Тишина

Маленький мальчик, худощавый, длинноволосый, в аккуратном костюмчике и идеально белой (белее белого) рубашке стоял под дверью и почему-то медлил, не спеша войти. Стоял и стоял. Возможно, он был взволнован, возможно, замечтался о чем-то своем, или, кто знал, он - дурно воспитанный ребенок, подслушивал, интересовался тем, что происходило в комнате, куда его не пригласили. Мальчика здесь явно не ждали, жизнь в стенах шла своим чередом, а он так и замер, не двигаясь ни вперед, ни назад, чего-то выжидая, прислушиваясь и присматриваясь, но как будто бы точно зная, когда следовало открывать дверь, несмотря на однозначно неласковое общество, притаившееся за ней. Но пока срок не пришел, ребенок и не думал протягивать руку к седзи. В карих не по годам серьезных глазах мальчика не отражалось ни одиночество, которое он, без сомнения, брошенный без внимания, испытывал, ни жажда общения и надежды на него. Его взгляд выражал холодное равнодушие, которое наверняка не раз проявлялось и по отношению к ребенку. Он привык, он знал, что так лучше: отвечать равнодушием на равнодушие, болью на боль, знал и то, что иного в жизни просто не могло быть. Волшебные сказки нужны кому-то другим, но не юному цинику. Ему же были известны ответы на все вопросы, и он вовсе не собирался забивать себе голову различной, позволявшей хоть иногда приятно заснуть в пустых мечтах ерундой. Саюри отчетливо видела этого замершего у двери ребенка, и девушке казалось, что его испытываемые им ощущения и чувства передались и ей. Госпоже Ороку стало страшно. Она еще никогда не видела таких особенных детей. Даже у тех, кто пережил большое горе, оставалось что-то в самом потаенном уголке души, что-то, еще подлежавшее извлечению на свет и способное согреть последующие годы взрослевшего маленького человечка. Но только не здесь, в мальчике парадоксально не осталось ничего человеческого. Ухоженный, хорошо одетый, но как будто бы не любимый, когда-то потерянный и обретший опору лишь в себе самом, способный слушать и подчиняться лишь самому себе, и только в себе уважать высшее существо, достойное преклонения и почитания. Саюри не видела потребности в любви, мальчик не ведал, что означало это понятие, как оно выражалось; да, в силу собственной эрудиции он наслышан о таком чувстве, но... видимо, он отрицал все то, что именовалось чувствами. Глядя в темноту и еще более черные глаза мальчика, Саюри не могла с уверенностью ответить, чего ей хотелось больше: прогнать так пугавшего ее ребенка или наоборот, прижать его к сердцу и попытаться своим отношением донести, что любовь еще есть на свете, кто-то кому-то да нужен, как без него кто-то не может жить. Но госпожа Ороку, и не говоря с мальчиком, знала и так, он не поверит, ведь видел слишком много фактов, доказавших обратное, и ребенок устал, ему надоела скучная игра по поиску любви, он принял истину, что ее не существует, и, успокоенный, пошел по жизни в одиночку. Странный сон на грани яви, девушка приподнялась на постели, куда, как она помнила, ей помогли добраться вызванные Саки слуги, - никого. Но этот мальчик... не более чем видение, обрисованное разгоряченным мозгом, полусон, и героем этого полусна мог являться только один человек. Почему взрослый мужчина предпочел предстать перед ней именно в таком образе, госпожа Ороку бы не ответила. Но работавшая с детьми, она часто могла рассмотреть ребенка в душах тех, кто уже давно вышел из детской поры. Таким она видела Шредера. И почему ей хотелось обнять этого человека и пожалеть, сказать, что понимает его, заверить, что все однажды изменится? Но не сейчас, не с ней. Печальные и жесткие слова, день ото дня разрушавшие психику миллионов, не произвели бы впечатление на ее супруга. Ему безразлично, Саки счастлив, если его удовлетворение