Different fates

Шон уже и не помнит, когда последний раз ночевал дома. Возможно, прошла целая неделя, возможно, всего дня три. В жизни англичанина наступает череда томительного ожидания, которое, как кажется самому парню, будет длиться вечно. Время останавливается, создавая иллюзию бесконечности, убивая малейшие надежды и превращая каждый день в настоящую пытку. Едкий запах лекарств и незнакомых химических веществ становится уже настолько привычным, что Гастингсу кажется, будто эта раздражающая нос и разъедающая глаза вонь уже насовсем въелась в одежду, волосы, кожу, что уже даже никакие одеколоны не помогут. Малика он не видит уже дней… пять? Шон не помнит. Англичанин даже не может вспомнить, когда его, наконец, перестали выгонять на ночь в вестибюль, запрещая целые сутки просиживать перед закрытой дверью палаты. Гастингсу кажется, что ещё чуть-чуть, ещё немного, и дверь злосчастной комнаты распахнется, и оттуда выйдет обследующий врач, наконец, сообщая, что можно навестить друга. Но появляющаяся в проходе медсестра каждые четыре часа лишь устало прикрывает за собой дверь, бросая сочувствующий взгляд на Шона, который в такие моменты весь замирает, затаив дыхание и смотря на вышедшею девушку, как на последнюю надежду в своей жизни. Потом появляется сам глав-врач, ворча, что ещё немного, и парню самому придется лечь в больницу, ибо уже просто страшно смотреть на эти тёмно-серые мешки под глазами и постоянные зевки, которых сам Гастингс уже даже не замечает. Шон на это лишь устало огрызается, требуя, чтобы его оставили в покое, и пытается поудобнее устроиться на жестком кожаном диване в коридоре. Каждый день повторяет предыдущий. Каждый день англичанина кормят пустыми обещаниями и нелепыми надеждами на светлое будущее. Только вот верить ли, если к Малику до сих пор нельзя даже просто зайти, убедившись, что не всё еще потеряно? Каждый чертов день слышится тихое «Он снова потерял сознание», «Слишком устал», «У него шок», «Будет лучше, если его сейчас оставить одного». Как после всего пережитого человека можно оставить одного наедине со всеми своими мыслями, которые, отнюдь не могут быть радужными, Гастингс не понимает, но в сложившейся ситуации англичанину остается лишь упорно ждать, мучаясь от собственного бессилия и невозможности помочь лучшему другу. Хотя осознание того, что совсем рядом, в соседнем помещении, лежит близкий человек, лишившийся в один момент и руки, и родного брата, приходит не сразу. До этого момента Шон вообще не особо задумывается, кем ему приходится Малик, насколько он для него важен и с какого перепугу они вообще всё еще общаются, если, казалось бы, интересы у них почти не совпадают, да и учатся они абсолютно на разных специальностях. Но судьба, видимо, решила иначе, объединив на одной из университетских вечеринок Гастингса, который вообще не понимал, как его туда занесло, и Малика, горе-фотографа, которому пришлось явиться только из-за своей же будущей профессии, что в принципе не мешало ему чувствовать себя вполне комфортно, умело лавируя между тесно стоящими друг к другу на танцполе людьми, умудряясь сохранить свою увесистую фотокамеру в полной сохранности. К англичанину Аль-Саиф подошел первым, тут же объяснив, что мол, так и так парень, мне нравятся твои рыжие волосы, я хочу тебя пофотографировать. В любой другой раз, Шон уверен, он бы точно отказался, а может еще бы и послал куда подальше, не забыв продемонстрировать средний палец, но то ли так подействовал уже выпитый в довольно большом количестве алкоголь, то ли Малик просто располагал к себе своей спокойной и вежливой манерой общения, Гастингс и сам не понял, только вот уже через несколько дней Аль-Саиф предоставил ему целую стопку различных с англичанином качественных и умело обработанных фотографий. Шону льстило такое