Чужие тайны.

      Аккуратная фигурка лесной лани среди старого пыльного хлама выглядела явно неуместной. И кто её, латунную, поставил сюда? На полках, где стояли рваные тетради, потрёпанные книги и рисунки, краски на которых почти обесцветились, эта статуэтка казалась совершенно лишней. Рико провела рукой по ней, осторожно смахнув пыль. Хотелось быстро схватить и засунуть в карман, пока пьяный хозяин дома спит. Но она всё же была довольно честной женщиной. Да и этот старый пьяница был хорошим человеком — недаром же дал ей кров, когда всё это началось. Она здесь уже два дня, хотя казалось намного больше. Когда начальство отправило её в Каранес, Рико понятия не имела, что задание выльется вот в этот мрак: квартира, где пахнет спиртным, да пыль на полках. А она терпеть не могла беспорядок, а на пыль у неё была жуткая аллергия. Но выхода не было: гостиницу закрыли, а горожане отказывались брать к себе постояльцев. Нашёлся один — спящий сейчас пьянчуга, который встретился ей в местном кабаке. Пить там она, конечно, не собиралась, а хотела лишь навести справки и узнать, где ей можно провести хотя бы пару ночей. Что касается того задания, то оно так и осталось незавершённым, опять же по причине тотальной необщительности городских. Но сейчас Рико понимала, что это не лучшее для задания время, и надо бы скорее вернуться в Трост. Пока не поздно.       Она поставила статуэтку на место, накинула на плечи куртку и вышла на улицу. Никого. Эта тишина уже стала привычной. И это пугало Рико. Она подняла лицо, пытаясь рассмотреть солнце, но кружащие вороны мешали что-либо рассмотреть. Но сейчас явно больше, чем полдень, и можно снова попытать счастья в городском совете. Когда она прибыла сюда, оттуда её выгнали, несмотря на кучу документов с печатями; даже письмо Пиксиса оказалось для них клочком ненужной бумаги. «Девушка, у нас свои проблемы, нам не до вас!» — кричали они, прогоняя её прочь. Можно было бы послушать их, немедленно сесть на коня да ускакать прочь, но Рико была не такой. Исполнительностью она всегда славилась. Рико уже была готова направиться к городской ратуше, как расслышала звонкие голоса стражи. Прислушалась. — Нет, нет и нет! Пропустить вас мы не можем. — На каком основании? Рико вздрогнула. Она, несомненно, знала обладателя этого голоса, но не могла поверить, что он здесь, развернулась на каблуках и побежала в сторону ворот. Всего несколько метров, лишь надо за угол завернуть. Обежав дом, она едва не влетела в высокую фигуру Ханджи Зоэ. — О, — только и успел сказать полицейский. Ханджи удивлённо посмотрела на Рико, но ничего не сказала. — Что за дерьмо у вас тут, господа, творится? — она схватила полицейского за локоть, подтащила к себе. — Я ж, понимаешь ли, старше тебя по званию, хоть мы и служим в разных силах, но... — Я понимаю, майор, но мне приказали... Рико вздохнула. — Здесь горячка, майор Ханджи. Двадцать человек мертвы, ходит слух, что далеко не все похоронены. — О, как, — Леви посмотрел на неё. — Рико Брценска... а ты что здесь забыла? — Приказ Пиксиса. Но это другая история. И она не касается Разведлегиона. — И почему ты не вернулась? — Не смею. Задание не выполнено. — Дура, — невольно прошипел Леви. — Подохнешь же. — Леви, — качнул головой Майк. — Не надо. Капрал лишь кивнул и, натянув поводья, приказал своему коню отступить назад. Дышать этим запахом смерти он больше не желал. — Надо возвращаться в Трост. Власти должны принять какие-то меры, пока болезнь не добралась до других городов. Он не дождался ответа и поскакал прочь. Ощущая, как чужие взгляды прожигали ему спину и как нахмурилась Зоэ, смотря на него. Горячка? Леви помнил, как она жестока. Помнил... и ему этого хватало.       В подземелье болели часто и много. Иногда не смертельно. Леви повезло: он с детства, несмотря на невысокий рост и худобу, отличался поразительно крепким здоровьем. Он даже и не помнил, когда в последний раз простывал. Человек, воспитавший его, усмехаясь, говорил, что Леви сам как инфекция и ничто к нему не пристаёт. И стоило гриппу спуститься к ним благодаря торгашам, что могли перемещаться между двумя людскими мирами, как вмиг слегла добрая половина подземелья. Леви же даже не думал, что его настигнет болезнь. Он не казался себе самоуверенным, просто страх перед болезнью был куда меньше страха сгинуть в этой мусорке. Он выходил из своего жилья, бродил среди опустелых улиц. Смотря на него, Изабель делала то же самое, восхищённо рассказывая всем, что они-то точно переживут эпидемию. Однажды она вернулась к ним в квартирку, кашляя и жалуясь на боли в голове. Леви благодарил разум за один простой трюк: сильные переживания смывают то, что было до них. Иначе он бы часто просыпался в ночи, видя бледную, как лист бумаги, Изабель, её метания по кровати в беспамятстве и стоны. Титана можно убить, вирус — нет. Леви это хорошо знал. И не желал более смотреть в глаза эпидемии. Если в Каранесе свирепствует горячка, то надо немедленно потребовать властей направить сюда лучших медиков. Отсюда до Троста всего ничего... Любой путник, любой торговец... Чёрт. Леви прекрасно понимал, как мало времени понадобится болезни, чтобы пробраться из одного города в другой. А ещё он понимал, как слаба Элиот, и гнал коня всё быстрее и быстрее. — У города мы встретили Рико Брценска, — сказал он, подъезжая к остальным. Микаса немедленно подняла на него глаза. — Это та, что давала показания против Эрена? — Она сообщила нам, что в Каранесе горячка. — Что?.. — и без того округлые глаза Конни удивлённо расширились. — Но, сэр, этого не может быть! Почему в Тросте ничего не знают?! — Хотел бы и я знать. Возвращаемся в Трост немедленно. Майк и Зоэ догонят. Он говорил быстро, почти не смотря на солдат. Не повышая голоса и не выражая эмоций. Это были сухие приказы, и они давали всем ясно понять, что любые вопросы будут пересекаться на корню. Эрен уже видел такого капрала — там, в Лесу Гигантских деревьев, и не смел возражать. Он увидел, как Жан раскрыл рот, но дёрнул того за рукав и покачал головой. — Чего?! — нахмурился Кирштейн. — Просто делай так, как скажет капрал. — Да я просто хотел спросить! — Не спрашивай, — прошипел Эрен. Ему тоже хотелось многое спросить. Например, почему Леви не хочет ждать остальных и нормально ли так прерывать их миссию? Да и всё-таки почему про болезнь в Каранесе никто не знал? От мыслей его отвлёк сам капрал, который вдруг оказался близко. — Слушай, Эрен... — Да, сэр? Леви поморщился: конечно, самое время для церемоний, ещё бы, сидя в седле, честь отдал. — Как думаешь, что происходит? «Как думаешь, кто враг?» Эрен вздрогнул. — Вероятно, это совпадение. — Я тоже предполагаю, что мы случайным образом оказались здесь в момент болезни. Но что насчёт титанов? — Я не знаю, сэр. Не могли же они из воздуха взяться? — Не могли. Леви огляделся: все, кто ехал с ними, напряглись, вслушиваясь в разговор. Он ухмыльнулся. Нашли, чёрт подери, клуб по интересам. — Ладно, есть иные версии? — Те титаны такие же, как и Эрен, — задумчиво произнесла Криста. Имир засмеялась. — Хорошо, — кивнул Леви. — Что-то ещё? Все молчали, напряжённо смотря друг на друга. Леви покачал головой: кажется, без очкастой и блондина здесь не слишком любили думать и рассуждать.

