Different fates

Ничего хорошего не будет. По крайней мере, сегодня точно. Альтаир убеждается в этом, когда, проснувшись поздно утром, первым делом тянется за телефоном, но не обнаруживает его на привычном месте рядом с кроватью. В голове тут же всплывают события прошедшего вечера: как он заставляет Дезмонда показаться врачу, как сидит с ним в кабинете, как оставляет там свою куртку, а потом…потом просто забывает про неё. Оставить куртку с мобильником и деньгами в этой чёртовой больнице! Палестинец со стоном откидывается обратно на подушки, закрывая глаза и до последнего надеясь, что всё это ему снится. Но телефона рядом, как не было, так и нет, что разбивает последние надежды. Ладно, чёрт с ней, с этой курткой, но мобильник, где около сотни важных номеров и записи со всеми названиями лекарств, которые нужны Майлсу! Ла-Ахад бросает взгляд на рядом сопящего американца, который, перетащив почти всё одеяло на себя, укутался в него с головой и теперь напоминает большой игрушечный кокон. Дезмонду тяжело спать — каждое движение вызывает острую боль во всём теле, сразу же вырывая из сна и не давая никакого покоя. Обезболивающее подействовало не сразу, поэтому нормально заснуть Майлсу удалось только под утро, однако, к этому времени парень успел потрепать нервы как Альтаиру, так и себе самому, поэтому, несмотря на поздний час, будить сейчас американца было бы сущим издевательством. Палестинцу не остаётся ничего другого, как вылезти из-под оставшегося небольшого куска одеяла и направиться в душ. Приведя себя в более-менее приличный вид, Ла-Ахад заскакивает на кухню, чтобы соорудить хоть какой-то завтрак, который, скорей всего, будет состоять только из бутербродов и кофе. Обычно готовкой занимается Дезмонд, поэтому умения Альтаира в кулинарии можно приравнять к нулю, из-за чего во время продолжительных отсутствий американца, весь холодильник забит полуфабрикатами и обедами быстрого приготовлениями, после чего либо следует отравление, либо большая трата денег на ежедневные походы в кафе, дабы как-то разнообразить свой рацион. В итоге палестинец решает сильно не утруждать себя и заваривает только кофе, который всё равно остаётся недопитым, потому что сосредоточиться на чём-то материальном не получается совсем, всё внимание уделяется мыслям, роем носящимся в голове. От осознания того, что придётся возвращаться в больницу и вновь видеть эти серые стены, вдыхать запах лекарств и чувствовать витающее в воздухе ощущение болезни, аппетит пропадает напрочь. Да ещё и эта ужасная возможность вновь встретиться с тем рыжим англичанином! То, что Шон сейчас там, Альтаир уверен на все сто процентов.

