Тишина

Утро выдалось мутным: туманная дымка затянула солнце, повисла на деревьях, окутывая их плесневелым саваном, и теперь угрожала дому, заглядывая в окна. Саюри медлила, не торопясь вставать. Благо, эту ночь она провела одна, ненавистный муж, выпивший до дна прошлую и последовавший за ней день, измучил супругу сполна. Добил. И ладно бы только он - негодяю простительно (по крайней мере, это входит в его стремления и обязанности) мучить, а вот как человек такой гуманной профессии, как Йошида-сан, мог завершить начатое Саки?.. Уму непостижимо. Укол, забираемая кровь. Действо сопровождалось ни к чему не обязывающей беседой (о природе, погоде, расспросами о самочувствие и сне), Саюри вяло без интереса отзывалась, не было желания вырвать руку из покрытых резиновыми перчатками пальцев врача. Все знакомо. Уже обыденно. Тоскливо. Надеясь, что наконец обязательные визиты закончены, девушка забралась под одеяло и грустно вздохнула, обративши взор к окну, единственному спутнику ее тягостных дней в особняке Ороку Саки. Бесшумно появившийся вчера Шредер словно бы вписывался в общую картину уныния и печали, безотчетных, подавляющих, мучительно-тяжелых и неизбежных. Темный призрачный силуэт, заслонивший дверь, - муж дома, на пороге спальни. А дальше недавнее прошлое вновь обрело черты реальности, воплощаясь в звере, который на этот раз пожелал быть нежным. Он что-то говорил. Благодарил? Память сохранила обрывки кратких слов, не совместимые с образом мучителя и тирана, того, кто осквернял их, произнося. Садист умел благодарить и, кажется, даже быть благодарным. Все это сомнительно, неправдоподобно, но ведь было. Прошлой ночью. В просторной комнате вдруг ставшей такой отвратительно-душной, где не хватало места от чужого подавляющего тела, не осталось воздуха от чужого присутствия, где все сошло на нет. Перечеркнутая жизнь одного человека давала новые всходы, потускневшие краски готовы были вспыхнуть вновь в маленькой искорке. Огонь уже загорелся и усиливался, питаясь силами Саюри. Холодная страсть, прагматичное применение силы по соображениям расчета, изначально не имевшее ничего общего с вожделением или любовью, желанием обладать дорогой сердцу женщиной. И один человек, посмевший сделать то, что не смогли бы другие. В мире людей (госпожа Ороку уже не относила своего мучителя к этому виду) все происходило иначе, и даже надругательство имело в себе иную неприглядную цель. А здесь девушка не понимала, не могла понять пафосное служение своему роду, своему клану, своей империи. Разве возможно такое, разве можно зайти так далеко в своих властных играх, чтобы каждого человека (или лучше сказать, ничтожество) считать собственной послушной марионеткой? Тем, кто всегда будет плясать под твою дудку, готовый оказать любые услуги по первому требованию. Таких много. Саюри не осуждала их, тех, кто выбрал продажный путь, предпочтя отдаваться за деньги и подарки влиятельного мужчины. Это их жизнь. Их можно понять: проще, когда проблемы решают за тебя, а ты платишь за это, отдавая тело. Все имеет свою цену. Кто-то за что-то всегда платит, непременно должен платить. А господин Ороку платежеспособен по меркам обычных запутавшихся глупышек и стерв, обожавших жить за чужой счет. Здесь понятно. Непонятно, но очевидно другое: никто из перечисленных не интересен мастеру клана Фут: первые забавляют, не более того, своей наивностью, вторые раздражают беспочвенными притязаниями и отвратительным желанием контролировать того, кто никогда не позволит этого. Только Саюри не относилась ни к одному из этих типов. Нелегкая несла ее в лапы паука, натянувшего силки еще до знакомства с девушкой. Становилось страшно, и рациональная часть мозга госпожи Ороку вдруг включилась в страшную игру поиска параллелей. Саки выбирал жену по себе: он не желал игрушку, он разыскивал ту, что способна хоть в какой-то мере удивить того, кто разучился это делать. Ту, в которой мог найти хоть зачатки того, что