщица, чьи руки были украшены множеством тонких браслетов, что звенели, ударяясь друг о друга, поднесла платье к Элиот, прищурилась. — Ой, — пискнула Криста. — Какое красивое. Ты словно принцесса, Эл. — Точно, — вздохнула Элиот. Это была не её идея. Это было, кажется, особое наказание.       Рано утром — часы ещё не пробили шесть – Леви, особо не церемонясь, пришёл к ней в комнату, держа в руке плотный листок бумаги и идеально ровную купюру. — Хочешь ты или нет, но послезавтра мы идём на праздник. Элиот натянула на себя одеяло и, часто моргая, попыталась хоть как-то разобрать, что именно имеет в виду капрал. — Ты платишь мне за то, чтобы я пошла, да? На мгновение он прикрыл глаза. — Нет, Элиот, ты купишь себе платье. Я слышал, сегодня твоя подружка и блондинка идут в магазин, пойдёшь с ними. — Какая блондинка? Какая... А, — Элиот опомнилась и кивнула. — Поняла. Ладно, я схожу. Только учти, я не мастер покупать платья... — Разберёшься, — бросил Леви, выходя из комнаты. Деньги и приглашение аккуратно лежали на краю кровати.       И вот спустя несколько часов всё ещё растерянная Элиот оказалась в магазине, где, судя по вывеске, продавались недорогие, но качественные платья. Дружелюбная продавщица бегала по всему салону, не только предлагая различные товары, но и бесконечно улыбаясь своим клиенткам. — Бал — это прекрасно. Ох, помнится мне мой первый бал губернатора. Я тогда была чуть младше вас, — она подмигнула Кристе, — а вы подумайте про розовое, оно нам, блондинкам, подходит изумительно... Она говорила что-то ещё, неустанно хихикая и вынимая из больших коробок новые и новые платья. — Вы только посмотрите! — вскрикнула торговка. — Посмотрите! А это было голубое, увенчанное оборками снизу и с высоким белым воротником. Элиот закрыла глаза. — Мне кажется, оно подойдёт мне, — раздался голос Саши. Пришлось открыть глаза. — Ты серьёзно? — Да. Оно же красивое. Разве нет? — Я плохо в этом разбираюсь, — покачала головой Эл. — Всё, что я знаю про платье, которое должна купить: оно должно быть не марким и недорогим. Пока голубое платье мерила Саша и внимание торговки переключилось на неё, а Криста рассматривала витрину с перчатками, Элиот решила немного отдохнуть и вышла на улицу. Колокольчик над дверью мелодично звякнул, прощаясь с ней. Она вздохнула, пригладила рукой волосы. Если так и дальше пойдёт, она одна останется без платья, и придётся либо что-то придумывать, либо оправдываться перед Леви. (Первое было явно лучше). Впрочем, и то, и другое особой радости в себе не несло. Но Элиот даже в самом нереально сне не представляла себя в платье, а тем более в бальном. Да и думала ли она хоть раз, что будет приглашена на главный праздник Троста? И не просто приглашена, а пойдёт туда с... Элиот вздохнула. С кем? Кто они друг другу? Есть ли рамка, под которую она бы хотела загнать их отношения? (Которые были ли?) Она не сомневалась — причин не было — что между ними есть нечто более эмоциональное, чем просто товарищеские отношения, но менее сильное, чем любовь. Она была влюблена в него: сердце обвивается розой колючей, стоит лишь подумать о нём. И нужно ли придумывать названия всему этом, если сейчас — в этой самой точке — нет ничего, что она бы желала изменить? — Эл! — Саша толкнула дверь, чуть не столкнув Элиот с крыльца. — Ты будешь что-то мерить или нет? "Было бы что", — мысленно усмехнулась Элиот, возвращаясь. Владелица магазина немедленно достала очередную коробку, из которой торчало белое кружево. — Только не это, — поспешно бросила Элиот. — Никаких кружев. Ничего белого. — Действительно, белое слишком рано для вас, — раздался сзади приглушённый смешок, и колокольчик снова звякнул. Элиот знала, кто это, даже смотреть не надо было. Аромат табака и сладких духов вмиг заполнил весь магазин, а лицо продавщицы стало ещё милее. Не удивительно: когда клиент красив, то и работать с ним куда приятнее. — Только не говори, что оказалась здесь случайно? — Конечно нет! — махнула рукой Эрна, подходя к платьям, что висели на