от брака с Саюри сопоставить с ощущениями обычных людей. Хотя наверняка девушка, выросшая в совершенно другом мире, не знала. А чувствовал ли Шредер хоть что-то? Неужели можно было действительно довести себя до того состояния, когда тобой владеет только безразличие? Или, говоря иными словами, неужели человека можно довести до этого? Или требовалась еще и титаническая работа самой души, дабы на все замки запереть ведущую к чувствам дверь? Неужели так бывает? Мог ли человеческий разум, обработав всю полученную информацию, залечить прошлые раны сердца (такие, без сомнения, были), и, воспользовавшись каким-то собственным, неизвестным науке обезболивающим, выработанным организмом, навсегда защитить своего обладателя от новых ударов, как бы не пропуская их через непробиваемую стену. На ней же вроде бы не оставалось ни мельчайших трещин, ни сколов, ни малейшей бреши, куда могло просочиться то, что нежелательно для хозяина. Ровная и неприступная, она встречала новых раздражителей ледяным фасадом равнодушия, заставляя каждого испытать на себе все "прелести" общения с непреклонным и равнодушным камнем. Видение; несколько раз приоткрывавшей глаза Саюри казалось, что в темноте отодвинутой двери кто-то действительно появлялся, только вроде бы он был выше и шире в плечах того еще щуплого мальчика. Менялись одежда, освещение, помогавшее то загнать фигуру в практически непроницаемую тьму, то наоборот, выхватывая со всей возможной ясностью. Неизменным оставалось только впечатление от человека, то самое, гнетущее и пугающее, напоминавшее о том, что не всегда надо жалеть тех, кто способен вызывать это чувство. Стоял ли Шредер в предыдущей комнате, наблюдая за состоянием супруги, или все, что видела она, не более, чем смешанный с явью сон, возбужденный оголенными нервами, наверное, на такой вопрос мог ответить только сам мастер. Словно застывшее, замороженное лицо всегда направлено на девушку, а пронзительный взгляд не давал ей расслабиться даже тогда, когда она не видела его, появлялся в ее воображении, возникал в памяти, заставляя думать о слежке и тотальном контроле, которому подвергались все обитатели особняка. - Госпожа? – лицо мастера сменилось на приятные, незаметно подчеркнутые косметикой черты Рэй. – Вам необходимо встать. Но Саюри молча лишь упрямо мотнула головой и снова зарылась лицом в подушку. - Встать и пройтись. Выпить воды, подышать свежим воздухом, - продолжила Рэй. - Сейчас приоткрою окно, - и сказавшая так служанка поспешила к окну, дабы впустить в комнату прохладный вечерний воздух. Почувствовав приятный холодок, коснувшийся горячей, обожженной слезами кожи, супруга Саки перевернулась сначала на спину, а после тяжело перевалилась на бок. - Вот так, - улыбнулась хозяйке Рэй, иначе за плохого-то ухода хозяин снимет с нее голову, а сейчас внешний вид Саюри вызывал разве что отвращение, бледная, зареванная с искусанными ободранными губами, вдруг Шредер обвинит в этом служанок, мол, присматривали плохо? Попытавшаяся ответить на улыбку девушка замерла. Служанка еще возилась у окна, отодвигая в сторону мешавшие и портившие вид процветавшей за окном природы подушки, но супруга Саки уже видела одинокого мальчика, чей взгляд вновь направлен к свету и теплу, туда, куда его не звали, где не ждали, но туда, куда он непременно в скором времени войдет сам, не спросив разрешения, не поинтересовавшись мнением окружающих, а все решив в одиночку. - Задвинь седзи, - хриплый шепот Саюри остановил Рэй, мгновенно выпрямившуюся и исполнившую приказание госпожи, возможно, той стало прохладно. Вернувшись к хозяйке и опустившись на колени у ее постели, служанка негромко произнесла: - Что велите подавать из еды? - Ничего, мне ничего не нужно! – слабый голос вдруг сорвался на крик, больше