Прошлое глазами Будущего

POV Алена.             Тьма в школе после отбоя была особенной — густой, живой, словно состоящей из миллионов частичек тишины и страха. Я шла по коридору второго этажа, возвращаясь из библиотеки в свою комнату. В руках я сжимала стопку книг, мои пальцы слегка подрагивали. Не от холода, а от того нервного напряжения, что всегда витало в стенах этого заведения. Я торопилась, звук собственных шагов, приглушенный старым ковровым покрытием, казался мне неестественно громким. И тут свет погас.       Не постепенно, не мигнув, а резко, разом, погрузив все в абсолютную, слепящую черноту. Я замерла на месте, сердце застучало где-то в горле. Глаза напряженно вглядывались в непроглядный мрак, но он не отступал. Сделав глубокий вдох, я пошла вперед, вытянув перед собой руку и скользя ладонью по шершавой поверхности стены. Я почти добралась до поворота, ведущего к моей комнате, как чье-то теплое, живое дыхание опалило мне шею сзади. Я вздрогнула и чуть не вскрикнула, но в тот же миг сильная ладонь грубо зажала мой рот, а другая рука обхватила мою талию, прижимая к твердому, мускулистому телу.       «Моя маленькая трусишка», — низкий, знакомый до боли шепот прозвучал у самого уха, и все мое тело мгновенно узнало его. Вадим.       Страх сменился раздражением, смешанным с предательской волной возбуждения. Я собралась с силами и резко оттолкнула его, высвобождаясь из цепких объятий.       — Вадим, дурак! — прошипела я, стараясь выговорить слова как можно более сердито, хотя мое сердце все еще бешено колотилось. — Напугал до полусмерти!       — Ты, кажется, мне кое-что должна, — в полумраке я смутно видела очертания его ухмыляющегося лица.       — Правда? — мой голос прозвучал неуверенно, я сама чувствовала эту фальшь.       — Я думаю, мы не закончили то, что начали пару дней назад, — он снова сделал шаг ко мне, его пальцы легли на мое бедро, и сквозь тонкую ткань юбки его прикосновение жгло, как раскаленное железо.       — Даже не знаю, о чем ты, — я фыркнула, пытаясь сохранить маску безразличия, и, желая его дразнить, легонько провела кончиками пальцев по его щеке, ощущая легкую пробивающуюся щетину.       Ответом ему был низкий, почти животный рык. В следующее мгновение он снова прижал меня к стене, но на этот раз его объятие было иным — властным, не оставляющим пространства для возражений. Одна его рука лежала на моем бедре, сжимая его почти болезненно, а другая уже скользила под блузку, и его шершавые пальцы опалили кожу на моей спине.       — Не играй с огнем, — его голос звучал как обещание расплаты. И прежде чем я успела что-либо ответить, его губы снова захватили в плен мои.       На этот раз его поцелуй был не просто страстным. Он был отчаянным. В нем была вся та грубая нежность, все то подавленное желание, что копилось между нами все эти недели. И я не смогла устоять. Я ответила ему с той же силой, запустив пальцы в его непослушные черные волосы, притягивая его еще ближе, теряя остатки рассудка.       Его дыхание было горячим, его губы — властными, а руки, блуждающие по моему телу, словно хотели запечатлеть каждую его клеточку. Я чувствовала, как теряю контроль, и мне это нравилось. Я слегка прикусила его нижнюю губу, и в ответ он глухо застонал, и этот звук зажег во мне новую волну огня.       Он внезапно подхватил меня на руки, и я инстинктивно обвила его шею, не прерывая поцелуя. Он понес меня по темному коридору, и через мгновение мы оказались в его комнате. Дверь с грохотом захлопнулась. Мы упали на кровать, и мир сузился до нас двоих, до сплетения тел, прерывистого дыхания и жарких прикосновений.        