имел в своей душе. Ту, что помнила бы наследие предков и смогла бы стать достойной супругой живого средневекового самурая, по недосмотру истории родившегося в XX веке, когда прогресс оттеснял в тень мрачное патриархальное прошлое. Сильная, самостоятельная, несгибаемая. Почему бы нет? Следуя прямой логике, и дети должны унаследовать перечисленные черты, возможно, Шредер подумал о таком повороте дела, словно бы стремясь запрограммировать подходящую наследственность для своих отпрысков. Саюри подходит. Саюри обречена. Но при кажущейся очевидной привычке брать необходимое без спроса мастер клана Фут мог быть и прекрасным дипломатом, он умел договариваться, умел ухаживать, заботиться, мог быть приятным собеседником и трепетным романтиком. И это видела госпожа Ороку, но слишком поздно. Кто знает, если бы явившийся в школу лидер Якудза отступил тогда от привычных собственнических принципов и продолжил общение в ином стиле, возможно, Саюри смотрела бы на него иначе, чем теперь. Не полюбила бы, но оценила бы иную, нежели была явлена, настойчивость и силу. Шредер избрал свой путь: женщина должна принадлежать мужчине – по его желанию. А о желании самой женщины не сказано ни слова. Мужчина решает за нее. Можно согласиться, когда представитель сильного пола берет на себя различные обязательства, но уж больно неприглядная сторона проявилась у этого принципа в жизни несчастной Саюри. Ничего положительного. А то, что им являлось по сути, не учитывалось, перекрывалось содеянным злом. Правда, сейчас приятными мелочами, явленными ей, отнюдь не покупалось прощение Саюри, все обставлялось как должное. Шредер считал так. Наследники зачаты, значит, женщина подходящая, своя, и теперь о ней, обретшей высокую цену, можно заботиться, любить своей странной любовью, холить и лелеять, показывать, что любимая супруга (пусть и при наличии не менее любимой властно-криминальной работы) ему дороже всего на свете. Обожаемая жена, жарко пылающий домашний очаг и долгожданные дети – полнейшая идиллия. Только с Саки и Саюри ли это произошло? О них ли это? Все составляющие на месте, но исход иной. Исход ли? Круг замкнулся, мысли теряли свою связанность, то тут, то там вспыхивали яркие или наоборот, нуарные картины, образы, - все то, что накопилось в багаже воспоминаний, оставленных проведенными в доме Шредера днями. Казалось, что как лопавшиеся в предсмертной агонии клетки головного мозга награждали Саюри видениями. Давившаяся пока не проявившимися слезами девушка замерла, уставившись во тьму своего изуродованного мира. Нараставшая внутренняя истерика сковала тело, делая его подобно дереву недвижимым и бесчувственным. Все исчезло. Даже Шредер. Осталось тело, отвратительное человеческое тело, без разбора реагирующее на чужие прикосновения. Ведь если бы оно было более умным, более понимающим, то случайные связи или насилие не приносило бы своих кошмарных плодов, оставляя женщинам живые подарки. Дети не виноваты в том, что жизнь матери сложилась именно так. Отец оказался жесток или труслив, а они - те, кто должны были стать залогами любви и цветами жизни, приходили в мир нежеланной обузой. Конечно, не все, не для всех. Но тяжесть судьбы матери ложилась тенью и на них. Многие родительницы не выдерживали гнета сходства потомков с теми, кого они бы с радостью забыли, если бы могли. Дети не виноваты. Так зачем тогда мучить их, зачем, если прав врач, окончательно сообщивший, что победа на стороне Ороку Саки, впускать в этот мир тех, кто провинился лишь своим зачатием, зачем?.. Госпожа Ороку не знала, что страшнее: собственный позор и мучения или то, что могло ожидать ее возможного отпрыска. Не выбрав, решив, что ему лучше не знать своего отца, и не в силах оградить ребенка от мастера, окончательно запутавшаяся Саюри покинула ложе. Конечно, малышу не стоило знать, что случилось и что произойдет дальше. Да и самой госпоже Ороку меньше всего хотелось этого. Дрожавшие пальцы стянули