Тишина

Лежавшая на перевернутой стараниями мастера и ее практически безучастного тела кровати Саюри не шевелилась. Она с удовольствием бы и умерла прямо здесь, не сходя с этого места. Унижение за унижением, которым подверг ее сегодня не единожды Шредер, перевесили все мыслимые пределы выносливости, что физические, что психологические, доступные новоявленной госпоже Ороку, сильной и выносливой личности. Но то, что было раньше и, казалось бы, хватило на двух человек, мгновенно рассыпалось в прах, разбившись о железную волю Ороку Саки. О, если бы Саюри сейчас могла анализировать происходящее, девушка пришла бы к однозначному выводу, что какой бы ни была она сама, но в действительности только мастеру не занимать независимости и духовной силы. Он надругался не только над телом японки, но и над ее духом, раздавив, сломив, фигурально втоптав в грязь, туда, где теперь, вероятно, он и собирался ее держать, туда, в пучину отчаяния и боли, откуда для Саюри уже не было выхода, туда, куда не проникал свет надежды и возрождения былой силы. Девушке давали отдохнуть. Конечно, и она выполнила поставленную перед ней минимальную задачу, теперь ее тело должно воспринять свои грядущие возможные изменения, и этому не препятствовал никто. Одинокая, в данный момент никому более не нужная, забытая. Саюри лежала, уткнувшись лицом в складки одеяла, упрятанного под скользкий, противный, цеплявшийся к телу шелк, напоминавший учительнице объятия того, кто еще совсем недавно был здесь, того, чьи руки, казалось, заживо содрали с нее кожу, заставляя нервно трепетать от любого прикосновения, будь то легкая ткань постельного белья или мягкий бок упиравшейся в плечо бамбуковой подушки. Не просто нагая, а оголенная до пульсирующих нервов и содрогавшихся мышц девушка истерически всхлипывала, но ее глаза не наполняли слезы, которые могли хоть как-то смягчить ее душевную боль. Саюри, пусть и обретшая быстро замеченный мастером пришлый западный дух, оставалась японкой по рождению и воспитанию, а значит, не унизится до рыданий, как инфантильная европейка. Новую обитательницу особняка, расположенного на окраине Осаки, не беспокоили: наигравшийся с ней хозяин, похоже, забыл о своей жертве, не посещая больше спальню позора и боли. И только ближе к вечеру в комнате появились служанки-японки. Госпожа Ороку, о которой вместо Караи им надлежало заботиться, вызывала у них вполне понятную, но тщательно скрываемую за обычной японской вежливостью зависть. Ведь именно ее, Саюри, хозяин выбрал себе не только в жены, но и, что намного важнее, в матери собственных будущих наследников. Им, безоговорочно любившим строгого господина, мечталось подарить ему сыновей. Только самого Саки не устраивали такие перспективы – какие-то служанки, стоящие внимания мастера только как согревающие его тело, - он выбрал ту, кого счел достойной, и мнение любовниц спрашивать не собирался. Какая разница, что они думали, и думали ли они вообще, не их аналитические способности были нужны Шредеру от японок. Как только девушки приблизились к ложу госпожи, ставшей и плацдармом для борьбы первой брачной ночи, забывшаяся в своих страданиях, но испуганная возможностью возвращения властного мучителя Саюри рывком развернулась к ним лицом, выдохнув только одно слово: - Справедливость... Японки удивленно переглянулось. В подобных обстоятельствах сказанное звучало бранью и могло быть так и расценено нетерпимым авторитарным Саки. И как странно слышать такое из уст той, чья доля, по мнению девушек, выше всяческих ожиданий, чье счастье настолько безгранично, что все затмило собой. Саюри не понимали. Да и тем более удивительно, как мастер выбрал именно эту кандидатуру себе в жены, непокорная, своенравная, искавшая справедливость - хорошее же испытание возложил на себя Шредер. Наверное, это все влияние большого города, откуда родом их госпожа, иного девушки не могли предположить. Но в сторону эмоции: решение Саки непререкаемо, и японкам надлежало подчиниться ему и отныне слушаться своей новой хозяйки, правда, ни на миг не забывая о том, что если ее повеления будут идти в разрез с приказами господина Ороку, кого в итоге надлежит послушаться, а чьими желаниями пренебречь. Прекрасно осознавая, что перед ней всего лишь безропотные подчиненные, не имевшие своего мнения, Саюри тем не менее бесполезно пыталась воззвать к их человечности. Они не могли не понять ее, должна же начать действовать женская солидарность, но молчаливые японки безразлично пропускали мимо ушей все призывы. Они занимались повседневной работой, поддерживать беседы на противные их чувствах темы о ненависти к садисту и Якудза Ороку Саки они не собирались. Молодая учительница напрасно распалялась в глухую окружавшую ее пустоту. Девушку отвели в ванную, омыв тело, но нисколько не успокоив мятущуюся душу, облачили в новое кимоно-юката и уложили