***

      Рука всё ещё сжимала револьвер — совсем новый, ранее не пользованный. Револьвер, на котором и пылинки-то нет. Армин его прочищал каждый день, стирал каждое пятнышко. Аккуратно укладывал на ночь в ящик тумбы и забирал с собой перед вылазкой. Оружие против титана — пустой звук, но вот в Легионе все таскали с собой огневое. Никто не знал зачем, ветераны отмахивались, когда им задавали вопросы. И Армин никогда не думал, что новенький револьвер ему пригодится. Ошибся. Он опустил руку, которая напоминала камень — почти не шевелилась и была неподъёмной. Заморгал часто-часто, пытаясь сфокусироваться, но перед глазами всё плыло. Армин ведь и не понял, как всё вышло: на автомате достал оружие, нажал на курок. Даже пальцы не дрожали. Тогда. Он открыл рот. Лёгкие изнывали, желая получить хоть немного воздуха, но вокруг появился вакуум. И Армин лишь шевелил губами, как рыба, выброшенная на берег.       Кто-то схватил его за плечи, тряхнул и потащил в сторону. Каким-то чудом Армин опомнился, вспомнил про своего коня и спохватился — да как, мать вашу, он оказался на земле?! Но его тащили, почти волокли, что-то кричали в самые уши, хлестали по щекам. Откуда-то доносилось его имя. «Армин». Пальцы крепко сжимали револьвер, и он стал продолжением руки солдата. Армин посмотрел на оружие, и оно показалось ему алым. Он поднял глаза. Губы едва слушались его, зубы стучали, как от сильного холода. Голос снова позвал его. А потом его кто-то обнял. Жёсткие белые волосы неприятно кололи лицо и весьма навязчиво лезли в полуоткрытый рот. Армин невольно вытер губы ладонью, и револьвер упал на асфальт, произведя удар грома. — Я... — Армин зажмурился. — Я убил её? — Да, — ответил голос. И его обняли крепче. Он вздрогнул, уткнулся лицом в плечо обнимающего. Белые волосы лезли ему в глаза. Армин вспомнил. Армин узнал. — Элиот, это ты? Человек тоже вздрогнул, но иначе, словно скинул с себя тяжкий груз. Отстранился, и Армин ощутил гнетущую пустоту, что пришла вместе с холодом. — Нам надо идти. Кто-то уже вызвал Полицию. — Я убил её? Элиот взяла его за руку. Это прикосновение показалось ему совершенно особенным. Верёвка утопленнику — не иначе. Он крепко сжал её ладонь, присел, поднимая с земли револьвер. Сознание медленно возвращалось, а мозг требовал от него придти в себя и начать думать. Согласно приказу, Армин должен защитить Элиот — так он это и сделал. Солдат обязан слушать приказ. Обязан его исполнить любым путём, иногда самым кошмарным. Армин понимал это и даже мог принять этот простой постулат. Но руки всё ещё дрожали. — Я убил её? Убил?! Элиот резко остановилась. Крепче сжала его руку, дрожащую, как тонкая ветка осины при урагане, выпалила, не обернувшись: — Прекрати! — Прости, прости, — залепетал он, — у меня не было выхода: она доставала пистолет. — Всё нормально. Мы придём в Штаб, и нам помогут. — А где Луи? — Какой Луи? — Мой конь. Армин оглянулся, будто ожидая, что конь будет идти за ними. Но никого не было. Ни коня, ни Полиции, ни призрака Саурель. — Мы найдём его потом, — Элиот не смотрела на него. И Армин, медленно приходя в себя, заметил это. Он не хотел ничего спрашивать, только держал её за руку и шёл за ней. Элиот чувствовала его пальцы, влажную ладонь и взгляд на своей спине. Иногда, когда он начинал нервно трясти рукой и как-то пугающе вздыхать, ей очень хотелось посмотреть на него. Но единственное, что Элиот могла бы тогда сказать, — это: «ты убил единственного человека, что хоть что-то знал».

***

      Эрвин в который раз осмотрел лица присутствующих и снова ощутил лёгкое смятение. То ли он давно не выходил за Стены, то ли действительно творилось нечто-то странное. Мир сам был странным — это он понял давно, а принять так и не смог. А пора бы. И дело не в возрасте и не в том, сколько всего он, командор, видел. А в характере, что позволяет изначально рассмотреть все ошибки, пробоины этого мира, смотреть на него совершенно с другого угла. Эрвин обладал этим талантом с самого детства. Обладать-то обладал, а вот справиться порой с ним не мог. Подчинённым повода в себе сомневаться он не давал, а вот сам периодически допускал мысль о том, что когда-нибудь вся эта бравада, столкнувшись с дьявольским оскалом мира, разобьётся на тысячи осколков. Мир, конечно, та ещё помойка, которою надо немедленно вычищать, но и Эрвин не ангел. И он прекрасно это понимал. И были редкие моменты, когда всякое понимание оборачивалось к нему спиной, заставляя поражаться. Например, вот сейчас, когда к нему в кабинет одновременно заявилась куча народу. Совершенно разного народу. Трудно пытаться слушать возмущённые возгласы Ханджи, гневные речи Доука — спрашивать, что он вообще тут забыл, Эрвин не стал, различать тихий, но весьма внятный рапорт Арлерта. А ещё, разумеется, ловить уничтожающий взгляд капрала и гадать, как ещё тут все живы. Больше всего напрягала Хайман, которая, по сути, была здесь столь же лишней, как и Нил, но, судя по её виду, девушка уходить не собиралась. Бросала умоляющие взгляды на командора, пыталась слиться со стеной. Эрвин взмахнул рукой, желая прекратить весь этот балаган. Первым отреагировал Леви: молча сел на диван, вытянув ноги. Доук громко фыркнул. — Если вас не затруднит, — спокойно произнёс Эрвин. — По очереди. Ханджи, ты первая. — Хорошо, хорошо... — она опустила руки на стол и, уперевшись, посмотрела ему в глаза.       Зоэ говорила недолго, но ничего не упустила. Она рассказала, как ночью они встретили титанов, как переночевали в старом замке и днём обследовали Стену до самого Каранеса. Майор не упускала деталей, расписывая каждую мелочь, но убирала всё лишнее и не позволяла Доуку узнать что-то, касающееся исключительно Легиона. Простой устный доклад, в котором не было ничего сакрального, но в тоже время его было полезно слушать. Когда она закончила, Эрвин лишь кивнул. Да, он и раньше думал, что всё это лишь приманка и никакой дыры нет. Но ведь титаны были, значит, это могла быть и не игра. Что если сейчас Разведка только выполнила свою работу? Элиот закашляла, ненароком привлекая к себе внимание присутствующих. Эрвин медленно прикрыл глаза. Хайман, которая, судя по всему, могла быть целью, ради чего их и отвлекли, в полном порядке. Выходит, они обыграли врага? Или же действительно у них не к месту разыгралась паранойя и всё происшедшее в рамках их обязанностей? — Эй, — окликнул Ханджи капрал, — расскажи ещё про Каранес. — Да, Эрвин, — Зоэ сложила руки на груди, и командор внутренне напрягся. Он привык к своим подчинённым, практически изучил их, и вот этот жест он не любил катастрофически. Ханджи делала так, только когда волновалась. Он, конечно, давно привык к тому, что майор разве что немой безумной не называет. Хотя сам считал её наиумнейшей женщиной — но грань была слишком тонка, а Ханджи порой выдавала просто сумасшедшие идеи. Но, как ни крути, волнение было ей присуще только одно — дрожь в руках перед новым экспериментом. — В Каранесе горячка. Мы встретили Рико, и она нам рассказала. — Я хотел привезти Рико сюда, — подал голос Майк, — но сам знаешь, эта женщина поразительно ответственна и упряма. Говорит про приказ Пиксиса... Доук усмехнулся. — Этот старик совсем своих женщин не бережёт. — Однако возможность эпидемии меня волнует сильнее лидерских качеств командора Пиксиса, — прервал его Смит. — Майк, поезжай немедленно к губернатору и доложи ему всё. — Будет сделано, — Захариус отдал честь, скорее подчиняясь привычке, а не уставу, и вышел.       