всего на свете госпожу Ороку хотела, чтобы ее оставили в покое, в том числе и старавшаяся быть доброй и заботливой служанка, которая любила только одного человека на свете, остальные не интересовали девушку. Пусть уйдет тот, чей образ преследовал Саюри, смешиваясь с учительским прошлым, ушедшими в небытие времени фигурами ее дорогих учеников и синтезируя равнодушного отвергнутого всеми и одновременно отвергнувшего всех мальчика. Навсегда! Навсегда! То ли не в бывших воспитанниках дело, а в юной особе на фотографии с домашнего алтаря. Да-да, отец и дочь, разумеется, похожи, пусть и сходство это пока незаметно для Саюри. Вот уставшее подсознание и предъявило ей нечто среднее, созданное из представителей одной семьи. - Госпожа? – прошептала Рэй, делая по прикрытым глазам Саюри вывод, что девушка уснула, и желая убедиться в своем предположении. Служанка приподняла на тело хозяйки одеяло и все же чуть отодвинула седзи, намереваясь малость проветрить комнату. Никого, Рэй давно ушла, и Саюри уже не надо сдерживаться. Вновь прорвавшиеся наружу слезы чертили ровные дорожки по щекам, напоминая два одиночества, которые в конце концов встретились, смешались под подбородком и дальше, хотели они того или нет, потекли вместе в ложбинку за ворот спального кимоно, стремясь вниз по животу. Девушка вздрогнула, капли отдавали холодом чужих прикосновений, которые бы хоть когда-нибудь забыть, выдрать из своей памяти. Госпожа Ороку, отгоняя жуткие мысли, приподнялась и огляделась по сторонам, выискивая то, на что могло переключиться ее внимание, сознательно выбирая нечто, способное ее отвлечь. Ничего. Разве что… мальчика с недетским взором не видно. Конечно, девушка провела рукой по лицу, словно снимая случайно прилипшую, принесенную ветром паутину, это всего лишь сон. Никакого ребенка нет. Практика и знание детской психологии, впечатление от ненавистного жестокого мужа и не предназначенная для Саюри открывшаяся тайна, - именно они и повлияли на обострение восприятия, на неосознанную попытку увидеть душу Ороку Саки. Если такая и имелась, то она явно доступна только одному человеку, но, как теперь могла с уверенностью констатировать расплатившаяся за новые знания очередными огорчениями Саюри, душа у мужа была в наличии. И ни секунды госпожа Ороку не сомневалась в правильности сделанных выводов, но и жалость тогда вызывали уже оба, оба супруга. *** - Госпожа? – в спальню заглянула Мэнэми и, найдя Саюри сидевшей у окна и созерцавшей мягкие краски заката, словно разлитые по медленно темнеющему серовато-голубому небу, окликнула ее повторно. Служанки не беспокоили хозяйку несколько дней, принося еду прямо в комнату и не начиная лишние разговоры, лишь интересовались ее самочувствием и потребностями. Также не появлялся и Йошида-сан. Саюри связывала его отсутствие исключительно с тем, что с памятного вечера, завершившегося досадным обмороком, прошло достаточно времени, присмотр врача уже не требовался девушке. К счастью, и Шредер не изволил вспоминать за прошедший период про законную супругу, всецело препоручив заботу о ней прислужницам. Вполне логично предполагая, что Мэнэми как всегда явилась испросить вкусовые пристрастия хозяйки на приближавшийся ужин, госпожа Ороку собиралась, не дожидаясь вопроса, назвать что-нибудь легкое, например, только мисо, небольшую чашку. Но служанка с поклоном объявила: вернувшийся домой после длительного отсутствия хозяин пожелал увидеть жену и поужинать в ее обществе. Блюда уже выбраны им, и госпоже нет причин волноваться за то, чем порадовать супруга за столом. Ужасающая тенденция совместных приемов пищи и сопровождавших их печальных событий за миг поднялись перед внутренним взором девушки, напоминая о том, что ее муж точно не самая подходящая компания для тех, кто желал