внимание к себе, Малик же был в восторге от, как он тогда выразился, новой модели для своего экзаменационного портфолио. После этого прогремела череда еще каких-то вечеринок, вписок и просто спокойных посиделок у кого-нибудь на дому, куда так часто приглашали Аль-Саифа, которой с такой же периодичностью таскал на них теперь и своего нового приятеля, которому оставалось только смириться – уже к концу первой недели их общения Гастингс понял, что попытка поспорить с арабом – худшее, что может когда-либо прийти в голову. Шону всегда казалось это странным, но Малик никогда не брал на такие встречи своего брата, объясняя это тем, что мелкий не дорос еще или просто компания не интересная, хотя о Кадаре старший Аль-Саиф отзывался всегда очень трепетно. Англичанин видел его пару раз после занятий вместе с братом, на фоне которого Кадар казался еще сущим ребенком, хотя и учился уже на первом курсе. На Гастингса младший Аль-Саиф не произвел никакого впечатления, разве что был очень шумным, но, глядя, как Малик чуть ли ни с материнской заботой трясется над братом, Шон иногда задумывался над тем, что, возможно, что-то упустил в характере мелкого. *** Гастингс с тяжелым вздохом откидывается на спинку дивана, устало прикрывая глаза в надежде хоть немного вздремнуть за последние двое суток, но желанию англичанина так и не удаётся сбыться. - Я хотел взять «Капучино», но осталось только «Латте», поэтому вот, - тихий, немного смущенный голос раздается совсем рядом, а потом на журнальный столик перед парнем ставится пластмассовый стаканчик с горячим напитком. Шон слегка морщится от терпкого запаха растворимых зерен и поднимает затуманенный взгляд на стоящего перед ним человека, не до конца осознавая происходящее – спать хочется настолько, что сил удивляться уже просто нет. Парень, возвышающийся прямо над диваном, смущенно улыбается, пряча руки в карманы легкой ветровки, явно не зная, какой реакции ожидать от англичанина. Лицо парня кажется до ужаса знакомым, но у Гастингса нет ни сил, ни желания пытаться что-нибудь вспомнить, в то время как появившийся из неоткуда нежеланный собеседник, судя по взгляду, хоть и нервничает, но просто так никуда исчезать не собирается. - Я не пью кофе, - мрачно выдает Шон, снова прикрывая глаза и надеясь, что его хотя бы ночью оставят в покое, потому что днем наступает череда бесконечных звонков из университета. Парень спокойно игнорирует это замечание, плюхается рядом на диван, ставя рядом свой уже наполовину пустой стакан, и тут же чуть морщится, осторожно ощупывая ребра, будто кожаная обивка дивана ранит, вызывая нестерпимую боль. И тут Гастингс, наконец, вспоминает, где и когда его видел, после чего и так не очень радостное настроение падает в самый низ, хотя имя парня вспомнить так и не удается. - Только не говори мне, что ты так и сидишь здесь с того самого дня, как…, - парень замолкает, пытаясь подобрать более мягкую форму для определения всего случившегося, но Шон не собирается ни заводить новых знакомств, ни вдаваться в какие-либо подробности всего происходящего. - Если честно, я вообще не намерен тебе что-либо говорить. Собеседника, похоже, такой ответ ни капельки не смущает, потому как он только ёрзает на диване, пытаясь усесться поудобнее, а потом и вовсе разворачивается лицом к Гастингсу, поднимая на него слегка недоумевающий взгляд. - Почему? Мы вроде уже как знакомы... - но на середине предложения осекается, вопросительно глядя на англичанина, будто сам не до конца уверен, знакомы они или нет. - Я не знаю твоего имени, – фыркает Шон, пытаясь привести хотя бы один аргумент, почему он не собирается поддерживать беседу. - Дезмонд Майлс. Гастингс лишь хмыкает, бросая хмурый взгляд на протянутую ему руку. Сейчас англичанину абсолютно не до разговоров. Хочется спать, в душ, теплую