***

На улице совсем уныло, солнце не появляется уже несколько недель подряд, из-за чего и без того серые будни становятся совсем мрачными. Благо, недели через две обещали уже снег, хотя, глядя на проливные дожди, идущие чуть ли не каждый час, в это верится с трудом. На сегодняшний день была запланирована поездка в университет. Сколько времени Альтаир там уже не появлялся? Недели две? Больше? Представлять, что с ним может сделать из-за этого отец, если узнает, парню не хочется. Ла-Ахад измученно трёт виски, пытаясь составить в голове план на сегодняшний день, но кроме тошнотворной поездки обратно в больницу в голову ничего не лезет. Когда машина останавливается напротив уже знакомого серого здания, появляется просто неимоверное желание наплевать на всё и уехать отсюда к чёртовой матери. Пересилив себя, Альтаир всё же выходит из автомобиля, обещая себе, что, как только заберёт все вещи, не задержится здесь больше ни на секунду. Найти нужный кабинет, спросить про потерянную куртку, сходить за ней на ресепшн — всё это не составляет большого труда, но, когда впереди маячит знакомая фигура вчерашнего ночного врача, по спине пробегает лёгкий озноб. Нужно просто развернуться, сделав вид, что ничего не произошло и спокойно уйти, но тяжёлая рука уже коснулась плеча, заставляя вздрогнуть и нервно сглотнуть. - Ты же тот вчерашний парень! - всё-таки у медиков потрясающая память, даже если дело не касается их пациентов, - к Малику пришёл? Искренняя улыбка врача ставит Ла-Ахада в полный тупик. Где вчерашнее ворчание и дребезжание над ухом, что правила поведения в больницах знают даже дошкольники? - Вообще-то нет..., - то, что его приняли за одного из друзей или родственников больного, до Альтаира доходит не сразу. - Он очнулся несколько часов назад, можешь сходить навестить, - в какой момент врачу удаётся схватить его за локоть, палестинец тоже заметить не успевает, но сейчас его упорно тащат вверх по лестнице, в противоположную сторону от выхода, не желая слушать никаких возражений, - конечно, организм ещё довольно слаб, поэтому сильно беседами не занимай, тем более там уже один пришёл. - А что с его братом? - где-то на задворках сознания бьётся мысль, что надо уйти отсюда, но перед глазами всё ещё стоит картинка с молодым парнем, обмотанным кучей проводков, в темноте жутко тянущихся к нему со всех сторон. - С ним сложнее. Он сейчас на операции, так что в ближайшее время увидеть его вряд ли будет возможно, - дойдя почти до самого конца коридора, врач наконец останавливается, кивая на одну из дверей, и, загадочно улыбаясь, уходит, оставляя Альтаира одного. Дверь в палату приоткрыта, Ла-Ахад останавливается напротив, прислоняясь к холодной стене и краем глаза наблюдая за проходящими мимо людьми. Вот зачем он сюда вообще пришёл? Хорошо, его привели, хотя можно было бы и сбежать. Но вот какого чёрта он всё ещё стоит здесь и пялится на спину Шона, который сидит в палате перед молодым парнем, который судя по всему является тем самым Маликом? - Твою ж мать…, - в глаза бросается левая рука пострадавшего парня, а точнее её отсутствие, из-за чего рукав больничной рубашки безвольно свисает вниз. Альтаир на мгновение закрывает глаза, стараясь не думать, из-за чего или кого это могло произойти. Насколько Малик похож на своего брата, которого Ла-Ахад видел вчера, палестинец не берётся судить, так как лицо Кадара разглядеть в темноте было почти невозможно. Но, если не считать потерянной руки, Аль-Саифу определённо повезло больше: к телу тянется всего одна трубочка от капельницы, а парень уже, хоть и с трудом, находится в полулежащем положении, умудряясь поддерживать разговор. Малик старается сосредоточиться на сидящим перед ним Шоном, что-то рассказывающим и при это активно жестикулирующим, но получается с трудом - видимо, организм ещё не готов к активной работе и выслушиванию длинных монологов лучшего друга, который, скорей всего, сидит здесь не первый час. Взгляд парня сонно скользит по помещению, изучая каждый предмет, но не задерживаясь на нём надолго, и в конечном итоге останавливается на Альтаире. Ла-Ахад несколько секунд смотрит в растерянные карие глаза, прежде чем Гастингс, заметив изменившееся выражение лица друга, поворачивается к выходу и замечает уже знакомую фигуру в дверном проёме. Англичанин ободряюще хлопает Малика по плечу, говоря что-то, и выходит в коридор. - Какого чёрта ты здесь делаешь? – Шон определённо выглядит лучше. Синяки под глазами уже не так выделяются на бледной коже, взгляд не такой потерянный, а в голосе опять сквозит та некая надменность, которая так раздражает палестинца с первого момента их знакомства. - Я бы сам хотел это знать. Что у него с рукой? – Альтаир аккуратно переводит разговор на более волнующую его тему, кивая в сторону Малика, который устало откидывается назад на