сохранить свое душевное и физическое здоровье. Возражать Саюри не стала, служанка все равно не передаст ее слова, а главное, интонации, Шредеру. Девушке действительно следовало покинуть четыре стены спальни, укрывшие ее на время от внешнего мира, коим являлся для нее особняк, его другие помещения с их драматичными тайнами. Какая разница куда идти? В сопровождении служанки, приведя себя в порядок (ведь ниже достоинства Саюри предстать перед обществом, пусть и нелюбимого мужа, в неподобающем виде), госпожа Ороку прошла в помещение, где когда-то исполняла для Шредера отвратительный танец. Ожидавший супругу Саки не касался еды, не желая начинать трапезу без нее. Мужчина нисколько не изменился за те дни, что жена не виделась с ним, разве что черты его лица заострились еще больше, сообщая мастеру еще более жесткий и нетерпимый вид. Господин Ороку отсутствовал дома все то время, что не навещал Саюри, но не забывал ежедневно справляться о ней по телефону, когда, отложив важные дела, звонил управляющему и подробно выяснял настроение и занятия хозяйки. Прошлая ночь выдалась самой тяжелой для Ороку Саки, он лично проверял выполненную подчиненными подготовку к одной рискованной финансовой авантюре, которая, если бы была развернута в полной мере, что пока не планировалось, могла пошатнуть японскую экономику. Оказавшиеся бы в невыгодном свете информаторы Шредера в высших кругах власти, которым за связь с Якудза, ее огласку причиталась смертная казнь, сразу бы показали добропорядочному обществу свои настоящие лица. В дальнейшем бы это негативно отразилось уже на делах самого мастера, а потому следовало приложить все усилия, чтобы замести следы, указывавшие на тех, кто в свою очередь привел его к реализации нового плана. В отставку, возможно, кто-то да отправится из кабинета министров, но причины будут вполне мирными – например, проблемы со здоровьем, не более того. Никаких громких скандалов – Саки не выносил шум и явление навязчивых СМИ, - все тихо, мирно, по-домашнему, никакой рекламы, пусть и достойному ее клану Фут и его мастеру. Подготовка завершена, финансисты Шредера займутся пополнением казны ниндзя, в дальнейшем используемой для покупки оружия, реализации новых разработок и пополнения рядов воинов, впрочем, на взятки «помощникам» также должно остаться. Последнее – обязательная статья расходов, и эти траты никогда не бывали впустую. Пока Саки доволен – дела шли так, как необходимо мужчине, а пока есть небольшой временной зазор между важными встречами, почему бы и его не использовать с пользой? Позволив себе немного отдохнуть за закрытыми дверями комнаты для медитаций, выключив личный мобильный и запретив кого-либо допускать к себе, мастер послал предупредить супругу о своих планах на вечер. Саюри должна понимать, что он звал ее к себе тогда, когда считал нужным. Что думала девушка, Шредера не беспокоило. Не соскучилась по господину – ее право. Будучи сторонником средневековых традиций, Саки полагал, что любовь в браке не обязательна, цель союза совершенно иная: выгода, финансовая, политическая или личная, как в его случае, простое желание обзавестись потомками с хорошей наследственностью со стороны обоих родителей. Удел Саюри преклоняться перед своим мужем и господином, чувства же девушки интересны разве что ей. Не мастер же должен преклоняться перед супругой, достаточно его высокой оценки – но преклоняться перед женщиной, существом, явно стоящим на ступеньку (а то и не на одну) ниже мужчины, нет уж. Возможно, какие-то слабаки и подкаблучники и подвержены такому явлению, даже болезни, но точно не Ороку Саки, суровый воин и серьезный бизнесмен. Строгий этикет велел супруге кланяться мужу первой, и госпожа Ороку приветствовала Шредера, получив в ответ и его поклон. Не вставший