с матраса тонкую простыню и скрутили длинный жгут. Хватит. Импровизированная петля нежно обхватила горло, завязанная наподобие галстука, она готова сдавить шею по одному движению Саюри. Конец жгута зажат в кулаке. Голубоватая ткань мгновенно потемнела, намокла, вспотевшие руки нервно тискали простыню, не приближая, но и не отдаляя задуманное. Госпожа Ороку однажды уже опоздала. Но ныть, что гордые дочери самураев прошлого носили с собой кинжалы на такой случай, а у нее не было оружия, бессмысленно. Так получилось. Что произошло, то произошло. Сейчас же Саюри успеет предотвратить неминуемое будущее, оставив повелителя мира, вершившего судьбы людей в одиночку, ни с чем. Он увидит, что есть те, кому под силу с ним тягаться. И этим человеком станет женщина! Пусть тогда возомнившему себя самым сильным будет вдвойне ужасно и обидно - его обошло низшее существо, обыкновенная женщина. Что-то всколыхнулось в душе Саюри. Прошлое. Независимая самодостаточная госпожа Ороку, не пожелавшая променять свое тело на слепое обладание, превратив его всего лишь в необходимую, пусть и дорогую вещь. Обмен случился без нее. Теперь девушка могла отомстить, наконец-то. Драгоценный сосуд для зарождения жизни наследников железного Шредера. Ха, не бывать этому. Любой сосуд может быть разбит, что тогда говорить о таком хрупком, как человеческая жизнь. Миг, и ничего не останется. Осколки живого сосуда не собрать, не склеить обратно - его останки бессмысленны и бесполезны. Смотрите, всесильный господин Ороку, что вы сделаете дальше? Ваш наследник на руках у матери - их души - отправится туда, где нет зла и несправедливости, где только тишина и покой. Там, под сенью облетавших с сакуры нежных лепестков, Саюри вновь сможет засмеяться, прижимая к груди того, кто не виноват в своем происхождении, и маленькие ручки улыбающегося заинтересованного розовым «снегом» ребенка будут тянуться к цветам. Губы грустно дрогнули. Там. Там все возможно. Только зачем она заберет с собой того, кого надо оберегать здесь, того, кто не совершил зла сам, зачем? Пальцы снова дробно задрожали. Натянутая было ткань медленно поползла вниз, подчиняясь опускавшейся руке. Слезы душили, но так и не появлялись из глаз, угрожая разорвать Саюри изнутри. Колючие мурашки неслись по телу, отгоняя недавнее желания. За что? Там, в темноте, ничего нет, тишина мертва и равнодушна. Нет сакур, нет матери, сотворившей непоправимую глупость, нет ничего, кроме одинокой детской души, зовущей кого-то, пытающейся, не понимая, осознать, что произошло, за что ребенок ныне обречен на скитания по унылым равнинам царства мертвых. Госпожа Ороку не причисляла себя к религиозным людям. Может, не существовало такого, о каком она много слышала, может быть, кроме тишины за гранью и не родился никакой другой мир. Но никакие взгляды не отменяли стучавший в висках вопрос - за что? Петля мягко упала на дрогнувшие плечи, а после на кровать, скинутая зябким движением. Кто бы ни являлся отцом, Саюри мать еще не увидевшего свет существа, которое пока лишь заявило о своем скором прибытии в этот мир. Пугавший теперь жгут отпихнут подальше, девушка даже боялась посмотреть на скрученную простыню. Как будто ткань, уверившись в решении владелицы покоев расстаться с жизнью, вдруг сподобится на нее напасть и задушить. Нет, страх нелеп и разрушителен. Саюри подскочила и принялась стелить простыню обратно - вот ее место, ее назначение, а никак не то, что еще недавно ожидало постельную принадлежность. Нельзя мстить человеку ценой жизни другого - своего ребенка. Именно он теперь составит счастье измученной Саюри. Сейчас, после пережитого кошмара наяву, когда сотни демонов чуть не разодрали душу госпожи Ороку своими острозаточенными когтями, она прислушивалась к себе, как будто уже ощущая приятную тяжесть будущего материнства. Стучавшая в висках кровь звучала для супруги Саки стуком маленького детского сердца; оно уже запущено – природный механизм не