в постель. Осипшая от излишних убеждений, на которые госпожа Ороку, ставшая таковой не по своей воле, напрасно тратила слова и красноречие, Саюри стиснула кулаки - перед ней, как ей казалось, марионетки Шредера, не имевшие собственного мнения. Ах, знала бы она, как ошибалась! Японки думали своими головами, но их мысли оказывались направленными против какой-то учительницы, не оценившей выпавшую на ее долю благодать богов. Так бы сидела в этой затрапезной школе, если бы не их великий и несравненный господин Ороку Саки. А учительница бы никогда не согласилась с ними, что женщина должна похоронить себя в доме жесткого мужа, который со дня свадьбы получал полный контроль над всем естеством супруги. Но для служанок суждения их новой госпожи были равносильны дикости северных варваров, которые хоть и несколько преуспели в воспитании и развитии за последние века, но до идеала им еще далеко. Вот и она, лицом японка, почему-то навевала такие ассоциации, но мастер знал, что делал, а потому даже такое живое недоразумение служанки принимали с благодарностью, а тем более, им уже поступил приказ явиться ночью в спальню хозяина. Что может быть лучше: супружество, когда после первой близости (в этом японки были уверены) Саки уже не желал, как представлялось со стороны, видеть жену, или их шаткое, но незаменимое пока положение любовниц влиятельного господина? Ответ для девушек был очевиден. Рука Саюри машинально скользила по своему телу, где еще совсем недавно проворно хозяйничали чужие пальцы, не считаясь с ее желаниями. Добившийся своего человек ушел, но он мог вернуться снова для того, чтобы Саюри все же действительно стала священным сосудом для самого драгоценного, что мог дать мастер - новой жизни. Подавшись в мир угнетающих мыслей, девушка позабыла о служанках, теперь после тела госпожи занявшихся комнатой и ванной. Подтянувшая к подбородку колени, не стесняясь собственной фривольной позы от оголившихся из-за задранного подола юката практически до бедра ног, жертва Саки, по-детски забившись в угол, сидела на татами и одними губами все еще шептала слова угроз. Такое поведение новой хозяйки вызывало дополнительное раздражение прислуживавших девушек - уж не безумная ли перед ними? Или двинувшаяся умом от постигшего ее счастья? Надо бы намекнуть мастеру о неадекватном поведении его жены, может быть, тогда он выберет другую из числа тех, кто любит его больше жизни и ради него готов на все. *** Настроение самого Ороку Саки больше походило на удовлетворительное, нежели властвовавшее над ним в последнее время негативное. Оставив Саюри в отведенных покоях, но велев служанкам навестить ее, а заодно познакомиться, он удалился в комнату, служившую ему кабинетом, и занялся повседневными делами. То, что произошло на женской половине дома, как рядовое повседневное событие осталось в его воспоминаниях, мужской гордости или радости от отмщения непокорной девушке мятежного духа мастер не испытывал - дело сделано - а Ороку Саки был деловым человеком. Учительница стала своего рода его партнером, с которым был заключен выгодный мастеру контракт, а вот его односторонность Шредера вовсе не смущала, не в первый раз его людям было велено проводить подобные мероприятия (с поправкой на способ влияния), довольно часто оппоненты мрачного японца оказывались несговорчивы. Со спокойным врожденным трудолюбием занимаясь накопившимися делами, мастер и не вспоминал больше о своей оставленной супруге, только единожды он обратился мыслями к Саюри, когда пряча в шкаф папку с документами, натолкнулся на аккуратно скрученный свиток, ставший девушке приговором. Но папка помещена в надлежавшее ей место, и случайная "встреча" выкинута из головы. В равнодушии Саки, настоящем, природном, не напускном, не было ничего удивительного для него самого. Покончив с делами, он направился в зал для тренировок, где провел не менее двух часов, допустив к себе только воина-фута, ставшего его партнером на сегодняшнем спарринге. Изнывавшие от желания увидеть своего господина к Шредеру напрасно стремились попасть его любовницы, которые не только соскучились и извелись ревностью по отношению к Саюри, но и жаждали рассказать хозяину о странном поведении его супруги. Но мастер принимал только тех, кого хотел видеть – японкам уже назначено время, вот тогда они смогут увидеть обожаемого Саки, никак не раньше. И их женские пересуды они, кстати, могут оставить при себе, а не досаждать ими господину, - их дело не надоедать, а доставлять удовольствие, и если японки забыли об этом, то напоминание возможно, с особой жестокостью, поэтому лучше бы им помнить о занимаемом месте. В особняке мастера обитатели проводили вполне обычный день, словно бы позабыв, что отныне за стенами дома появился еще один человек, не желавший мириться с заведенным патриархальным укладом быта. *** Холодный взгляд