Его губы не отпускали мои, а его руки, сильные и решительные, рвали ткань моей блузки. Раздался резкий звук рвущихся швов, но он потонул в нашем общем прерывистом дыхании. Он не был грубым; в его движениях была отчаянная, животная необходимость, которую я чувствовала и в себе. Мои пальцы сами потянулись к его рубашке, срывая пуговицы, которые с тихим стуком покатились по полу. Одежда слетала с нас, словно ей тут не место, словно это были лишь досадные преграды на пути к той истине, что пылала между нашими обнаженными телами.       Когда последняя преграда пала, он оторвался от моих губ, чтобы посмотреть на меня. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах бушевала буря — голод, обожание, страх и безумие. Луна, пробивавшаяся сквозь окно, выхватывала из мрака напряженные мускулы его плеч, блеск пота на его коже.       — Алена... — мое имя на его устах прозвучало как молитва и как проклятие.       Он не ждал ответа. Его руки скользнули по моим бокам, обжигая кожу, поднялись к груди, и его большие, шершавые ладони с нежностью, невероятной для такой силы, обхватили ее. Я вскрикнула, выгнувшись навстречу его прикосновению, мои пальцы впились в его спину, оставляя на ней следы моего собственного безумия.       Он опускал поцелуи на мои плечи, ключицы, снова и снова возвращался к моим губам, словно боялся, что я исчезну. Каждое прикосновение его губ зажигало во мне новый огонь. Я была готова к нему, вся трепеща от желания, влажная и открытая. Но он не спешил, словно хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон.       — Вадим... прошу... — мой собственный голос был хриплым, чужим, полным той же мучительной необходимости.       Это сломало его последние преграды. Он вошел в меня одним долгим, медленным, неумолимым движением, заполняя всю пустоту, что была во мне до него. Боль была острой и быстрой, тут же растворившейся в волне всепоглощающего наслаждения. Мы оба замерли на мгновение, глаза в глаза, и в его взгляде я увидела не триумф, а изумление, почти благоговение. В этом слиянии было что-то первозданное, правильное. А потом он начал двигаться.       Сначала медленно, выверяя каждый толчок, каждый вздох. Но скоро ритм ускорился, подчиняясь дикому, первобытному биению наших сердец. Его руки держали мои бедра, его губы находили мои, его тело становилось частью моего. Я не помнила ни себя, ни его, я лишь чувствовала. Чувствовала, как нарастает невыносимое, сладкое напряжение в самой глубине моего существа. Мир сузился до жаркой кожи, спутанных простыней, прерывистых стонов и его имени, которое было единственной молитвой в моей разбитой вселенной.       Он чувствовал мое приближение. Его движения стали еще глубже. Одна из его рук скользнула между наших тел, и его пальцы нашли ту самую чувствительную точку, завершая начатое. Во мне что-то взорвалось. Волна за волной, все сметающая на своем пути, заставляющая кричать от наслаждения и боли, от потери себя и обретения чего-то нового. Мое тело содрогалось в конвульсиях, и я услышала, как он издает низкий, сдавленный стон, чувствуя, как волна удовольствия полностью накрывает его, и он, на мгновение обмякнув, тяжело рухнул на меня, все еще находясь внутри меня.       Тишину нарушало только наше тяжелое, выравнивающееся дыхание. Он не отпускал меня, его лицо было прижато к моей шее, его губы шептали что-то несвязное, какие-то слова, обрывки фраз, которые я уже не могла разобрать. Его рука лежала на моем бедре, пальцы все так же цепко держали меня, будто он боялся, что я испарюсь с первыми лучами солнца. Он был прав. В тот миг, когда наши души, казалось, слились воедино в этом жарком, темном пространстве, я поняла одну простую и страшную истину, которая была яснее, чем любая другая в моей жизни: я люблю его. Безумно, безрассудно, навсегда. И никакая сила в мире не сможет этого изменить.