кровать, хочется тишины, но никак ни новых знакомств. - Как там Малик? – не унимается Дезмонд, переводя взгляд с собеседника на дверь палаты. - Послушай, то, что мы с тобой уже встречались, не значит, что у меня есть желание поддерживать наше общение, - парень раздражает настолько, что у Шона даже находятся силы на злость, которая тут же выражается в тихом гневном шипении, - ты зря пришел. - Просто хотел поблагодарить за тот случай у клуба. Не то, чтобы я не умел драться, но тогда мне действительно было не до этого… А Малик… Мне правда его жаль. Альтаир сказал, что… - Вас обоих это не касается. - Ну да, наверное… - голос Майлса сразу как-то стихает, американец покорно кивает головой, виновато смотря куда-то в сторону. Горький укол совести, что он повел себя слишком грубо и резко, заставляет Гастингса тяжело вздохнуть и сделать попытку перевести разговоров в другое русло, тем самым поддержав и всю осточертевшую ему беседу. - Как тебя, кстати, отпустили одного после всего случившегося? – Шон не подразумевает, что после стычки у клуба Дезмонд теперь будет под постоянным присмотром и опекой, но, воспоминания о том, как Альтаир чуть ли не метал молнии от злости, когда увидел фиолетово-желтые синяки на теле американца, допускали возможность, что ближайшую неделю Майлс точно проведет дома. - Он думает, что я на работе, - задумчиво тянет Дезмонд и тут же добавляет, взволнованно косясь на Шона, - только не говори ему об этом. Гастингс тихо хмыкает, стараясь подавить улыбку: Майлс похож на ребенка. Ребёнка, который вместо учебы убежал гулять с такими же друзьями-оболтусами, а потом попался кому-то из учителей и теперь боится, что родители обо всём узнают. - Дезмонд, - англичанин устало потирает переносицу, стараясь более четко сформулировать свои мысли, - я не намерен поддерживать общение ни с тобой, ни с твоим другом. - Я понимаю. - Нет, не понимаешь, - вздыхает Шон, с тоской осознавая, что так просто от нового знакомого ему уже не отделаться, а, значит, в ближайшие несколько часов покоя ему не видать. Может быть, в другое время парень бы и был рад появлению этого недоразумения – Майлс был вполне открытым человеком, располагал к себе и вызывал доверие, но после нескольких бессонных ночей, Гастингсу было как-то не до этого. - Просто подумал, что тебе нужна помощь, - пожимает плечами Дезмонд, поудобнее усаживаясь на грубом диване, давая понять, что уходить никуда не собирается. - Будешь моим психологом? - Почему бы и нет? - Обойдусь, - Шон фыркает и некоторое время просто сидит в неожиданно повисшей тишине, пытаясь переварить весь произошедший разговор. К удивлению англичанина Майлс больше ни о чем не спрашивает, молча сидя на своей стороне дивана, размышляя о чем-то своем. - И как тебя ночью пропустили на верхние этажи? – если уж вздремнуть ему так и не удастся, то пусть хотя бы любопытство будет удовлетворено, решает Гастингс, но в ответ доносится лишь мерное дыхание – Дезмонд спит, облокотившись об валик дивана и подперев голову рукой. Несколько царапин еще украшают светлую кожу на лице, что в принципе никак не делает внешность парня отпугивающей или неприятной. Каким образом ему удается так быстро уснуть, остается загадкой, но Шону как-то всё равно, лишь бы не бубнил постоянно под ухом, доставая бесконечными вопросами. В образовавшейся тишине уснуть получается мгновенно, англичанин даже и не замечает, как проваливается в долгожданный сон. Кофе так и остается нетронутым стоять на столике. *** Гастингс просыпается от монотонного гула, в какой-то момент резко вырывающего из сна и в скором времени перерастающего в невнятную, но вполне громкую речь, исходящую из палаты. Через несколько мгновений дверь открывается, и на пороге появляется врач, что-то активно обсуждая с молоденькой медсестрой, но, заметив проснувшегося