деревянной вешалке. — Мой хороший друг предложил мне быть его спутницей на балу. — Друг? Не тот ли друг, что так щедр и снабжает вас мясом? — Тот самый. А ещё он потрясающий любовник. — Тут люди, — сквозь зубы произнесла Элиот, кивая на остальных. — Ой, будто только я здесь занимаюсь любовью! Эрна весьма очаровательно улыбнулась Кристе, взяла случайное платье и, прижав его к себе, прошла к высокому зеркалу. — Вообще-то... Элиот крепче сжала зубы и быстро покачала головой. Увидев её гримасу в зеркале, Эрна немедленно развернулась. Стремительно прошагав к Элиот, она схватила её за руку и потащила за собой в глубь магазина, не обращая внимания ни на присутствующих, ни на витрины. — Ты хочешь сказать, что?.. — Что? Элиот ощутила себя, словно на допросе, ей хотелось немедленно слиться со стенкой и обрасти уютным мхом. — Ты и он... — О... Эрна! — едва не вскрикнула Эл. — Господи! Не смей и думать. — Но вы же… вы... — Что? Мы просто... мы... — Влюблены? Она, ей-богу, мысли читала. Элиот опустила голову вниз, коснулась пальцами прохладного лба. — Я не знаю. Всё, что у нас было — жалкие прикосновения. Эрна вздохнула. — И ты не думала, куда это всё может привести? — Я думала о более сердечном, Эрна! Прости уж, но планировать, когда и как раздвинуть ноги, это... — ...Это моя работа. Так и скажи. — Это твоя работа. Довольна? Слегка оттолкнув Эрну, Элиот двинулась назад в главный зал. — Эли, ты ранишь людей. Пришлось остановиться. Оборачиваться было трудно, поэтому Элиот смотрела в пол. — Я знаю. — Но я всё равно люблю тебя. Вернувшись к остальным, Элиот поняла две вещи совершенно точно: Эрна, пусть слишком прямолинейна, но права, а ещё платье должно быть тёмного цвета. Потому что внутри Эл словно росла и развивалась огромная туманность, серая и мрачная, как грозовое небо. И она была с ней всегда. Элиот не славная девочка, не милая красавица, не садовая роза. Она скорее колючка, чем цветок. — Синяя ночь. — Что? Торговка сунула ей в руки платье так внезапно, что Элиот едва не упала. — Это цвет. Синяя ночь. Элиот взяла вещь за плечи и медленно подошла к зеркалу. Она ещё только шла, но уже слышала довольный смешок Эрны. Платье получило благословение, не иначе. Платье было словно беззвёздное небо. Мрачное, как сама тьма, глубокое, как мифический океан. — Это оно, — шепнула Криста. — Оно. Элиот кивнула. Она сама это поняла. Ей не надо было мерить, платье и на глаз казалось сшито специально для неё. Тафта не переливалась и не сверкала. Юбка, напоминающая перевёрнутый тюльпан, достигала пола, и примерно на целый шаг простирался шлейф. Ничего пышного — как было модно в столице, никаких кружев — что было бы ужасно дорого. — Я возьму. Сколько? — Надо посмотреть на ценник... погодите, он в ящике... — Я заплачу, — улыбнулась Эрна, протягивая смятую в руке крупную купюру. — Не смей, — оскалилась Элиот. — Считай это подарком на твой день рождения. — Элиот! — ахнула Саша. — Почему ты не сказала?! Почему? Элиот замерла, пытаясь ответить на вопрос, который жил у неё в голове последний месяц. Прежде они отмечали этот день с мамой и папой, мама пекла пирог с сыром, а отец доставал из запасов вкусное вино. С каждым годом вино было всё дешевле, а пил он всё больше. Последние три года пирога не было, ибо мама слишком уставала, да и денег на сыр у них не было. Элиот приносила с работы немного фруктов. Они ели их вдвоём с матерью, слушая, как разбиваются в соседней комнате стеклянные бутылки. В детстве она получала то сшитые игрушки (сшитые, правда, криво и наспех, но с любовью), а став взрослее, кроме пары слов и объятий, ничего. А Элиот была алчной. Она любила подарки, любила эту материальную сторону любви. Ей было важно потрогать, ощутить, прижать к себе вещь, которую купили или сделали специально для неё. Кто-то назвал бы это корыстью или чем-то ещё совершенно неприятным, но Элиот никогда не стыдилась этой своей черты. Но вот теперь мама на другом конце города восстанавливается и пытается снова ходить после сильной травмы, отец мёртв, а сама Эл в окружении людей, о которых знает слишком мало, чтобы вынуждать их быть частью торжества. Это либо личный праздник, либо семейный. — Я думала сказать позже, — соврала Элиот, решив, что ложь всегда лучше, чем правда, которая прозвучит, как оправдание. — Отлично, — довольно заметила Саша, забирая из рук торговки картонные коробки с платьями. — Сообщим про это повару, и уверена, на ужин будет что-то замечательное.