***

Спустя неделю       Воздух в школе был наполнен предвкушением. Через считанные недели — выпускной, а за ним — летние каникулы и взрослая жизнь. Каждому из нас предстояло сделать выбор: продолжить работу на «Ингрид» или попытаться сбежать от всего этого мира. Я видела, как ребята обсуждали свои планы, их глаза горели азартом. Все, кроме меня.       Вместе мы спустились в подземелье. Лабиринт серых бетонных коридоров, освещенных мерцающими лампами, уже стал для нас привычным. Владлен Петрович, показал нам новую разработку. Это было оборудование и набор препаратов, способные, как он утверждал, «регенерировать живые клетки организма с точностью до исходных».       — Через неделю вы присоединитесь к группе наших лучших ученых, — его голос звучал металлически. — Мы работаем над созданием точной копии человека. Девочки по имени Инга. Это величайший прорыв.       Все ахнули от восторга. Все, кроме меня. Мне казалось, что я схожу с ума. Это было неправильно. Неестественно. Игра в Бога, за которую, я чувствовала, нам всем придется дорого заплатить. Моя мечта стать ученым рассыпалась в прах. Я не хотела быть частью этой машины, играющей чужими жизнями.       Я пыталась говорить с ребятами, но они не слушали. Они были ослеплены могуществом «Ингрид». Больше всех горел Вадим. Он с головой ушел в дела этой компании, проводя все больше времени в подземелье. Его захватила идея — избавить мир от слабых. Он менялся на глазах, становясь холодным, отстраненным, и лишь я могла на мгновение вернуть в его глаза тот огонь, что виде́ла раньше.       Но эти мгновения становились все короче. Он начал избегать меня. Я чувствовала, как он отдаляется, и эта боль была острее любого ножа. Он придумывал отговорки, пропадал на заданиях, а когда наши взгляды все-таки встречались, в его глазах я видела лишь ледяную стену.       Однажды я увидела, как он стоит в конце коридора и наблюдает за мной, пока я разговариваю с одноклассником о нашем общем проекте. Его лицо было искажено такой немой яростью, что мне стало страшно. Я не понимала, что происходит. А на следующий день тот парень появился в школе с разбитым носом. Я ни в чем не могла его упрекнуть, но в глубине души я знала. Это был он.       Боль становилась невыносимой. Каждая его отговорка, каждый холодный взгляд — все это разрывало мое сердце на части. «А что, если я ошиблась? — терзалась я. — Что, если это были всего лишь иллюзии? Что, если он просто использовал меня?» Вопросов было больше, чем ответов, и самый главный из них звучал так: «А чувствовал ли он ко мне что-нибудь настоящее?»       Решение пришло ко мне утром, как озарение. Оно было тяжелым, болезненным, но единственно верным. Я не могу больше оставаться здесь. Я не смогу быть частью его мира, мира «Ингрид», мира бездушных экспериментов и игр со смертью. Если я не могу быть с ним, то я должна уйти. Создать свой собственный мир, в котором не будет этой боли.       Я уезжаю. Сегодня. Надеюсь, навсегда.       Я сложила свои вещи в чемодан. Руки дрожали. Мне нужно было попрощаться с ребятами. С Антоном и Полиной. И... с ним.       В столовой было шумно. Они сидели за нашим привычным столом — Антон, Полина, еще несколько ребят из нашего круга. Они что-то оживленно обсуждали и, увидев меня, радостно замахали, приглашая присоединиться. Мое сердце сжалось. Я подошла и села, стараясь улыбаться, слушая их шутки и смеясь вместе с ними. Мне будет их так не хватать.       — Ребят, — я нарушила веселье, и мой голос прозвучал хрипло. — Я хочу попрощаться с вами.       Наступила тишина.       — Что? — Полина и Антон переглянулись, их лица вытянулись от изумления.       — Я приняла решение. Я не буду работать на них. Это... не мое. Я уезжаю. — Я видела, как на глазах у Полины выступили слезы. — Я желаю вам удачи. Я буду скучать. Надеюсь, мы еще увидимся.       Мы обнялись. Они пытались меня отговорить, умоляли остаться, но я лишь молча качала головой, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться. Антон обнял Полину, она всхлипывала у него на плече. Мне нужно было уходить. Пока я не передумала. Но оставался еще один человек. Самый главный.       И словно по злому наитию, дверь в столовую открылась, и в нее вошел он. Вадим Уваров. Под руку с какой-то рыжеволосой старшеклассницей, которая что-то шептала ему на ухо, сладко улыбаясь. Его лицо было каменной маской. Ему было абсолютно все равно. Я сделала глубокий вдох, поднялась и направилась к нему. Он с холодным любопытством наблюдал за моим приближением.       — Извини, можно тебя на минутку? Это важно, — я смотрела на него, и глаза мои уже начинали предательски щипать.       — Ну, если это важно, — он флегматично отцепился от своей спутницы, и мы отошли в сторону. Его взгляд был пустым и отстраненным.       — Я хочу попрощаться с тобой.       — Попрощаться? — в его голосе прозвучало искреннее удивление, и это было хуже, чем равнодушие.       — Да. Я уезжаю. — Я чувствовала, как по моим щекам скатываются две предательские слезы, но я даже не пыталась их смахнуть. — Хоть у нас с тобой и были некоторые разногласия... мне было очень приятно проводить с тобой время. Я хочу оставить тебе подарок на память.       — Подарок? — он стоял, словно громом пораженный. Его мозг, казалось, отказывался обрабатывать информацию.       Я поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. Легко, мимолетно, как дуновение ветра. Это был поцелуй-прощание. Поцелуй-прощение. Поцелуй-мольба. Я смотрела в его пустые, ничего не выражающие глаза, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку его лица. «Прошу, — умоляла я его внутри. — Скажи что-нибудь. Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что ты что-то чувствуешь, и я останусь. Останусь ради тебя».       Он молчал. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего. Ни боли, ни злости, ни сожаления. Пустота.       И я поняла. Все мои надежды были тщетны. Я развернулась и побежала. Я не могла больше дышать этим воздухом, видеть это лицо. Я бежала, не оглядываясь, слезы текли по моему лицу ручьями, боль разрывала грудь. Было невыносимо больно осознавать, что ты — ничто для человека, который стал твоим всем.       У подъезда меня уже ждала машина. Я в последний раз взглянула на мрачное здание школы, втолкнула чемодан в салон и рухнула на сиденье рядом, захлебываясь рыданиями.