подведет. Во внутренних покоях особняка, несмотря на особенность хорошо проветриваемых помещений, душно. Обосновавшаяся за окном муть словно перекочевала в комнату, заставляя Саюри томиться и страдать от сдавливавшего ее голову и тело липкого воздуха. Она не могла пошевелиться, не могла заставить себя даже присесть на кровать. Само место кричало о почти совершенном наяву (и исполненном в мыслях) убийстве, туда не хотелось возвращаться, панический страх гнал прочь, и не оставалось шансов обрести равновесие, пусть секундное, дабы устоять, дабы выстоять в итоге. Похоже, дождя, спасительного или уничтожающего (кто знает наперед?), не предвидится в ближайшее время. Духота отступала, в комнате делалось приятнее, и ее владелица, как будто подвластная силам природы, медленно расслаблялась. Простыня уже не казалась такой жуткой, невидимые следы последней борьбы со смертью исчезли с нее, и ткань ныне смирно покоилась на матрасе. Госпожа Ороку смотрела на мир другим взглядом, утомленным, но понимающим. Чем попусту жалеть себя и запираться в четырех стенах собственной безысходности, надо отнестись со вниманием к своему здоровью, оно теперь принадлежит не только ей. От состояния супруги Саки зависит и жизнь ее ребенка. Тьма рассеялась, затмение, вызванное недозволительным обращением и попорченными нервами, отступило, открывая ясность и даруя новые силы. Конечно, Саюри - не та Саюри, которой была раньше, но в то же время и не безвольная запуганная кукла, коей чуть не стала. Со Шредером не стоило бороться – это путь заведомого проигрыша. С мастером клана Фут можно жить. Бывает, нежеланные соседи особенно сильно досаждают своим наличием. Муж наведывался, к счастью, редко, и с некоторой натяжкой его можно записать в ряды нелюбимых соседей, готовых всячески отравлять существование тех, кто рядом. Когда в окно заглянуло солнце, разогнав все тяжелые цеплявшиеся за верхушки деревьев тучи, пленница особняка уже знала, как будет лучше для всех. Желание Ороку Саки будет исполнено, одновременно и сбудется мечта самой Саюри – как же она хотела стать матерью! Свой любимый ребенок, его первые шажки, первые слова, - мать всегда будет рядом. А отец… Как хорошо, что он постоянно занят своими делами! Другая бы обиделась на невнимание мужа, но и здесь для супруги Саки крылся еще один неоспоримый плюс. Неудачный брак, который нельзя расторгнуть, грубый раздражавший супруг. Обычная реальность многих людей, но можно смириться, не с самой реальностью, а с тем, что в новом статусе Саюри уже не имела права думать только о себе. Как и обещал мастер клана Фут, он однозначно позаботится и устроит прекрасное будущее для своего потомка, наследник не будет ни в чем нуждаться, а это очень важно. А Саюри? Какая разница, как обойдутся с ней, она лишь порадуется тому, что у ее ребенка есть все необходимое, малыш здоров, весел и ни в чем не нуждается. Разве это не повод для счастья и возрождения полноценного желания жить дальше? Вызвав Рей, госпожа, тем не менее, велела сменить постельное белье. Пусть с измятой в отчаянии простыни смоется угнетенное состояние ее владелицы, и постельная принадлежность вернется лишенной тяжелых воспоминаний. Хотелось еще, чтобы в покои к Саюри заглянул и Йошида-сан, пациентка ощущала себя превосходно, но лишний осмотр в таком положении никогда не повредит. Хотя пока пусть врач отдыхает, у хозяйки особняка много других дел. Например, уже сейчас интересно прикинуть, куда поставить детскую кроватку, так, чтобы не пропустить ни один вздох малыша, заметить каждое его движение, и в то же время избежать сквозняков или особенно жарких солнечных лучей. Разумеется, Мэнэми и Рей помогут хозяйке с заботой о дитя, но основную часть материнских обязанностей госпожа Ороку ни за что никому не доверит. А отцу, вряд ли тот, конечно, захочет пообщаться с потомком раньше достижения им сознательного возраста, но ничто нельзя исключить, супруга не даст ребенка даже подержать.