Шона, тут же замолкает, изучая англичанина внимательным взглядом. Гастингсу кажется, что проходит целая вечность прежде, чем врач, наконец, кивает в сторону палаты. - Можете пройти к нему, - мужчина чуть щурится, смотря на парня, с которого тут же слетает весь сон, - только ненадолго. Шону дважды повторять не надо. Англичанин тут же срывается с места, чуть не опрокинув вчерашний кофе и позабыв о спящем рядом Дезмонде. *** Когда в первый день присутствия в больнице Гастингсу запретили заходить к другу в палату, парень готов был перегрызть им всем глотки, лишь бы заткнулись и не несли такой очевидный бред. Ну как, как можно не пускать к человеку, которому единственное, что сейчас требуется это как раз таки моральная поддержка близких людей? Воображение англичанина рисовало ужасные картины впавшего в депрессию Малика, окруженного одними врачами, которым-то в принципе всё равно, что именно случилось с человеком. В своё время Шон сполна ощутил, что значит не иметь никого, кто мог бы хотя бы просто поддержать в трудную минуту, поэтому хотелось немедленно окружить Аль-Саифа должной заботой, отгородив от внешнего мира с его жестокостью и несправедливостью. И вот, когда, наконец, ему позволяется зайти в палату, парень вдруг теряется, путается в собственных мыслях и решениях, понимая, что все его стремления и амбиции бессмысленны. Ну что можно сказать человеку, потерявшего младшего брата? Человеку, ставшему инвалидом? Малик сидит на кровати, бездумно перелистывая страницы какой-то книги, и даже не реагирует на хлопнувшую дверь. - Малик? Англичанин осторожно садится на край постели, заглядывая другу в глаза. В пустые, холодные глаза, безучастно смотрящие куда-то перед собой, сквозь предметы. Шон где-то слышал, что после больших несчастий люди часто меняются. Замыкаются в себе, ограждаются от общества, оставаясь где-то там, в прошлом, иногда виня самих себя за всё случившееся, иногда вымещая злобу на окружающих. И Гастингсу страшно. Страшно осознавать, что его друг тоже может предпочесть свои воспоминания реальному миру. - Малик, - зовет англичанин, дотрагиваясь до плеча парня, на большее Шон не решается, - пожалуйста, поговори со мной. Брюнет вздрагивает, будто только сейчас замечает присутствие друга, и, наконец, переводит потерянный взгляд на Шона, упорно продолжая молчать. - Малик, мне так жаль, - бормочет парень и сам не узнает свой собственный голос, - прости, это я виноват, стоило отвезти вас тогда на машине… Он виноват. Гастингс уверен. Это он не настоял на том, чтобы парни поехали на машине. Это он позволил им уйти с очередной вечеринки темной ночью, не дождавшись даже рассвета. И англичанин готов стоять на коленях, лишь бы друг не смотрел таким потерянным взглядом, лишь бы не молчал, с каждой минутой погружаясь в себя всё больше и больше, лишь бы остался самим собой. - Шон, а ты... - дверь в палату издает неприятный звук, и в дверном проеме появляется взъерошенная голова Дезмонда, а потом и весь американец. Гастингс бросает на Майлса взгляд, четко говорящий «ты здесь лишний», но парень только ближе подходит к кровати. Малик же, до этого не показавший ни одной эмоции, поднимает уставший взгляд, после чего вопросительно косится на англичанина, откладывая книгу в сторону. - Это - Дезмонд Майлс… Познакомились тут, в больнице, - Шон теряется в очередной раз, не зная, что именно хочет услышать друг. Самого же американца, похоже, нисколько не напрягает сложившаяся ситуация, и он уже открывает рот, чтобы произнести, как думается Гастингсу, какую-нибудь очередную ободряющую речь, но тут Аль-Саиф тихо, но упрямо мотает головой. - Майлс, - тихо выдыхает араб, - уйди, пожалуйста. Дезмонд, не ожидавший такого поворота, замирает на мгновение в растерянности, но, когда ловит на себе угрюмый взгляд Шона, смущенно опускает