подушку, полностью принимая горизонтальное положение. - Не твоё дело, - Гастингс явно не намерен на разговор, в то время, как Ла-Ахад, понимая, что терять уже особо нечего, ощущает что-то на подобии жалости к парням, хотя если у Аль-Саифа такой же характер, как у англичанина, то лучше бежать от сюда немедленно и желательно без оглядки. Шон оценивает собеседника надменным взглядом, поправляет очки и уже собирается вернуться обратно в палату, но слышит свою фамилию в конце коридора. Оба парня одновременно поворачиваются к подходящей к ним медсестре, и если Гастингс безучастно смотрит на молодую девушку в белом халате, то Альтаир отчётливо ощущает, как тучи начинают сгущаться, как на улице, так и прямо над ними. И дело не в том, что Ла-Ахад теперь недолюбливает всех врачей, а то, что судьба, как оказалось, — штука неожиданная и может ударить по слабому месту в любой момент, ну или просто палестинец становится параноиком. Такой вариант развития событий Альтаиру нравится меньше всего, поэтому он старается на нём сильно не зацикливаться. - Мистер Гастингс, мне жаль, - девушка протягивает американцу какие-то бумаги, - Кадар Аль-Саиф не перенёс сегодняшней операции, мои соболезнования. Холодный будничный тон. Наигранное сожаление. Ей же всё равно. На её глазах чуть ли не каждый день умирают люди. Она не знала Кадара. Он был чужим для неё, логично, что ей плевать. Альтаир тоже не знал младшего Аль-Саифа, но та нехватка воздуха, которую Ла-Ахад испытывает после осознания услышанного, заставляет внутри всё сжаться, а в глазах вдруг резко начинает темнеть. Умер. Он умер. Человек, у которого вся жизнь была ещё впереди, у которого наверняка было всё: друзья, семья, учёба, планы на будущее, мечты, и чего он лишился в один момент, даже не понимая этого, потому что так ни разу и не пришёл в себя за всё время, проведённое в больнице. И кто виноват во всём этом? Альтаир поднимает взгляд на Шона, который теперь выглядит неестественно бледным, но всё же держит себя в руках, что, судя по напряжённой ссутулившейся спине удаётся с большим трудом. Гастингс пару раз тяжело втягивает носом воздух, делает несколько шагов в сторону выхода, но тут же останавливает, возвращаясь обратно и, в итоге, чуть не сбивая всё ещё стоящую рядом медсестру. - Что ещё? - голос за невероятно быстрое время становится низким и хриплым, непривычно режущим слух. - Извините, я понимаю, это тяжело принять, но нам нужна подпись его брата в определённых бумагах, так как он является самым близким родственником... Три пары глаз сразу обращаются к Малику, который уже успевает задремать в отсутствие друга. Не то, чтобы Альтаир сильно переживает за кого-то из этих людей, но чувство возмущения всё же вспыхивает где-то глубоко внутри. Конечно, медсестра всего лишь выполняет часть своей работы, так надо, все это понимают, Шон это понимает, но...англичанин всё равно срывается: - Ни черта вы не понимаете! Вы видели в каком он состоянии?! Вы видели, что ему тяжело дышать, потому что повредилась грудная клетка?! Да ему даже сидеть тяжело! А что с его левой рукой, вы видели?! И теперь вы хотите ему сообщить, что он потерял родного брата?! - Эй-эй, успокойся, - Альтаир оттаскивает разъярённого Гастингса подальше от палаты и напуганной девушки и усаживает на диван, - не надо ни о чём сообщать. Пусть бумаги подпишут родители, это ведь возможно? - Они за границей, у них там свой бизнес. Чудо, если сумеешь дозвониться к ним хоть раз в полгода, - Шону фантастически быстро удаётся взять себя в руки, единственное, что выдаёт волнение — это слегка трясущиеся руки, англичанин несколько раз с силой сжимает ладони в кулаки, смотря в пол и будто отключаясь от внешнего мира. Повисает тишина, прерываемая тихими разговорами других пациентов в коридоре, медсестра пару раз порывается напомнить про своё присутствие и наличие не подписанных документов, но затыкается, едва поймав на себе угрюмый взгляд Ла-Ахаду. Гастингсу надо дать время, он справится, Альтаир в этом уверен. - Я не был знаком с ним близко, мы почти не общались... но Малик... ему нельзя знать, - Шон тихо шепчет, смотря куда-то сквозь палестинца, от чего создаётся впечатление, что англичанин разговаривает сам с собой. - Раз родителей нет, значит ты должен сказать ему, или ты хочешь, чтобы о таком сообщил равнодушный персонал? - Альтаир не в коем случае не хочет обидеть стоящую рядом медсестру, но уж Шон для Малика всяко лучше её. - Он его брат! - Вот именно поэтому он должен знать правду! - жестоко, конечно, по отношению к обоим парням, но Ла-Ахад правда считает, что Малик должен знать об этом сейчас, а не когда Гастингс морально подготовится. Англичанин какое-то время изучает Альтаира сквозь очки так серьёзно, что парню становится не по себе, но Шон лишь утвердительно кивает и встаёт с дивана, направляясь обратно в палату.