Эрвин заметил, как всё сильнее срастается со стеной Элиот и как мрачнеет Армин. Его речь Смит, к своему сожалению, не слышал: здесь было слишком шумно. Прогнать этих двоих сейчас было, конечно, здравым решением, но что-то подсказывало Эрвину, что лучше вначале избавиться от Доука. Он посмотрел на главу Полиции и сухо произнёс: — Давай без лишнего, Нил. Что стряслось? — Есть подозрения, Эрвин, — тем же тоном ответили ему, — что в убийстве губернатора замешан капрал и... — Что, блядь? — спросил Леви, приподнимаясь. Эрвин бросил на него свирепый взгляд, заставляя оставаться на месте. Хотя было очевидно, что Леви бросаться убивать Доука не собирался, да и излишней агрессивностью он никогда не славился. — Чем вызваны ваши подозрения? — Его видели входящим в кабинет... Его и госпожу Хайман. Доук оглянулся и кивнул Элиот. Назвать этот жест приветливым вряд ли бы кто-то смог. Элиот пожалела, что не может окончательно стать частью стены. — Тогда почему обвинения относятся только к капралу? — Обвинения, Смит? — изумился Доук. — Я только сообщил вам о наших подозрениях и хочу сказать, что капралу крайне нежелательно покидать Трост до конца расследования. — Я и не покину, — сухо произнёс Леви. — У меня нет никакого желания бродить там, где бушует эпидемия. Хотя вам я не завидую... Разве не Полиция должна стоять на страже короля и всего человечества и, разумеется, защищать от врага внутри Стен? Тень опустилась на лицо Доука. — К чему ты клонишь?.. — Я думал, это весьма очевидно. — Леви хочет сказать, что Полиция должна навести порядок в Каранесе, — быстро выпалила Ханджи. Глава Полиции слегка побледнел, но тут же взял себя в руки. Губы вытянулись тонкой линией на худощавом лице. Эрвин невольно усмехнулся. — Попрошу Разведку не лезть в наши дела. — Этого желаю и вам, командор. Нил ушёл, не попрощавшись, с трудом сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.       Когда в кабинете их осталось пятеро, Эрвин наконец-то выдохнул и услышал, как облегчённо выдохнули остальные. Элиот же, казалось, стала невидимкой. Несмотря на сильное желание узнать, что творится с этой девушкой и почему стоящий рядом с ней Арлерт весь серый и трясётся, Смит вначале обратился к Зоэ, попросив её в течение дня принести ему более полный — с картой и зарисовками — отчёт от вылазке. А ещё он ждал вписанное туда её личное, пусть и не объективное мнение. Можно ещё и Майка спросить, и Моблита. Если Зоэ может — а она точно может — стоит опросить всех, кто выходил за Стену. Надо собрать полную картину. Получив задание, Ханджи тоже ушла. И в кабинете вдруг стало ещё напряжённее. Смотреть на то, как Армин становится похожим на сухой лист, что треплет ветер, Эрвин больше не мог. — Извини, Арлерт, я прослушал, что ты мне говорил. Можешь повторить? Обычно он менее любезен, но парнишка, казалось, был готов к обмороку. Да и стоило Эрвину обратиться к нему, как голубые глаза, так похожие на глаза самого командора, странно вспыхнули и заблестели. Леви вздохнул. Смит узнал этот вздох — ещё один жест, от которого мороз по коже. Похоже, капрал что-то понял раньше его. Понял и явно разозлился. — Вы оба, кажется, вляпались в какое-то дерьмо по самые уши, верно? — Сэр... — выдавил из себя Армин. — Это исключительно моя вина. — Сомневаюсь. Ты был с Хайман. У этой особы поразительный талант провоцировать судьбу и людей. Смит покачал головой, приказывая Леви замолчать. — Итак... — Командор, — голос Армина вдруг стал ровным, будто парень за секунду смог собраться и приказал себе держаться. — Сегодня в два часа дня на улице я увидел Элиот и доктора Саурель. Последняя достала револьвер и хотела выстрелить в Эли... в Хайман. Эрвин уже тоже, как и Леви, знал, чем закончится эта история. Знал и то, почему Элиот на удивление молчалива и почему Арлерт похож на призрака. Первое убийство — это всегда трудно. И поразительно, что мальчишка держался настолько крепко. Некоторые уходили в себя на добрые несколько дней или же выглядели совсем обезумевшими. Но вероятно где-то внутри себя Армин всё прекрасно понимал и знал, что выбора-то у него и не было. — Я выстрелил дважды. Случайно. — Скажи, что Сэлин жива, — голос Леви звучал как приказ. — Нет, я проверил. — Отлично, — кивнул капрал. — Ты прибил гения медицины как раз тогда, когда появилась угроза эпидемии. Я не говорю о том, что сейчас нам бы не хотелось враждовать с Полицией. Особенно мне. — Неужели боишься? — Эрвин удивлённо посмотрел на него. — За себя — нет. Смиту уже виделось, что Элиот стала бледно-жёлтая, как и краска на стене. Мучить девушку больше не было ни желания, ни сил: сказав, что Армин может взять выходной и отоспаться, а лучше выпить чего-нибудь у Ханджи, командор отпустил рядового. Бросив печальный взгляд на Элиот, Армин покинул кабинет.       Их было трое, и Элиот прекрасно понимала, что пришла её очередь играть главную роль. Если бы Леви в кабинете не было, то, наверное, всё было проще, но он был здесь, и она ощущала, как его серые глаза сверлили в ней глубокую дыру. Он не заговорил с ней ни разу, даже не взглянул, хотя они едва не столкнулись, когда заходили сюда полчаса назад. Вначале она хотела кинуться к нему, но вовремя опомнилась. Без сомнений, капрал вряд ли был бы рад столь яркому публичному проявлению эмоций. Тем более при Доуке. Затем Элиот увидела его мрачное лицо и хмурый взгляд, обращённый к Армину. И почему-то сразу всё поняла. Леви разгадал их молчаливую загадку, услышал то, что не смог разобрать Смит. И с тех пор не смотрел на Элиот, делая вид, что её просто нет. — Армин невиновен, сэр. — Рядовой Арлерт, — голос Эрвина напоминал крепкий чай, от которого вмиг пропадала всякая слабость и трезвел ум, — исполнял приказ. Элиот опустила голову вниз. Со стеной срастись не вышло, может, красный ковёр спасёт её. — Когда ты пришла к нам, я понадеялся, что у нас взаимный договор. И что ты будешь исполнять наши условия. Странный ковёр был у командора: совсем новый, ворсинка к ворсинке. Будто никто не ходил по нему. Да и лежал он не по всему кабинету, а лишь у деревянного стола. Элиот вдруг подумала, что это специально и Эрвин обходит его, и именно поэтому ковёр кажется недавно приобретённым. — Наш договор до сих пор в силе, но... Слова, сорвавшись с губ Смита, поднимались в воздух, чтобы потом, так и не достигнув ушей Элиот, упасть на пол и стать частью ковра. — А теперь ступай и займись тем, за что тебе здесь платят. — Да. Она сама не поняла, кому ответила: главе Разведлегиона или же ковру. Вышла, так и не оторвав взгляда от пола. — И что ты собрался делать? — спросил Леви, когда дверь закрылась. Эрвин провёл ладонью по лицу, снимая невидимую маску усталости. — Попытаюсь замять дело. Я не вижу иного выхода. — О, правда? — Ты предлагаешь кого-то выдать? Скажи, кого: девушку с уникальной силой или парня с высокими аналитическими способностями? Леви встал с дивана, прошёлся к окну. На улице алел закат. Вот она – осень: дни короче, а ночи напоминают бальные платья — очаровывают красотой и кажутся невозможно длинными. Солнце укладывается на горизонт, скрыв свои золотые лучи. Словно бисер, рассыпанный по небосклону, птицы улетают на юг, причудливо крича свои песни. — Скоро октябрь. Нам пора уже выйти за Стену в полном составе. Эрвин удивлённо вскинул бровь. — Почему ты заговорил об этом сейчас? — Там творится что-то странное. Титаны не могут взяться из воздуха. Нужны люди, настоящая экспедиция, а не это дерьмо. — Понял, — кивнул Эрвин. — Разберёмся во всём этом и будем готовиться. Леви скрестил руки на груди, чувствуя, что Смит явно не эту тему хотел бы обсуждать. Но говорить сейчас о смерти губернатора и словах Доука не было никакого желания. Некоторые вещи, если о них не упоминать вслух, становятся менее значительными. Леви был сторонником сухой логики и не желал сворачивать с тропы, распыляясь по ненужным мелочам. Дела Легиона всегда на первом месте, его жизнь — эхо. Они больше ничего не сказали друг другу, и капрал вышел из кабинета, оставляя Эрвина одного. Наступила такая тишина, что казалось, никого в кабинете и не было. Только командор, его мысли и красный ковёр на полу.