***

Саша ошиблась в расчётах, а может, просто недооценила силу слухов в главном штабе Легиона. Прошло меньше десяти минут, а про праздник знали в каждой спальне. (Вначале Криста обронила про это в разговоре с Имир, демонстрируя ей платье, затем новость, словно перелётная птичка, побывала в каждой комнате, в конце достигнув ушей Ханджи.) А вот от Зоэ мало что могло уйти. И не то чтобы она любила праздники или же желала повеселиться на славу... просто мгновения радости были столь редки здесь, что стоило хвататься за всякую возможность расслабиться. Ханджи просто хотела прочувствовать те самые отголоски жизни, что были так далеки от них, и позволить сделать это другим. Что бы ни творилось в голове учёной, куда бы ни были направлены её порой сумасбродные идеи... в конце концов, Элиот пришлось столкнуться лицом к лицу с понятием «праздник в Разведке». После пары часов работы она со спокойным сердцем отравилась на обед, который традиционно проходил в два часа дня и представлял собой довольно скудный набор блюд. Но сегодня, едва приблизившись к высоким дверям столовой, Элиот ощутила нечто неладное. Сердце на секунду сжалось. Набрав в грудь побольше воздуха, Эл зашла внутрь. Первое, что она ощутила – радость: всё было спокойно, никто не смотрел в её сторону. Пройдя к своему столику, Элиот отодвинула стул и замерла. Карие глаза Саши испепеляли её. — Как дела, Эл? Чудесно выглядишь сегодня. — Спасибо... мы, вроде бы, уже виделись. Эли села на стул. Восемь пар глаз смотрели на неё. Есть хотелось ужасно, но даже шевелиться было крайне волнительно. На столе были тарелки с ароматным супом, пиалы с салатом и один уже порезанный пирог, пахнущий пряным мясом. Он выглядел так свежо и сочно, что Элиот не смогла устоять. Заметив её голодный взор, Жан усмехнулся: — Ладно, не будем тебя мучить. С днём рождения. На тарелку, украшенную голубым цветком, опустился кусочек пирога, а затем и ложка салата. Элиот благодарно кивнула. — Саш, это ты им рассказала? — Я? — искренне изумилась Браус. — Конечно нет! — Я узнал от Армина, — сказал Эрен, протягивая Эл через стол небольшой мешочек. — А он, скорее всего, от Имир. Они сегодня дежурят вместе. Ты открой, это подарок. — Когда успел? — поинтересовался Жан. Микаса поморщилась. Пока они разговаривали, Элиот открыла мешочек. Он был маленьким, коричневым, как земля, и внутри него были сухие травы. От них пахло мятой, специями и осенью. — Моя мама, — голос Эрена стал тише. — Говорила, что такие вещи приносят удачу. — О, — улыбнулась Элиот. — Спасибо тебе. Она знала про такие мешочки. Их обычно кладут в ящик стола или в шкаф. Они дают приятный аромат, а также, если верить сказаниям, оберегают от злых духов. А потом все как с цепи сорвались, словно подарок Эрена был сигналом к действию. Саша, сверкая очами, отдала Элиот бледно-жёлтый платок, расшитый простым узором. «Это традиционный рисунок в моей деревне». Армин протянул ей слегка помятый, но очаровательный букет цветов. В том, что эти цветы он сорвал на лужайке во дворе, сомнения ни у кого не было. От Кристы Элиот получила заколку, украшенную голубым камнем. «На твоих волосах будет хорошо смотреться». Имир усмехнулась и добавила, что заколка от них двоих. Жан встал, обошёл стол, положил рядом с тарелкой, из которой ела Эл, деревяшку, вытянутую на манер клинка. — Ты сам сделал? — поразилась Саша, рассматривая вещь. — Да тут ерунда, — махнул рукой парень. — Пять минут работы.       