***

Малик удивлённо рассматривает Ла-Ахада, который и сам не понимает, зачем пошёл следом за англичанином, но Аль-Саиф тут же прерывает зрительный контакт, как только замечает напряжённое состояние Гастингса, на медсестру парень даже не посмотрел. - Шон, где Кадар? - Альтаир не уверен, но, наверное, это какая-то родственная связь, раз Малик сразу что-то почувствовал, или это очередное совпадение, в которое после всего произошедшего палестинцу верится с трудом. Гастингс отводит взгляд, смотря куда угодно, но только не на друга, и это выдаёт с головой. - С ним что-то не так? - Аль-Саиф приподнимается на локте, серьёзно хмурясь и вглядываясь в лицо друга. Хочется выть от безысходности всей ситуации. Альтаир даже представить боится, какие чувства сейчас испытывает Шон, и как на всё отреагирует Малик. Может, рассказать всё сразу, было и не такой хорошей идеей. - Гастингс, не молчи, ответь мне! Где он?! – серьёзность уступает растерянности, и Малик уже умоляюще смотрит на друга, нервно сжимая в руках одеяло, - Шон! - Мне очень жаль, удар от машины пришёлся прямо по черепу, было сильное кровоизлияние в мозг. Мои соболезнования…, - медсестра, молча стоявшая всё это время в углу, наконец подаёт голос, перебирая в руках бумаги и уже доставая из кармана ручку. И тут Альтаира передёргивает. Не сейчас. Только не эти официальные бумажки, в которых надо расписаться, признавая самому себе, что твой близкий человек мёртв. Малик ещё не готов это принять. Ла-Ахад с раздражением вырывает документы из рук девушки, но уже слишком поздно. Малик затихает на несколько секунд, явно переваривая в голове только что услышанное, после чего резко садится на кровати, во все глаза смотря на Гастингса, как на последнюю надежду. - Шон… скажи, что она пошутила… Шон…, - голос, звучавший так требовательно несколько минут назад, теперь становится всё тише, превращаясь в слабый шёпот. Но англичанин молчит, не отрицая слов врача и не подтверждая надежд друга. И Аль-Саиф понимает, что это ни черта не шутка, что это суровая реальность, где некоторые вещи от тебя просто не зависят, а некоторые уже никогда не изменить. Малик замирает на долю секунды, смотря в одну точку остекленевшим взглядом, глаза непроизвольно расширяются по мере всё большего осознания всего произошедшего, а пульс сбивается с нужного ритма, из-за чего и без того нарушенное дыхание становится крайне тяжёлым. Парень резко вскидывается, предпринимая попытку встать с кровати, но Шон тут же срывается с места, подскакивая к другу и удерживая того на месте. - Малик, послушай меня… Но Аль-Саиф не слышит. Как вообще можно что-либо слышать и понимать, когда ты только что потерял самого близкого и дорогого человека? Альтаиру самому начинает казаться, что он вдруг теряет слух. Всё происходит, как в фильме, как в замедленной съёмке, когда все действия можно рассмотреть в мельчайших подробностях, а звука нет. Малик загнанно дышит, что-то беззвучно шепча и пытаясь выбраться из стальных объятий Гастингса. Но всё это не слышно, как будто и не существует, как будто и не реальность. А дальше тишину пронзает дикий крик, вопль, вырывающий из этого гипнотического состояния и заставляющий внутри всё сжаться и похолодеть. Жизнь бьёт исподтишка по самым слабым местам, не давая возможности что-либо исправить. - Малик, посмотри на меня, тихо, всё будет хорошо... Всё обязательно будет хорошо, успокойся..., - Шон крепко обнимает пытающегося вырваться парня, - послушай меня... мы справимся... Малик бьётся в истерике, его трясёт так сильно, что становится страшно, сможет ли ослабленный организм вынести такую нагрузку. Через мгновение Альтаира уже оттесняют сбежавшиеся на шум врачи, единственное, что Ла-Ахад успевает заметить, прежде чем его грубо выталкивают в коридор, это широко распахнутые карие глаза: без слёз, но с таким количеством боли во взгляде, что остаётся только молиться, чтобы парень сумел пережить весь свалившийся на него ужас. Малику вкалывают успокоительное, а Альтаир понимает, что не задержится здесь больше ни на секунду. Руки предательски дрожат, а во рту пересохло, из-за чего неприятно саднит горло. Ещё вчера Ла-Ахад думал, что вот она, полная жопа, и хуже быть уже просто не может, но жизнь, подлая сука, решила добить окончательно. Хотя кто ему эти Малик с Кадаром? Чужие люди, ничего большего. «Люди, в несчастьях которых виновен именно ты», - звучит внутренний голос, от которого к горлу подкатывает неприятный комок, вызывающий немедленную потребность выбраться на свежий воздух.

***

Альтаир никогда не отличался особой впечатлительностью, но сейчас нервы действительно начинают сдавать. В таком дёрганном состоянии садиться за руль палестинец всё же не решается, поэтому останавливается у машины, пытаясь закурить, но руки слишком дрожат, не слушаясь хозяина. На девятую попытку зажигалка всё-таки щёлкает, рождая в воздухе голубой огонёк. Сигарета помогает, но в голову опять начинают лезть неприятные мысли. Альтаир бросает взгляд на большое серое здание перед ним, стараясь понять, в какой момент всё начало так идти под откос. И то, что сегодня произошло — это продолжение того кошмара, начало нового или чистая случайность? Он ведь просто оказался не в то время, не в том месте, так? Всё, что сейчас происходит это всего лишь нелепые случайности. Верится с трудом. А даже если всё взаимосвязано, почему бы не разорвать эту чёрную полосу неприятностей? Альтаир, докурив, в последний раз окидывает здание хмурым взглядом и садится в машину, обещая себе в ближайшее время больше ни за что сюда не возвращаться.