***

      Элиот стояла напротив, и, выйдя, Леви столкнулся с ней лицом к лицу. Она знала, что так будет — предугадала, пошла на риск. А ещё она знала, что он сильнее её в разы, в сотню раз, сильнее во всех смыслах. И когда серые глаза столкнулись с карими, сталь укротила тёмный янтарь, заставив его подчиниться. Элиот тяжело вздохнула, опустив взгляд, признавая поражение. — «Тебе придётся найти самое безопасное место», — прошептал Леви, хватая Элиот за руку. — Что в этой фразе тебе показалось непонятным? Он потянул её к себе и сразу же слегка приподнял, прижав к стене. Элиот ахнула, ощутив, как его сильные руки, сжали её плечи, наверняка оставляя синяки. — Леви, мне больно... — Я спрашиваю: что в этой фразе тебе показалось непонятным? — Ничего! Капрал поморщился. Впервые за время их знакомства она казалась действительно напуганной. Он слегка разжал руки, опуская её вниз. Элиот, судорожно вздохнув, сползла по стене. Ей хотелось немедленно уйти, но он упёрся рукой в стену прямо напротив её лица, перекрывая любую возможность к отходу. — С каких пор «безопасное место» — рядом с Саурель? — Сэлин мертва, — заметила Элиот. — Армин убил вашего гения интриг. — Ага. Проблемы с Полицией тоже Армин решит? — Будто это первый убитый полицейский... — Это, Хайман, — его пальцы коснулись её лица, обхватили подбородок, — иной уровень. А он успел уже забыть, словно не два дня прошло, а вечность, как нежна её кожа и как приятно её ощущать под своими пальцами. Леви приказал самому себе успокоиться, а лучше вообще выдохнуть. Сердце рассмеялось в голос. — Прости, — тихо произнесла Элиот. — Есть вещи, в которых мне надо разобраться самой. — Что, разобралась? — Отчасти, — вдруг усмехнулась она. — И вообще, — карие глаза сверкнули совсем не по-доброму. — Я скучала. Он резко отошёл от стены, и Элиот едва не упала, потеряв равновесие. Выпрямившись, она бросила на него гневный взгляд. — Что? — усмехнулся капрал. — И не смотри на меня так. У тебя сегодня много работы. Пока я поднимался наверх, заметил, какие пыльные внизу шторы. — Хорошо, — обречённо вздохнула девушка, — я всё уберу. Что-то ещё? Он хотел сказать, что она дура. Ужасная дура. И будь она рядовым членом Легиона, то он бы её непременно наказал. Но всё было не так. — Нет, можешь идти. То, что он был разозлён, Элиот видела и прекрасно его понимала. Леви ясно дал понять, что ей надо держаться крайне осторожно, а она опять его не послушалась и опять влезла, куда не стоило. Но ей-то казалось, что игра стоит свеч. Да и сейчас Элиот ни капли не жалела о содеянном. Это была не та ситуация, в которой у неё было много вариантов. На кону стояло слишком многое — целая жизнь, и Элиот сделала свой ход. Леви, если он не в силах принять тот факт, что Элиот полностью свободна и может не подчиняться его воле, может и дальше питаться иллюзиями. Она ощутила, как внутри что-то вспыхнуло, придав ей уверенности, и Эл, вскинув голову, прошла мимо него. Леви ничего не сказал.

***

      Армин послушался командора и отправился к Ханджи. Пока та писала отчёт о вылазке, он пил что-то тёплое и явно креплёное из её запасов. С каждым глотком руки дрожали всё меньше. Когда в металлической кружке почти ничего не осталось, пришли Жан и Саша. Молча сели на кушетку. Армин прекрасно понимал, зачем они пришли: слишком ярко сияли карие глаза Браус, слишком отчаянно Жан пытался выглядеть непринуждённо. Зоэ дописала первую страницу, отодвинула от себя бумагу и тоже посмотрела на Армина. От взгляда майора стало явно не по себе, но парень лишь сильнее уткнулся в кружку. — Ладно-ладно, — махнула на него Саша. — Мы не настаиваем. Но если ты хочешь поговорить... — Особо не о чем, — пожал плечами Армин. — Она хотела выстрелить в Эл, и я... я даже не знаю, как сам нажал на курок. Он медленно прикрыл глаза. Всё было как в тумане, а ведь прошло всего несколько часов. Может, однажды он забудет тот миг... Хотя Армин прекрасно понимал, что это лишь глупый самообман.