Когда их столик закончил с дарами, подключились остальные. Некоторых Элиот не знала, с другими как-то разговаривала. Они все подходили к ней, иногда обнимали, дарили что-то. Всегда простое, но и всегда особенное. Но, судя по трём букетам, лужайка осталась в весьма скудном состоянии. Растерянная и смущённая вниманием к себе, Элиот больше всего хотела просто исчезнуть. Раствориться в воздухе, стерев себя из памяти людей. Её обычно бледные щёки были красными, как томаты, а руки дрожали от волнения. — Это Ханджи, — шепнул ей Армин. — Она сказала всем. — Но... зачем? — Это нужно. И Элиот подняла голову, чтобы обвести всех взглядом. Люди улыбались. Кто-то смотрел на неё, кто-то нет. Кто-то смеялся, кто-то говорил. Стучали ложки, ударяясь о тарелки, звенели стаканы, звучали короткие тосты. Здесь все словно опомнились, стряхнули с себя пыль, внезапно осознав, что живы. А жизнь – это не всегда охота. И не игра на выживание. Жизнь — это голубое небо, неизведанное и безграничное. И сейчас они были птицами, что резвились в голубом просторе, а Элиот не имела права им мешать. Она улыбалась, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело в меру приветливо и не казалось наигранным. Кивала, благодаря. Чьи-то руки обняли её за плечи. Кто-то чмокнул её в волосы. Звучал, переливаясь, юный смех. Если и был бог, то сейчас он смеялся в столовой Развед Легиона. Уже уходя, усталая и красная от смущения, Элиот услышала, как её зовут по имени. Она обернулась. Перед ней стояла Микаса. В её руках ничего не было. И очевидно, обниматься она не станет. — Поздравляю. — А... спасибо тебе. — У меня нет для тебя подарка, — предельно честно, почти не моргая. — Да ладно. Я и не рассчитывала на праздник... — Но я дам тебе слово. Если тебе будет нужна помощь, я всегда помогу. Элиот заглянула в глаза цвета грозового неба и поняла, что азиатка врать не станет. Это обещание крепче всего. — Я буду помнить это всегда. И она тоже никогда не будет бросать слова на ветер.       Если есть здесь благая пора — то это, конечно, осень. Стало чуть прохладнее, но тепло ещё держалось на земле. Деревья хранили свою зелень, а небо было такое синее, что глаза слезились. Совсем скоро Легион снова приступит к своим основным обязанностям, но пока можно просто наслаждаться тем, что некоторые смели именовать жизнью. А Леви себя не обманывал: куда бы он не бежал, тьма сторожила его. Это всего лишь очередная осень. Очередным было и лето. Если однажды всё закончится, то он вряд ли станет переживать. Трудно плакаться над тем, с чем прощаешься каждую секунду. Капрал смирился с тем, что жизнь его – это бескрайняя борьба, и порой война была с любой попыткой верить в лучшее. А из столовой почему-то доносился смех, который невероятно раздражал. Он уже мысленно представил, какой ужас ждёт его внизу, как много грязи разнесли эти дикари. Но Леви вслушивался в задорный смех, иногда ловя себя на том, что ищет среди разных голосов её голос. Но, понимая это, немедленно одёргивал себя. Скоро будут вылазки за Стену, скоро всё станет как прежде. Среди будней, где шанс погибнуть нещадно велик, где он шёл, как по болотной трясине, не надеясь на спасение, глупо верить в сказку. Но утром он пришёл к ней, обманув себя, что это ради дела и что чем быстрее она купит платье, тем лучше. Но, боже правый, как же было трудно уйти, как же красива она в лучах утреннего солнца. Сонная и угрюмая, как маленький ребёнок. И Леви решился на вольность — здесь, внутри своей комнаты, ему позволено, хотя сам себя готов растерзать – он на секунду подумал о том, как это... видеть Элиот каждое утро. Говорить с ней: не бросать слова, надеясь, что они найдут цель, а именно говорить. И она бы улыбалась ему своей странной улыбкой. Но это всё не более чем мальчишеские желания. А он давно вырос, и стоит себе запретить думать о таком. Леви бы забылся: дел много, можно найти себя то в изрядно осточертевших бумагах, то в уборке кабинета. Ему всегда бы нашлось чем заняться. Но вдруг раздался новый звук — столь же непривычный, как и смех. Лёгкие хлопки по каменному полу. Леви поморщился. Встал. «Если эта мелочь решила тут игры устроить, выпорю. Дважды». Он решительно вышел из комнаты и тут же замер.       