***

      Он стоял в ступоре, все еще ощущая на своих губах призрачное, соленое от слез прикосновение ее губ. Его разум отказывался понимать. «Она уходит. Уезжает. Навсегда».       И тут та стена, что он так тщательно выстраивал все эти недели, рухнула. С грохотом. В одно мгновение. И сквозь обломки его гордости и страха хлынула ослепляющая, всесокрушающая правда.       «Я потерял ее. Она ушла. Что я наделал? Как я мог так с ней поступать? Она же... она та самая, единственная. Какой же я слепой, черствый идиот!»       — Вадим, очнись, придурок! Что ты наделал? — голос брата доносился до него как сквозь толщу воды.       Вадим дернулся, словно от удара током. Очнулся. Осознал. И в следующее мгновение он уже мчался по коридору, снося все на своем пути. Он должен был найти ее. Догнать. Он не мог позволить ей просто уйти. POV Вадим              Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Каждый мускул, каждая клетка моего тела кричала одно имя — Алена. Я не могу ее потерять. Она дорога мне. Почему я, идиот, понял это только сейчас? Зачем я все это скрывал? Зачем пытался убежать от этих чувств? Я вылетел на крыльцо, и мои глаза отчаянно выискивали ее в полумраке вечера. Но двор был пуст. Совершенно пуст. На ступеньках стоял директор. Он смотрел в сторону ворот, за которыми только что скрылась машина.       — Она уехала, — он сказал это тихо, без эмоций. Затем подошел ко мне и, похлопав по плечу, сунул мне в руки что-то мягкое и теплое.       Это был ее шарф. Тот самый, светло-голубой, в цвет ее глаз. Она выронила его, убегая. Убегая от меня. От человека, который так и не смог сказать ей самые главные слова. Я сжал шарф в руках, и он пах ею. Цветами и чем-то неуловимо-сладким. Ее запах. Ноги подкосились, и я тяжело рухнул на холодные каменные ступени. Слезы, которых у меня не было с детства, хлынули из глаз, жгучие и горькие. Они текли по моему лицу, капали на шарф, который я прижимал к груди, словно он был ей. Сердце разрывалось на части, каждая из которых кричала от невыносимой боли.       Ко мне подошли Антон и Полина. Они что-то говорили, пытались утешить, поднять. Но я их не слышал. Я был в аду, который создал себе сам. Я потерял самое дорогое, что у меня было. Навсегда. На следующий день я узнал, что машина, в которой она уезжала, не доехала до места назначения. Они попали в жуткую аварию. Никто не выжил.       Единственное, что осталось от нее, — это шарф, до сих пор хранящий ее аромат, и тот прощальный поцелуй, что жжет мои губы до сих пор. Что творилось со мной после, трудно описать словами. Я был пустой оболочкой. Я готов был уйти вслед за ней, но меня остановил Он. Владлен Петрович. «Я научу тебя жить с этой болью, — сказал он. — Покажу тебе мир с другой стороны. И когда ты будешь готов, я подарю тебе его. Но за это ты должен будешь быть предан Делу». Так я и стал его правой рукой. Лучшим сотрудником. Идеальным убийцей. Холодным, безэмоциональным инструментом в руках «Ингрид». Я похоронил свою боль в работе, свою любовь — в ненависти. Но каждый раз, закрывая глаза, я видел ее. И прощальный поцелуй, который я так и не сумел оценить.