***

      Ясно. Ясно, откуда пришло это чувство собственной пустоты. Видно, всё это время она отчаянно пыталась казаться важнее, больше, сильнее. Упрямо навёрстывая упущенные годы. И вот – расписалась в собственной никчёмности. Там, в коридоре, когда Леви прижал её к стене, она явно видела в его глазах лишь гнев. И никакой привязанности. Чёрт возьми, никакой привязанности. Это, наверное, Элиот сама всё выдумала: и терпкое чувство внутри, которое они разделили, и глупую веру во что-то. А он же, в свою очередь, абсолютно ничего не питал. Так ей и надо.       Элиот расстегнула маленькие пуговки рубашки, бросила её на деревянный стул. Затем за рубашкой последовали юбка и чулки; последние, правда, разлетелись в разные стороны. Бельё Элиот аккуратно сложила на небольшом комоде, где обычно лежали расчёски да зеркала. Дверная ручка щёлкнула, и вошла Криста. Когда их взгляды встретились, рядовая вмиг зарделась. — О, прости, — выпалила она. — Ты надолго? — Минут десять, — Элиот и не думала прикрываться. — Я скажу тебе, когда освобожу. Криста кивнула и вышла. Перед тем как закрыть дверь, она посоветовала взять с полочки ключ, а то мало ли кто придёт. Но Элиот лишь улыбнулась. Войти мог только кто-то из девушек, а странно смущаться другой женщины. Будто тела могут быть чем-то зазорным. Элиот окунула руку в горячую воду, ощущая, как по коже побежали мурашки, а где-то в районе сердца стало щекотно. Привыкнув к температуре, Элиот облокотилась о край ванны и залезла в воду полностью. Белая, кое-где с облупленной краской, слегка проржавевшая у слива ванная была просто огромной. Это была одна из трёх ванн, что находились в Штабе, и единственная, работающая круглый год. И так уж случилось, что она служила именно в женской умывальне.       Элиот прижалась к холодной спинке, блаженно прикрыв глаза. Тело, радуясь горячей воде, расслаблялось, а вот мысли из головы совсем не хотели уходить. Даже закрыв глаза, Элиот видела лишь Леви и его взор. Никакой привязанности. Быть может, она такая самонадеянная дурочка, что решила — у них что-то может быть. А он, слепец, ничего не видит и не понимает. И... чёрт. Элиот невольно ударила рукой по воде. Да как он смеет?! Все её слова, действия – всё, что она делает, это ведь ради того, чтобы они могли быть вместе. Пара мгновений, переполненных верой. Разве этого мало? Леви злился так, будто Саурель – желаемая компания, и Элиот — кролик, что прибежал в логово врага. Она же не хотела... И как она тосковала по нему, когда он был на вылазке. Ни по кому прежде она так не тосковала. Элиот порой даже думала, что не умеет тосковать, кусать губы, смотреть в окно, ожидая. Но вот он появился в её жизни, и она считала секунды, в которых его не было. У Леви всё явно было иначе: ошибка, дрогнувшее сердце – и вот он несёт плату. Эмоция, которая ещё спросит с него. В определённый миг лишнее чувство может заставить руку дрогнуть. Леви это прекрасно понимал. А Элиот понимала его. Но для неё всё было проще: за счастье надо сражаться, и все пути хороши. Леви сражается там, за Стеной, его битва — кромешный ад. Она же смеет только вынюхивать, угадывать, взламывать чужие тайны. И как он не понимает, что общение с Саурель — не её прихоть, а шаг к тому, чтоб они могли быть вместе? Элиот поморщилась, опустившись в воду поглубже. Капрал, конечно, не дурак, но явно не отличается от тех мужчин, что желают всё держать под контролем. А Элиот, что выросла рядом с отцом-тираном, это терпеть не могла.       Вода стала стремительно остывать, и Элиот уже чувствовала лёгкий озноб. Слегка приподнявшись, она потянулась за полотенцем, но рука дрогнула. Ахнув, девушка откинулась назад, и поскользнувшись, упала в воду. Голубые руки подхватили её и потянули на дно, радуясь своей гостье. Ощущая лишь боль в спине и жжение в горле, Элиот лежала в ванне, смотря на блеклый свет сквозь поверхность воды. Острая резь в глазу — стекла насыпали, и она опомнилась. Взмахнула рукой, пытаясь подняться, но бортик ванны был слишком скользкий, и руки просто скатывались вниз, обратно в воду. Свет играл в волнах, и Элиот видела яркие блики, вспышки. А затем, устало закрывая глаза, увидела тёмный силуэт.       Леви ещё сам не понял, как оказался в ванной комнате. Вначале он обсудил с Ханджи их поход, обратив внимание на всё ещё бледного Арлерта, бросил ему несколько слов. По пути из кабинета майора ему встретилась Криста, которая бурчала про себя что-то типа: «Эли могла бы быть более скромной...» Проверив посты дежуривших, Леви был готов распрощаться с ежедневной работой и вернуться к себе в кабинет, чтобы выпить пару чашек прекрасного чая. Но, наверное, судьба снова играла с ним. Иначе как назвать причину того, что он вдруг оказался возле умывальни? В другой раз капрал, несомненно бы опомнившись, прошёл бы мимо. Вдруг раздался приглушённый вскрик, и Леви тут же распахнул дверь, входя в помещение.       Первое, что он увидел — руки, которые царапали борт ванны, а затем снова падали вниз. Леви чертыхнулся, ринулся к ванне. — Ты что творишь, дура? Тонуть собралась? — прокричал он, вытаскивая Элиот из воды. Она резко вздохнула и тут же закашлялась, отчаянно цепляясь за его руки. Тело было невероятно холодным, и ему пришлось прижать её к себе, обнимая. — И как ты умудрилась? — Я не планировала, — засмеялась Элиот, сплёвывая воду. — Это случайно. От его рук исходило лёгкое тепло, и Элиот медленно согревалась. Когда сердце стало биться ровнее, а дрожь ушла, Элиот опомнилась. Она опустила руку на грудь Леви, слегка отодвигая его. Наклонила голову вниз, утыкаясь ему в плечо. — Я это... голая. — Я заметил, — усмехнулся Леви. — До меня дошёл слух, что ты не особо скромна. Элиот рассмеялась, покраснев. — Ты злишься? — Я совру, если скажу, что нет. Она хотела немедленно обидеться и отвернуться, но его руки были такими тёплыми, и пах он так прекрасно, что Элиот могла лишь сильнее прижаться к нему. Леви поднёс руку к её голове, и осторожно коснулся волос. — Ты должна одеться, пока нас никто не застал. Девушка тихо усмехнулась. Смех вышел приглушённый из-за того, что она всё ещё утыкалась ему в плечо. — Криста хотела искупаться... Леви приподнял её, вытаскивая из ванны. Опустил на каменный пол. Невольно окинув Эл взглядом, он заметил, как сильно торчат её рёбра. «Того, кто ляжет с ней в постель, ждут не изгибы, а углы». Поморщился, сам не понимая, с чего вдруг ему в голову лезут такие мысли. Это наверняка усталость после вылазки — он ещё совсем не отдохнул, голова забита слишком разными мыслями.