Пробегая мимо его комнаты, Элиот чуть сбавила ход. Не хотелось бы, чтобы капрал увидел её в одной рубашке. Что было ей делать, если после всех объятий, поздравлений и массы волнения она вспотела и решила хоть немного освежиться. Умывальник был на их этаже, а ребята как раз отправились на тренировку. Опасность встретить кого-то была практически нулевая. Но кто же мог подумать, что он сейчас в спальне, словно зверь в засаде? Она открыла дверь и встала за ней, прячась от него. — Что ты творишь? — нахмурился капрал. — Отвернись. Я раздета. — Элиот, ты бегала в таком виде по коридору. — Я хотела умыться, и там было темно, — напомнила она, — а тут свечи. Ты можешь подождать, — бросила Элиот, не раздумывая. — Я оденусь, и мы пойдём на ужин. Слово «вместе» повисло в воздухе, словно на верёвке, встало между ними. Они дышали им, вдыхая по букве. — Ты можешь отойти, чтобы я зашла к себе? — Не могу, — Леви скрестил руки на груди, выжидающе посмотрел на неё. — Я лучше подожду. Она немедленно вспыхнула и уставилась на него, желая высказать, что думает про этого наглого человека, но, взглянув ему в лицо, смогла лишь вздохнуть. Слова терялись во рту, разбивались о зубы как о скалы. Элиот опустила голову вниз, прячась за тонкими прядками волос. Она отошла от двери, стыдливо прижимая руки к белой рубашке. Пальцы нервно крутили шёлковые завязки на груди. Шаг дался ей трудно, серые глаза будто гипнотизировали, и всё тело каменело. И стоило ей двинуться, как он резко оторвался от стены и подошёл ближе. Все слова и звуки, что царили в воздухе, разбились и эхом рассыпались по коридору. Её глаза расширились от страха и удивления, когда Леви встал так близко, что Элиот становилась не собой, а лишь частью его, продолжением, другой частью, отголоском. Но уж точно не собой. Его запах накрывал её с головой, как покрывало, стало трудно дышать, пришлось открыть рот, и ловить крохи воздуха. Жалкие попытки. Элиот ощутила, как защипало в глазах, а пальцы онемели. Он молчал. И молчание его было слишком тяжёлым. Элиот облизнула губы, задержала дыхание и решительно отвернулась, мечтая, как можно скорее оказаться в комнате.       Леви устал. Он видел себя со стороны — картина довольно печальная. Но не стереть, не исправить. Вот он, герой, легенда – смех да и только, выжидает девицу в коридоре, как глупый подросток. Таращится на неё, пытаясь найти в ней что-то такое... Что-то подобное ответу, а в ней ничего и нет. Но почему он так ждал её... словно всё, что было, слилось в одну реку, превратившись в единый поток, и все вопросы стали искать ответ. И почему-то ответом была она. Леви, видимо, сошёл с ума. Нет ни прошлого — память бьёт его по щекам, кричит; нет ни настоящего — долг смотрит на него, как на последнего дурака; нет ни будущего — смерть караулит его, как родного сына. Есть лишь Элиот. Он выставил руку вперёд, прижав её к двери, и Элиот, оказавшись в ловушке, немедленно произнесла: — Леви, пожалуйста. Сейчас не время. — Для нас, — тихо сказал он. — Время не наступит никогда. И Элиот повернулась, желая убедить его, что всё иначе. Явно не так. Они должны подождать. Он должен. Она будет готова ко всему. Но вот сейчас нельзя. Сейчас не время. Слишком много сомнений, слишком тяжко где-то внутри. Но даже минуты различны. Люди верят в завтра, солдаты Разведки — нет. Это для неё — вечное потом, где светлое поле и бескрайняя надежда. У него лишь сегодня. Леви ставил на кон всё, что смел. Но никогда прежде не желал так сильно награды. — Леви… Ветер за крохотным окном ревёт неистово — осень наступила и властно, словно царица, облачённая в золото, вступила в свои права. Элиот вдруг стало страшно, что в ней сейчас таится только одна тоска. Эти чувства, что она держит в руке, как мотылька, так хрупки и сложны, что хочется быстрее выпустить их. Она не готова. Она напугана. — Ты не знаешь, что делаешь. — Я знаю, — упрямство сталкивается с её страхом, разбивая его, словно вазу