мастера, привлеченного внезапным шипением огня, над которым был подвешен небольшой чайник, обратился к нему. Чай готов, и слуга, замерший на коленях рядом с низким столиком, наполнил чашку хозяина, а, выполнив свои обязанности, поклонился и скрылся за задвигаемыми седзи, вновь совершив вежливый поклон в сторону не обратившего на это внимания Шредера. Вечерний чай, завершавший разноплановый день, за который труды мастера были действительно впечатляющи. Вот только результатов некоторых из них придется подождать. Десять лунных месяцев. Если, конечно, не потребуется следующих попыток, что, впрочем, Саки не особенно волновало. Полное обследование организма Саюри, предоставленное мастеру, показывало ее хорошее женское здоровье, а значит, по-настоящему долгих задержек с положительным результатом мужчина не ожидал. Все необходимо было сделать срочно, чтобы иметь дополнительное время, в случае, если в нем возникнет необходимость, а потому и начинать следовало заранее, а не тянуть до возвращения в Нью-Йорк. Месть предавшей своего отца и мастера Караи, а также ее грязному дружку, совратившему куноити, подождет, но ровно столько, сколько решил сам мастер – до его прибытия в Америку. А оно могло состояться хоть завтра. Пока Шредер не принял окончательного решения, но что он знал точно: в Штаты вместе с ним направится и жена, держать ее в Японии и изредка навещать при необходимости не имело смысла, а уже потом, когда ребенок появится на свет, Саки планировал вернуться на Родину, и, возможно, в дальнейшем на островах останется Саюри и их отпрыск. Ни в коем случае развивающийся и познающий мир маленький человек не должен видеть вокруг себя противный мастеру мир: Америку с ее душными каменными джунглями, бессмысленной демократией, тупым равноправием и глупыми открытыми улыбками. Дети мастера познают иное, их воспитание изначально будет японским, никакого американизма, заползавшего даже на территорию резиденции мастера в Нью-Йорке, он терпеть не собирался. Да и воспитанием малыша займутся другие специально обученные люди. Нет, мать может поиграть с ребенком, приласкать, да и кормить изначально их отпрыска предстояло Саюри. Но далее, дабы избежать занесения в детскую голову чада, еще не способного отличить плохое от хорошего, зерен глупости и непокорности, присущих госпоже Ороку, буден необходим воспитатель, лично преданный мастеру и клану Фут. Тренировать же ребенка, когда он достигнет подходящего возраста, Шредер намеревался сам, да и на протяжении первых лет жизни он будет лично следить за тем, как проходит взросление маленького человека, чтобы вовремя заметить, если что-то в воспитание пойдет не так, или оно не будет приносить необходимые плоды. Также не думая о Саюри, как о самостоятельной личности, имевшей собственное мнение, Саки углубился в размышления о воспитании наследников. Нет, разумеется, он не предавался сентиментальным мечтам о том времени, когда его ребенок, сжимая ручонками отцовские пальцы, будет делать первые самостоятельные шажки по татами или произнесет свое первое слово: "папа", хотя, вполне вероятно, оно станет другим: "мастер", "катана", "ниндзя". Мысли Шредера намного практичнее. Ему, вызвав кривую ухмылку отвращения, вспомнились американские дети: вопящие, крутящиеся, не сидевшие ни секунду спокойно, перемазанные слюнями и едой, постоянно ронявшие игрушки и портившие все, что они видели на своем пути. А вот отпрыски японских семей другие: спокойные, смирные, тихие, как будто родившиеся сразу воспитанными. И если маленького американца нельзя не заметить благодаря его постоянному ору и психующим или беспрестанно умилявшимся родителям, то на японца можно не глядя и случайно наступить, в крайнем случае, заметить его нахождение рядом только по женщине, державшей ручку ребенка, уже живущего осознанно, уже не по годам взрослого и все понимавшего или пусть пока только чувствовавшего, как должно себя вести, но это в крови, этому никогда не научатся другие нации. Сыновья, дочери Ороку – юные командиры солдат Фут. Мастер не пожалеет для своих кровных наследников ничего, что может оказать положительное влияние на их развитие. Они возродят былое величие родного клана! Они, а не жалкая приблудная девчонка, презревшая почтение и уважение к подобравшему ее на улице человеку, давшему кров и позволившему занять то положение в жизни, которое когда-то было у нее. Несколько глотков зеленого чая. Внешне мастер спокоен, в душе тоже не гуляли демоны. Караи умерла для него – она была эпизодом его жизни, как и другие люди, возникавшие в окружении Саки, а потом пропадавшие во тьме уходящих в прошлое дней. Аналогично предстояло уйти в темноту и приемной дочери. Пусть погордится напоследок тем, что она стала единственной, кто прожил так долго после оскорбления и предательства Шредера. Но гордость, как и жизнь, не может длиться вечно.