***

      Элиот скинула с себя юбку, расстегнула рубашку. Легла на кровать, свесив ноги, чтобы сапоги не пачкали постель. Кожа горела, помня тепло его тела и стыд от того, что он видит её голой. Элиот зажмурилась, пытаясь вспомнить, как это было, воссоздать картинку. Перепуганная там, в ванне, она почти ничего не понимала. Ей захотелось немедленно пойти к Эрне, всё рассказать. Элиот вскочила на ноги и стала мерить шагами комнату. Пять шагов от двери до окна и обратно. Иногда она замирала у окна и смотрела во двор. Там тренировались Жан и Конни. Элиот видела, как сверкали на солнце их клинки. Пять шагов от двери до окна и обратно. Она вздохнула и села прямо на пол. Прикосновения, в которых нет нежности, руки капрала на её теле. Почему это так... волнует? Элиот запустила пальцы в волосы, взлохматила их. Сейчас было бы лучше думать о Саурель и её словах. Доктор поведала об Элиот кому-то ещё, и теперь враг может оказаться прямо за углом. Но как бы Эл ни старалась сосредоточиться на правильных мыслях, всё возвращалось к произошедшему в ванне. Сердце так билось, что Элиот пришлось ударить себя по щекам. Не помогло, только лицо стало краснее. Она подползла к комоду, открыла нижний ящик. Достала вино. Некоторые, говоря, что, делая выбор, мы определяем свою судьбу, правы. Когда Элиот решила, что теперь её судьба пересекается с Леви и отошла от матери, она встала на путь, который и привёл её сюда. Она вытащила деревянную пробку, окунула палец в бутылку. Наверное, нельзя зависнуть на месте. Всё должно развиваться, идти вперёд, приносить новое. Она и Леви не могут всегда стоять в этой точке. Элиот облизнула палец, поморщившись. Вино было приторно сладким. Что есть свобода, если не возможность самому решать? Элиот долго тащила себя по этой жизни, свято надеясь в возможное завтра. Её детство — тёмная комната, в которую лучше не заглядывать. Но сейчас — сейчас-то — она вполне себе здоровая, может быть сильнее, чем мечтала болезненной девочкой. Мама права: она должна радоваться уже потому, что у неё есть опора для веры в лучшее. Даже если крепление у этой опоры строится из частых уколов и отвратительных синяков. Некоторое время назад Элиот предала себя — отвернулась от идеалов ради веления сердца. И теперь готова грызться с самой судьбой, лишь бы не пожалеть о выборе. Она перевернула бутылку, вылив немного вина на ладонь. Смотрела на то, как стекает на пол бордовая жидкость. Провела пальцем по губам. Встала, всё ещё сжимая в руке бутылку, прошла к окну. Жан и Конни уже ушли, двор был пуст. Элиот поставила бутылку на подоконник. Кинула рубашку на кровать, стянула с себя чулки, сняла бельё. Обнажённая села на подоконник, скрестив ноги. Она опускала палец в бутылку, ощущала прохладу вина и касалась пальцем языка. Пахло ягодами. В коридоре были слышны чьи-то голоса. Дверь соседней комнаты хлопнула. Элиот прижалась лбом к стеклу. За стеной в соседней комнате гремела посуда. На улице стало почти совсем темно. Элиот спрыгнула с подоконника. Распахнула шкаф — дверца противно скрипнула — достала коричневое платье с белым верхом. Ворот был на завязках, а светлая часть почти просвечивала. Эрна говорила, что женщина должна быть словно в тумане. Ничего не видно, но ясно, что́ там – под платьем. Элиот сегодня хотела быть в тумане.       И когда ночь укрыла бархатным покрывалом Трост, окутывая его дома, площади и парки, в Штабе только начали зажигать огни. В этом была магия, когда во мраке коридоров вначале слышны были звуки шагов, а потом вспыхивал свет. Элиот смотрела на свечу, что горела у стены, отбрасывая тень на деревянную дверь. В том, что хозяин комнаты на месте, она не сомневалась. Совсем скоро все лягут спать — жизнь здесь подчинена строгой дисциплине. Отбой в десять, хоть засыпали все куда позже, мучимые то своими мыслями, то страхами перед вылазкой. Эл выучила эту жизнь, жизнь в Легионе, и почти привыкла к ней. Но сегодня... сегодня она точно не хотела спать.       Леви устало посмотрел на дверь. Громкие шаги, шуршание и вздохи были слышны уже минут пять. Пора бы уже прекратить этот цирк. Отодвинул от себя чашку, вздохнул весьма обречённо, встал из-за стола. Когда он открыл дверь, Элиот сидела на полу, подняв голову. Она ждала его. Увидев её, он лишь кивнул, отходя в сторону. Ну, мол, заходи. Я слишком долго был без тебя. Я слишком долго был один. И она входит к нему в комнату, молча закрыв дверь. Щёлкает замок. Леви дёрнул головой — ему вдруг показалось, что ворот рубашки душит его. Пару часов назад он прижимал её к себе, испуганную, мокрую, дрожащую. А сейчас — погляди — она, горделивая и упрямая, стоит подле него, и смотрит своим взглядом, от которого у многих были мурашки. Он не желал видеть, улыбается ли Элиот. Леви это прекрасно знал. И был рад. Элиот быстрым шагом пересекла комнату и подошла к нему пугающе близко — сама встрепенулась, замирая в полушаге от. Рука дрогнула, стоило ей коснуться его лица. Леви, до сих пор не привыкший ко всем этим нежностям, случайным сантиментам, едва не отшатнулся. Его ударило — меч прошёл у самого лица. А руки у Элиот прохладные. Как осина из его сна. Он помнил. Он знал.       Впервые взяв в руки оружие, он принял один простой факт: когда лишаешь кого-то жизни, ты не просто убиваешь его. Ты уничтожаешь его воспоминания, его прошлое, ты стираешь моменты, когда он впервые улыбнулся, сказал первое слово, увидел своих друзей или врагов – ты убираешь всё. Одним простым жестом ты лишаешь человека будущего, выдираешь с корнем все возможности, варианты событий. И это уже не одна история, а невероятное множество, ибо никто не знает, как много людей он встретит на своём пути. И вот взмах клинка или нажатие на курок – и целый мир перестаёт существовать. Жертва и убийца должны быть квиты: тот, кто принёс смерть, должен забыть о своих чувствах. Леви бил, убивал, мучил, разрушал — достаточный список для того, чтобы научиться искоренять всякие сантименты, не чувствуя никакой пустоты. А ещё, благо, он относился к тем людям, что легко сваливали все решения на разум, избегая влияния сердца. Но, кажется, сердце, которое не слушали больше тридцати лет, вдруг решило взять реванш. Вот оно — тотальное поражение по всем фронтам, Леви может поднять белый флаг. Сейчас сердце не просто властвовало над ним, превращая в какого-то, как он сам считал, идиота, не иначе, но и полностью затыкало доводы рассудка.       Элиот улыбалась — вновь эта пугающая улыбка, будто шрам на идеальной коже, который владелица не желала припудривать, а тщеславно выставляла на всеобщее обозрение. Кривая, почти озлобленная, дикая. Эл точно знала, на что шла и куда эта дорога её заведёт. И он мог лишь признать её власть. Это явно не его война. — У меня есть для тебя новости, — разрубив тишину, заговорила Элиот. — И вот первая – на мне нет белья. Про остальные у него не было и желания слышать.       Керосиновая лампа, поставленная на письменный стол, отбрасывала свой мерцающий свет на белую стену. Две тени соприкоснулись, стоя в шаге друг от друга. Элиот теряется – может, самое время уйти? Пока не поздно. Его серые глаза, привычно равнодушные и печальные, глядят на неё, не моргая. Ноги почти подкашиваются от этого стального взора. И куда она уйдёт теперь? Нежно коснулся её шеи, чувствуя губами гладкость кожи. Самоуверенно ухмыльнувшись, осознавая свою власть над её телом, провёл пальцем по губам. И ей пришлось подчиниться, глубоко вздохнув, приоткрыть рот. Ощущение от поцелуя в очередной раз заставило их чувствовать давление в лёгких, головокружение. Они падают, падают, падают. Раз. Леви понял, что его жизнь никогда не была ошибкой. Ничего из того, что он пережил, не было напрасным. У всего есть причина. Всё вело к этому часу. Миг, когда он схватил её за руку там, на крыше, столько всего определил. Если есть у отчаяния грань, то вот она. Если есть у боли черта, то вот она. Если есть любовь, то она сейчас его обнимает. Он не шевелился, когда она развязывала его платок, а затем бережливо положила на письменный стол. Молчал, когда она терпеливо расстёгивала пуговицы. Пальцы у Элиот ловкие. И всё кажется сном, всё такое нереальное. Он кусает губы, чувствуя её холодные руки на своей груди. Элиот смелая — ему ли не знать. Да, в этом бою она явно смелее его. Она остервенелая, жаждет всего, хочет победы. Элиот не живёт так, что «завтра будет конец». Она живёт, помня, что «завтра будет спасение, если постараться». Элиот несёт в себе столько веры, что он готов просить поделиться. Самому-то никогда не хватало. Сам-то видел слишком много боли, чтобы скармливать себе веру. Смерть да борьба — вот сёстры его. Он оттянул ворот платья, еле ощутимо провел кончиками пальцев по нежной коже, отчего она тут же покрылась мурашками. Наклонился, целуя