из-за стола, он позволил сесть и жене. Слуги отосланы, мужчина желал побыть с Саюри наедине. Он не собирался нарушать воцарившуюся в комнате тишину, рассказывать о том, как провел время в предыдущие дни, хвастаться своими успехами или выражать недовольство по поводу поведения компаньонов и подчиненных, политики и мировых новостей, сетовать на цены и идущие на семейный быт затраты, критиковать супругу за печаль и красноватые от слез глаза. А уж, тем более, не собирался и расспрашивать госпожу Ороку о ее делах. Вся информация у рачительного хозяина в наличии, а мнение супруги о чем-либо – это не более, чем ее мнение. За Саюри все решит Саки, и ей незачем цепляться за свои мысли, выдумывать их и вынашивать. У супругов должно быть единое мнение, и оно выбрано и продиктовано мужем. Пока вмешательство мужчины не требовалось, госпожа Ороку не упорствовала в своих глупых идеях, вполне, на его взгляд, подчинившись принятым в доме нормам. Кольца корня лотоса аккуратно легли в маленькую тарелку Саюри. Есть не хотелось, разве что можно употребить что-либо напитанное свежим соком, вполне подойдет и салат из огурцов с кунжутом и соевым соусом. А вот от жаренной на гриле скумбрии девушка точно предпочла отказаться. Развитый здоровый мужчина, лишь пригубив овощи, принялся за рыбу, раздирая ее ровными крепкими зубами. Кажется, полностью отдавшийся ужину Шредер не следил за тихо сидевшей перед ним супругой, но от него не укрылось ее уныние и отсутствие аппетита. - Ешь, еда не отравлена, - усмехнулся, видимо, пребывавший в хорошем расположении духа хозяин, про себя же добавил «Ты нужна мне живой». Саюри мрачно взглянула на того, кто шутил на страшные темы, и посмотрела на стол, дабы выбрать что-либо для себя. Наконец собравшись с силами, девушка взяла хаси, подхватив кольцо лотоса, поднесла его к губам, вдохнула аромат маринада и опустила руку. Есть не хотелось, и легкий ужин не подходил госпоже Ороку. Вроде бы и обед был неплотным, но, похоже, его хватило, чтобы девушка насытилась до прихода следующего дня. Что ж, не стоило себя мучить, и Саюри уже отложила было хаси, но, решив все-таки попробовать аппетитный корень, который, она уверена, приготовлен великолепно, положила еду в рот. Унесший лотос в пищевод глоток сделан с трудом, словно организм сопротивлялся, отторгая пищу. Хаси выпущены из пальцев, но не на хасиоки, как положено, а невоспитанно, на поверхность стола. Зажав рот ладонью и с ужасом взглянув на мужа, ощутив приступ тошноты, девушка поспешила вскочить и незамедлительно покинуть комнату. Но ее состояние быстро нормализовалось, а вот на дне карих глазах Шредера возникла пойманная Саюри мысль. Желтые огоньки искрились гордостью и превосходством, мастер уверен, что все это неспроста, а связано лишь с одной долгожданной причиной. Госпожа Ороку не поняла, не связала обстоятельства так, как сделал это супруг, но странный блеск его глаз напугал девушку. Неужели сказанная шутка не являлась таковой, и Саюри ждала смерть от отравления?.. Только глаза Саки выражали нечто иное, вроде бы даже напоминавшее радость. Уж, наверное, не смерть несчастной супруги могла бы поднять ему настроение? Так, значит, это… Испуганная японка уставилась на мужа, а он, чуть ухмыльнувшись уголком губ, кивнул, как бы подтверждая не произнесенное вслух, но чутко уловленное женой. Ничто не возникает просто так, и у любого недомогания свои причины. Раз ранее не зафиксировано никаких проблем со здоровьем Саюри, значит, сейчас это следствие происходящих в ее организме изменений, тех самых, которые так ждал Шредер, и не ошибся, ощущая, что два их здоровых тела справились с поставленной задачей сами. Мужчина вновь испытал удовлетворение, что выбрал именно эту девушку в законные супруги и мать своих будущих наследников.