голову вниз и через мгновение уже исчезает в коридоре. Малик еще несколько секунд гипнотизирует взглядом только закрывшуюся дверь, а потом шумно выдыхает, утыкаясь лбом англичанину в плечо. - Шон.., - голос срывается, и Гастингсу кажется, что парень даже немного дрожит, как хотелось бы думать, просто от холода. Малик не может произнести больше ни слова, но Шон и так всё понимает. От первоначальной истерики не осталось и следа, на место безудержных рыданий приходит апатия с безразличием, но глядя в пустые расширенные глаза можно понять, что боль настолько невыносима, что сил для слез уже просто не остается. - Тихо… - англичанину хочется выть от собственного бессилия, но он только тихо шепчет, сам не до конца веря в свои слова, - я помогу. Мы справимся. *** Гастингс аккуратно прикрывает за собой дверь. За всё время, проведенное им в палате, Аль-Саиф не сказал больше ни слова. Да Шон и не спрашивал. Лишь молча сидел рядом, обнимая вцепившегося в него парня, пока тот не уснул. В коридоре англичанин сразу натыкается на щенячий взгляд. Майлс сидит на том же диване и при виде вышедшего Гастингса тут же подскакивает, во все глаза смотря на парня. - Шон, прости, я правда очень сожалею, что так получилось. Серьезно, я не хотел, - Дезмонд тараторит так быстро, что раздражение, зародившееся еще с ночи, начинает перерастать в настоящую злость, но американец, видимо, почувствовав, что своим бесконечным потоком слов лишь усугубляет свое положение, быстро затыкается, опуская глаза в пол. - Неужели ты думал, что у человека, потерявшего брата, будет желание заводить новые знакомства? – шипит Гастингс, плюхаясь рядом на твердый диван. - Я просто хотел выразить свои соболезнования. Шону хочется посоветовать Дезмонду засунуть эти соболезнования куда подальше, но парень сдерживается и лишь тяжело вздыхает: - Просто думай прежде, чем говорить. Майлс молча кивает. Погода за окном совсем портится: промозглый ветер негромко завывает в водосточных трубах, а мелкий моросящий дождь делает выход на улицу еще более неуютным. Конец ноября, а снега еще так ни разу и не было. - Ну что, ты идёшь? – Дезмонд кутается в легкую ветровку, которая вряд ли вообще хоть немного спасает от сырости за окном, и поднимает вопросительный взгляд на пристроившегося на диване нового знакомого. - Куда? Американец пожимает плечами: - Куда-нибудь. Или ты собираешься и дальше тут сидеть целыми сутками? Оставаться в этом осточертевшем здании у Гастингса нет уже больше никаких сил, но Малик… Вдруг ему понадобится помощь? Вдруг что-то случится? C другой стороны, не проводить же англичанину все ночи здесь до самой выписки – Аль-Саиф не ребенок и какие-то проблемы может и сам спокойно решить. Майлс, будто читая мысли Шона, тут же слегка улыбается: - Да брось, с ним всё будет хорошо. А вот что произойдет с тобой, если так и продолжишь просиживать штаны на этом гребаном диване, это уже другой вопрос, - в словах американца присутствует доля правды, поэтому Гастингс, еще раз взвесив все «за» и «против», наконец, всё же тянется за своей верхней одеждой, чем вызывает еще более широкую улыбку на лице Дезмонда. - Знаешь, у меня скоро смена в клубе начнётся, - всё не затыкается Майлс, успевая при этом набирать на телефоне смски, - сегодня вряд ли будет много народу, так что я приглашаю; тебе нужно отдохнуть. Шон отстраненно кивает, предоставляя американцу возможность решать всё самому. После встречи с Маликом накатывает очередная волна усталости, лишая какого-либо желания действовать и думать самостоятельно. «Действительно, надо отвлечься», - уныло вертится у англичанина в голове, когда он выходит из здания, позволяя Дезмонду посадить себя в такси и где-то краем сознания понимая, что двумя небольшими бокалами какого-нибудь легкого коктейля дело просто так не ограничится.