скулу, легонько прикусывая кожу. Она склонила голову набок, поддаваясь его губам. Он потянул за атласные шнурки, развязывая вверх её платья. Через белую ткань были видны очертания груди. Элиот дрожащей рукой взяла его руку, прижала к себе. Леви ощущал тепло её тела через ткань, и ему, не смотря на распахнутое окно, стало жарко. Загорелые от частого пребывания на солнце руки опустились на бледную кожу. Он прижался губами к тонкой линии её ключицы. Элиот нервно облизнулась, закрывая глаза. Воздуха было так мало, что приходилось дышать ртом. Ложь всё: Элиот стесняется и ещё как. Краснеет, опускает глаза вниз, но с прежним упрямством трогает его, гладит, утыкаясь в шею, кусает мочку уха. Леви усмехается её игривости, детской хаотичности. Берёт за руки — холодные-то какие. Не произведя ни звука, прижался губами к раскрытым ладоням. Элиот вздохнула, окончательно теряя самообладание. Ей казалось, что они стоят уже целую вечность и нельзя желать ничего сильнее. Всё её тело — металл, который плавится от его прикосновений. Она была готова кричать, требовать, топать ногами, только бы он продолжал, только бы дал ей больше. Возможно тосковать по человеку, даже если он рядом. Хочется получить его целиком, впитать, поглотить. Леви забылся — позволил себе эту роскошь. Хоть на одну ночь быть живым человеком. Не тем, кто поставил жизнь на кон ради чужой мечты. А просто сдаться и быть радостным от поражения. Он посмотрел на неё и увидел, как она щурится, как блестят её глаза, и снова поцеловал ладонь. Отвратительны все эти манеры, все эти поцелуи рук в высшем обществе. Леви бы никому не позволил касаться её рук. Поцелуи выходят лёгкими, Элиот вздрагивает каждый раз. Оказывается, что нет ничего нежнее, чем, когда губы касаются запястья, особенно там, где течёт голубой ручеёк вен. Элиот вспыхивает — маленькая девочка; он обхватывает её лицо ладонями и целует покрасневшие щёки. Губы целовать им обоим кажется слишком трудно. Пахнет страхами. Потеряв контроль, они оба напоминали зверей, чьи цепи наконец оборвались. Вцепившись в добычу, никто не желал разжимать клыки. Прикоснуться — ощутить — впитать. Худые пальцы касались его плеч, медленно гладили, вычерчивая причудливые узоры. И когда он наклонялся к ней, пальцы замирали, боясь спугнуть его. Она хотела что-то сказать. Как красив он в полумраке и как прекрасно пахнет его кожа. Как солоно, как терпко ощущать его, вдыхать ароматы. Как кружится голова от одного лишь, господи, от одного осознания. Но молчание было куда краше. Слова, застряв во рту, растворялись, будто леденцы. Буквы превращались в сахар, и не было в них нужды. Но тишина была не вакуумом, не рекой, в которой они тонули. Тишина не давила и не требовала ничего, не вымаливала слова, желая пропасть. Она была разрезана звуками-стонами. Тишина превратилась в шёлк и укрыла их. Сказал бы кто-то раньше, что губы могут столько значить, то он рассмеялся бы. Но вот сам готов признать поражение, кажется, впервые в жизни. У Элиот губы мягкие, тёплые, пахнут чем-то пряным и ежевичным вином. Леви спросит потом, пила ли она и какого чёрта... А пока есть только вкус её губ, заставляющий вздрагивать и желать, чтобы ничего не было кроме этих мгновений. То не музыка, то дыхание разрывало воздух, превращаясь в одну сплошную мелодию. Она царила в комнате, поднимаясь к самому потолку, распространяясь от стены до стены. Вздох напоминал полёт, когда трос натянут до предела, и он летит, ощущая холодный ветер на своём лице, его острые иглы. Выдох — падение, он поджимает под себя ноги, откидывается назад, и вынимает боевые клинки. Вдох-выдох. Он взлетал без троса, не в Лесу, а здесь, в собственной комнате. Леви набирал полную грудь воздуха, отчего-то боясь, что кислорода крайне мало и скоро дышать будет нечем. И чем глубже был вдох, тем выше был воображаемый полёт. Элиот скинула с себя платье, как ненужную накидку в жару. Тонкие руки обвили его шею, притягивая к себе. Ближе. Ближе. И она пожалела, что нельзя стать одним целым, одним куском, одной крупицей. Нельзя прекратить питать боль. Нельзя забрать его боль. В ожидании есть своя прелесть. Особенно, когда ожидаешь желаемого. Элиот ждала, у неё холодели пальцы, вздымалась грудь от учащённого дыхания, она нервно облизывала пересохшие губы. Взволнованная, девушка желала шага с его стороны, слова, протянутой руки. Чтобы он трогал её, говорил с ней — и желательно о ней, целовал. Ей хотелось раздеться сильнее, хотя она и так была совершенно голой. От мысли, что он её видел сейчас, краснели щёки и забывалось собственное имя. Элиот тянется к нему, с внезапным властным чувством собственичества впивается губами в шею. Кусает, ехидно усмехаясь. Вдруг она поняла, что губы невероятно ценны и потрясающе практичны. Ими можно прикасаться, ощущая жар кожи, солоноватый вкус пота; прикусывая, оттягивая кожу, наслаждаясь приглушённым стоном; прижиматься, закрывая глаза. И вдыхать. Вдыхать. И он осознал, что нет ни жизни, ни смерти. Всё едино – всё ничтожно. Так, наверное, можно и в омут с головой. Элиот лёгкая, недаром кости торчат. Леви и раньше носил её на руках, но теперь в голове нет ничего, он и думать не смеет. Память преподносит ему смешные обрывки: вот он берёт её на руки на улице, она гневно шипит и задаёт глупые вопросы. Вот он несёт её, чтобы посадить на своего коня. Элиот молодец, он где-то внутри даже ей гордится. Сейчас он взял её на руки, чтобы она оказалась там, где должна быть. В его постели. О Святые Стены, в его постели. Как же кружится голова. Два. Простынь белая, невозможно белая. Он только такие и принимает, не терпя никаких исключений. Волосы Элиот сравнимы лишь с этой невозможной белизной. Леви гладит их, ощущая их жёсткость, наклоняется ниже, вдыхая аромат. Волосы пропитались зловонием кабака, впитали его табак. Но ему уже так чертовски всё равно и так безумно наплевать, что самому смешно и дико. Она пахнет всем, что он ненавидел, но... господи, дай надышаться хоть. Ей хочется, чтобы не было и шанса о чём-то жалеть. Чтобы если быть с ним, то целиком. Без остатка. Цветок надо не срезать, а вырывать с корнем. Нельзя быть с кем-то только душой, нельзя переживать страдания, не получая награды. И Элиот поражается: как она, такая хрупкая, возжелала его, невероятно сильного, такого восхитительного? Элиот абсолютно вульгарно раздвигает ноги, и он хмыкает, вспоминая, где она работает. Не кем, а где — место непременно влияет на человека. Скажи ей это сейчас, обязательно выпалит колкость. И Леви молчит, проводя рукой по её ногам. Когда он слегка сжимает пальцами бёдра, Элиот морщится. Его пальцы задевают гадкие синяки, и это пугает. Она радуется, что здесь темно и он ничего не видит. Свет лампы сверкает, отражаясь в его глазах. Она стыдливо отворачивается, пытается смотреть куда-то в стену. Рука выгибается под каким-то несуразным углом, пальцы сминают подушку. Леви чувствует нарастающий жар внизу живота, сухость во рту. Ладонь касается внутренней стороны бедра, Элиот судорожно всхлипывает, дёрнувшись. Между ними словно разлит кипяток. Элиот плавится, разливается по кровати, капает на пол. Она становится пролитой жидкостью, и все мысли вытекают вместе с ней. Она пытается ухватиться за реальность, снова думать, соображать, но Леви касается губами её живота, и она снова — вода, вытекающая сквозь пальцы. На мгновение она распахивает глаза, и Леви замечает в них явный страх. Ясно, эта девушка, что без тренировок становится напротив титана, смотря ему в глаза, боится его, капрала. Глупая Хайман. — Больно, — шипит она, пытаясь отстраниться. Вырваться. Уйти. — Брось, Хайман. Не смей бояться, — Леви касается губами её