из хрусталя. — Но решай ты. И он отступил, решив, что выбор снова должен быть за ней. Потому что их двое и они часть этой игры. Не будет ни победителей, ни проигравших. Леви знал, что ждать больше не сможет, но и лишать её выбора он бы не посмел. Ощутив свободу, Элиот спешно вытерла влажный лоб, попыталась найти ниточку, чтобы спастись из этой ямы, полной страха и отчаяния. Но вот он оказывается слишком далеко — теперь же каждый шаг кажется ей километрами, и что-то внутри больно пожирает её. Тысяча сердец. Тысяча слов, что ещё не придуманы. Элиот закрыла глаза, вздохнула, желая стать сильнее, будто в самом пространстве была отвага, и протянула руки к нему. Леви почувствовал, как её холодные руки коснулись его. Время будет идти всегда, как бы они ни просили его подождать. Время не излечит и не поможет. Но они точно знали, что его всегда будет слишком мало. Леви всё ещё ждал, смотря на пустоту перед собой. В коридоре темно. Ему это нравится. Она потянулась к нему и мягко, как если бы её поцелуй мог доставить ему боль, прикоснулась губами к основанию его шеи. Застыла, чувствуя губами его кожу, затем с тяжелым вздохом отпряла. — Леви, — позвала Элиот. Он прекрасно знал, что будет сейчас. Он уже знал этот тон у женщин. Так произносила его имя Ханджи, когда говорила с ним о ноге. Так звала Петра, когда просила его беречь себя. Только вот Элиот редко бывает столь вкрадчива, она вообще, казалось, не умеет быть мягкой. Дикий цветок, ей-богу. Он прекрасно понимал, что она скажет и как это будет больно бить в сердце. Но оттолкнуть её он не мог. Леви никогда не умолял, но вот она отойдёт от него – и он потеряет всякую гордость. Она протянула руку и мягко коснулась его волос. Короткая щетина колола ладонь. Он замер, будто привыкая к проявлению нежности. — Я боюсь, но вот я, здесь, с тобой. Я с тобой, Леви. И ему внезапно почудилось, что спина приняла резкий удар – словно мечом наотмашь, легкие высвободили весь кислород, стало невозможно душно, а он сам стремительно летит вниз. Коридор стал слишком мрачным, стены давили, сжимались. Элиот вошла в эту тьму, забыв, кто она и кем была пару минут назад. Она не может ничего понять, она и не знала, кто он. Что она могла знать? Он храбрый воин, некто, сравнимый с ветром. Она не говорила с ним о прошлом и никогда не осмелится заговорить о будущем. Но если есть в мире место, где она бы хотела быть сейчас, то вот оно. Элиот ощутила, как её глаза стали мокрыми. — Но и ты, прошу, будь... — Элиот мгновенно обошла его, решительно встав напротив, чтобы смотреть прямо в лицо. Леви почувствовал, как сердце замерло, когда вместо пустоты, он увидел Элиот. — Будь моим. Он усмехнулся, поражённый её отвагой. О, слова её – стрелы. — Хайман, — сказал Леви, решив скорее прекратить всё это, ибо больше он бы точно не вынес. Пальцы невольно коснулись её лица. Он увидел, как она замерла, то ли напуганная, то ли, как и он, усталая. Как Леви и думал, её кожа мягкая; он посмотрел ей в глаза, и всё стало ясно, мысли выстроились в одну строчку, и отступать он больше не хотел. — Не смей реветь. И она улыбнулась ему — привычно криво, глупо, пугающе. Но отчего-то стало так тепло. Он, дурак, кажется, этого не заслужил. Его рука утонула в её волосах, которые оказались жёсткими и густыми, как тонкая трава на лугу, и когда он оказался ближе, то понял, что и пахли они так же. Элиот дрожала, но смотрела на него, почти не моргая. И Леви уже точно знал, что она бесстрашна.       А спустя миг Леви уже знал и другое: жизнь ничего не даёт просто так, и за всё – несомненно, за всё – надо сражаться. Горе не может длиться вечно, но оно и никогда не сможет навсегда остаться среди воспоминаний. Надо просто жить дальше. И время бьёт каждого, но Леви вдруг понял, что если он жив, то значит, где-то кому-то это было нужно. И лучшее доказательство существования счастья в этом тёмном, как гнилой плод, мире – это запах Элиот. Ну а вкус пройденной боли, запоздалой радости и окончания внутренней борьбы – это её мягкие губы.