лба, — только не сейчас. Только не со мной. Ей дико страшно и действительно больно. Элиот думает, что это конец и она сейчас уйдёт. Благо, идти недалеко. Она думает, что будет прятаться в своей комнате, ругая себя то ли за всю смелость, что было до, то ли за эту трусость. Но не уходит. Терпит. Ждёт. Где-то в далёком углу сознания, где стояла гробовая тишина, возникла мысль, что Элиот готова сбежать. И он сам вдруг подумал: пора бы прекратить. Все грани, установленные им самим, остались позади. И это, чёрт возьми, пугало. Но сейчас он был уверен в одном: пути назад нет. И, наверное, никогда не было. Он бы убил любого, кто остановил их. Всё было правдой: Элиот остра, как шип розы. Торчащие кости впиваются в его ладони, напоминая остриё копья. Леви дотрагивается до её груди — совсем маленькой, тёплой, словно парное молоко, нежной на ощупь — ощущает, как от его прикосновений твердеют соски. Слышит прерывистый вздох. И не знает, чей он. Три. Она приподнимается на локтях, тянется к его губам, желая снова ощутить их вкус. Ему стоит лишь наклониться – и они соприкасаются. Может, однажды, когда он смирится, примет это как данность, перестанет сражаться сам с собой, это чувство станет более обыденным, но точно не сейчас. Горячая, почти раскалённая кровь убиенного им титана на руках, чувство, что вот сегодня они будут живы. Нечаянная радость от осознания возможного завтра. Губы Элиот дарили это чувство — чувство, что они живы; он целовал её, забыв кто он, кто она. Каков их мир. Впервые за очень долгое время он ни о чём не жалел. Ногти впиваются в кожу, ладони гладят крепкую спину. Боль становится лишь эхом. Элиот свято верит только в одно — её место здесь. Она ухмыляется и кусает его губы, слегка оттягивая их. Леви хмурится, и, кажется, в отместку сильнее прижимает её к кровати. Опомнившись, он думает: «простынь будет грязная». Но тут же вздрагивает, мысленно чертыхаясь. Когда-то он думал, что нет ничего запретнее для них, чем касаться друг друга. Но вот наступила ночь и не осталось ни места на её теле, что он не тронул. У Элиот руки тонкие, он сжимает её запястья пальцами. Какая же она хрупкая, точно цветок. В комнате есть дыхание, шорох, скрип. Оба запредельно закрыты, невероятно сомкнуты на себе, чтобы распыляться эмоциями. Элиот решительна; она обрела в себе силу, силу быть живой. Она теперь готова делиться верой и с ним, понимая, что он-то давно оставил всю надежду, обменяв её на битвы. Они не отдают эмоции комнате. Они дают их друг другу. Откуда это блядское желание обладать? Владеть одной только Элиот — этой упрямой, ехидной девушкой. Подчинить себе её тело, вынудить её вскрикивать, стонать. Леви сам не осознал до конца, как так вышло, что Элиот стала пределом его потаённых желаний. Тем пределом, через который он никак не мог переступить. Он всегда был собственником. Ещё ребёнком, влача жалкое существование в Подземелье, он разделял мир на своё и чужое. Это было простое правило, привитое ему жестокостью бытия. Покуситься на чужое в обществе, где многие были готовы убить, — страшная ошибка, у которой могут быть последствия. Леви не хотел испытывать на себе рок судьбы. И никому не посоветовал бы прикасаться к тому, что было в его собственности. Элиот должна принадлежать ему. Леви решил так, глядя на неё, лежащую под ним, смотрящую блестящими глазами с поволокой, стонущую от его ласк. Он хочет клеймить её словом «моя». Прижечь. Вспыхивает внутри и застревает где-то в области сердца странная горечь. Было ли когда-то с ним что-то подобное? Терял ли он хоть раз контроль так, что пытался испепелить чью-то свободу ради своей прихоти? Элиот видит, его движения стали медленнее, он бросает взгляды в сторону. Она возмущённо хмурится, тянет к нему руку. «Будь только со мной». Когда нежная ладонь касается его щеки, Леви вздрагивает, словно пробудившись ото сна, и смотрит на неё, широко распахнув глаза. Элиот поднимается, обхватывает руками его шею, гладит по спине. Кожа у него гладкая точно атлас — поразительно для солдата, подушечки пальцев нащупали глубокие шрамы. Она хочет толкнуть его, дёрнуть – «чёрт тебя подери, смотри на меня, думай обо мне». Только обо мне. Внизу живота царит чувство, будто там натянута тетива, и Элиот неустанно требует большего, выгибаясь ему навстречу. И вдруг они падают вновь, голова кружится то ли от восторга, то ли от страха. Элиот на мгновение решает, что она сейчас умрёт, ибо никогда она не была столько полна эмоциями. Никогда не казалась себе такой полноценной. Леви судорожно вздыхает — о, то самое чувство, когда мир превращается в точки, слои, размытый туман. Есть только он и размытое пятно вокруг. Сейчас же их двое, и мир — это не сфера, он так далёк, и так чужд, что становится невыносимо легко. Элиот не знает, как быть к нему ближе, ей хочется впиться в него ногтями, укусить так, чтобы до крови, раздвинуть ноги шире, забыв о боли. Хочется чувствовать его рядом, на себе, в себе. Перестать быть одинокой и стать частью чего-то более важного. И что важнее: спасти от терзающей пустоты его самого. Леви теряет себя. Сжимает пальцами простынь. Утыкается лицом в шею Элиот, вдыхая её запах. Безумно хочется впиться то ли поцелуем, то ли укусом в эту плоть, ощутить этот солоноватый вкус. Он вздыхает, не в силах контролировать дыхание, целует её в полураскрытые губы. Вот же крылья свободы. Прорезаются у него на спине. Она хочет сказать, что зла на него и он мог бы быть помягче. Но молчит. Она хочет сказать, что он дурак и редко целует её в губы. Но молчит. Леви — ветер, у которого никогда не будет обители. Элиот не смеет сердиться. Он, сделав выбор, вечно оглядывается, задаёт вопросы. Прекрасно понимая, что ответы никто не может ему дать, он сводит себя с ума. А Элиот потрясающе уверена в том, что сделала. Потеряв столько времени, отдав их болезням и всем слабостям, теперь она не смеет ни о чём жалеть. И он поневоле этим восхищён. Но всё же... — Ну как ты можешь быть такой смелой? — Дурак, — бросает она. — Я молилась всем: старому богу, Стенам... Только бы ты не оттолкнул меня. — Будто я мог. Голоса звучат непривычно, глупо, нелепо. Они всегда были такими? Он целует её лоб, вдыхая запах пота. Элиот дышит часто, как загнанная. Леви замирает над ней. Дыхание он приводит в порядок почти сразу же. Но в голове стоит жуткий шум. Он смотрит на неё через решётку свисающей чёлки; белые волосы раскинуты по подушке, на лбу блестят капли пота, губы раскраснелись от поцелуев. Леви чувствует тяжесть в груди. Он хочет сказать, что они просто к этому шли и это метка на карте. Вот они здесь. Что они оба знали, однажды это случится. Так бывает, наверное, у всех. Они вместе — что-то теплится у самого сердца. Но Леви не имеет привычки строить иллюзорные замки. И свято надеется на то, что Элиот всё поймёт. Она хочет услышать, что это их участь. Так было решено где-то, но не здесь. Они просто шли по своему пути. Они одни из тех, кто выбрал эту тропинку в глухом лесу. Но это слишком прекрасно для мира, где они живут. И она всё понимает.       Леви опускается рядом с ней. Смотреть в глаза нет ни желания, ни сил. Элиот поворачивается к нему, протягивает руку и касается мягких волос. Она целиком и полностью опустошенна, и её даже слегка подташнивает. Леви возвращает себе себя, шум в голове превращается в ряд сухих фактов. — Мне кажется, я скоро тебя потеряю. Элиот закрывает глаза. «Не смей бояться». Леви берёт её за руку. Они молча смотрят в потолок. Тишина в комнате, где пару минут назад играла музыка тяжёлого дыхания и прерывистых стонов, равна штилю перед штормом. А переплетённые пальцы — крепкой цепи, что начиналась где-то у сердца.