Математический класс

      Иногда мне казалось, что вся моя жизнь – это один очень странный контраст.       Как есть контраст между черным и белым, сладким и горьким, светом и тьмой, так и моя жизнь наполнена этими контрастами.       Ну, а как еще объяснить, что, находясь на грани слепого отчаянья, я вдруг стала самым счастливым человеком? Как могут быть холодными мои руки при обжигающем жаре на лице и шее? Почему, когда я чувствую себя по-настоящему живой, так плохо телу?       Голова раскалывалась жутко, горло уже не на шутку першило и становилось ужасно больно глотать. Но все мысли пропитаны его голосом, и уже как-то не обращаешь внимания на такие мелочи, как уже совсем неприятные, почти невыносимые болезненные спазмы в теле.       В момент, когда мое сознание обволок густой туман, как часто бывает при сильной болезни, я почему-то, вопреки своему полуобморочному состоянию, стала запоминать все мельчайшие детали этого дня.       Запах кожаной обивки и едва уловимый, щекочущий нос запах одеколона, слабые отголоски которого остались в моих волосах и на одежде. Скрежет работающих дворников, счищающих снег на лобовом стекле, а за стеклом совсем другой мир, от которого будто укрывала нас бушующая буря за окном.       Его руки, такие теплые, почти горячие, если сравнивать их с моими ледяными...       И как только раньше я боялась их прикосновения?       Я запомнила глаза, я помню его лукавую улыбку, в памяти осталось каждое сказанное тогда слово. Просто смешно и нелепо, мне раньше было сложно запомнить две строчки заданного на дом стиха или те же самые тригонометрические формулы, а тут я запомнила все.       Прижимая к груди одеяло, я вновь окунулась в воспоминания.       666       Когда я почувствовала, что еще немного – и задохнусь, то отстранилась от него, жадно хватая губами воздух.       – Вы ведь все знали с самого начала?       Неясная улыбка появилась на губах Александра Владимировича:       – Хм… – мужчина положил ладонь на мой затылок и вновь привлек меня к себе, наши губы опять встретились.       Это было практически нереально. Хотелось раствориться в его руках, исчезнуть или просто растаять, потому что еще немного, и мне снесет крышу.       А за стеклом бушевала природа.       Когда заглохла машина, печка тоже отключилась, по всей видимости, потому что в салоне медленно начала опускаться температура и только тогда, когда я ощутила неприятный холодок на коже, учитель отстранился.       – Я совсем забыл, тебе все еще плохо?       На моих губах появилась улыбка, и я медленно покачала головой.       Скажет тоже! Мне лучше всех!       – Мне очень хорошо.       Его пальцы проскользили по моим щекам и я прикрыла глаза, пьянея от удовольствия, и не сразу ощутила прикосновение его губ к векам.       – У тебя температура.       – Не беспокойтесь, это из-за вас.       Мужчина укоризненно покачал головой, как мне показалось, с сарказмом констатировав:       – Как мило.       А дальше были опять его обжигающие руки, и опять стало не хватать воздуха из-за нового поцелуя.       Рука мужчины погладила мне плечо, скользнула вниз по руке, по всей длине. Когда его теплые пальцы нашли и сжали мою холодную ладонь, я вздрогнула.       Было что-то странно искусительное в этом жесте.       Он еще раз крепко сжал мою ладонь и отпустил, потом его ладонь скользнула под широкий рукав рубашки, дошла до внутренней части локтя, там, где особенно тонкая чувствительная кожа.       Я снова отстранилась от его губ, жадно хватая губами воздух:       – Это все мне не снится… Точно, это сон!       Александр Владимирович лишь насмешливо хмыкнул, обдавая мое лицо теплым дыханием:       – Интересные тебе снятся сны.       Я слабо улыбнулась уголками губ:       – Не то слово!..       Его пальцы, нежно поглаживая руку под рубашкой, стали медленно опускаться вниз. От неожиданного острого ощущения я резко втянула в себя воздух, едва сдержалась от того, чтобы не засмеяться и не отдернуть руку:       – Мне щекотно!       – Потерпи.       Он стал, как будто специально дразня, медленно водить пальцами по тонкой коже запястья. Я закусила губу, извиваясь на кресле от будоражащих ощущений. Я всегда не терпела щекотку, особенно чувствительны у меня были руки и ступни.       – Что ты ощущаешь?       – Мне… – я в очередной раз дернулась в кресле, когда самые кончики его пальцев прошлись снизу вверх по венозной линии, вызывая огненные мурашки по всему телу. – Мне очень странно.       – Всего-то? – изогнул, бровь мужчина. – А если подумать?       Было что-то в его вопросе странное, явно не касающиеся щекотки моей руки. Я распахнула глаза, вглядываясь в его лицо:       – Я уже говорила вам, что чувствую.       Учитель лукаво улыбнулся, явно оставшись довольным моим ответом.       Неожиданно я поежилась от коснувшегося моей кожи холода в салоне. Мне внезапно стало не по себе:       – Скажите, а что вы чувствуете?       Александр Владимирович смерил меня насмешливым взглядом и еще раз укоризненно покачал головой:       – Ты знаешь…       – Нет. Если бы знала, не спрашивала бы.       – Я чувствую то же, что и ты.       Я ощутимо вздрогнула.       – Вы чувствуете…       – Да, чувствую… – мужчина отстранился от меня и недовольно взглянул на лобовое стекло, где проворные дворники продолжали счищать снег. – Чувствую, что похолодало. Эта буря когда-нибудь прекратится?       Я резко выдернула руку из его пальцев:       – Прекратите это!       – Что «это»?       – Играть со мной! – закричала я, опять зажмурив глаза.       – Я же просто шучу, – раздался мягкий обволакивающий голос над моим ухом. – Когда ты уже научишься также получать от этого удовольствие?       Его теплые пальцы опять сжали мою ладонь.       666       Наверно, это очень странно – улыбаться без причины в пустой комнате?       Вспоминая события дня, я лишь хрипло смеялась в подушку. Кто бы мог подумать, что мое больное воображение станет явью.       И правда, кто бы мог подумать?       От очередного счастливого сопенья в подушку меня отвлекли резкие толчки в виске. Опять головная боль! Как не вовремя, я тут вообще-то пытаюсь быть абсолютно счастливой в кои-то веки!       Я все-таки заболела, сильно. С высокой температурой, красным горлом и болью в голове, правда, насморка не было, что странно.       В детстве я очень любила болеть в школьные будни – сиди себе дома, лопай вкусняшки из холодильника и смотри весь день телевизор. Но сейчас я совсем не была рада своей болезни, она совсем не вписывалась в мой внутренний настрой и ближайшие планы на каникулы, вызывая диссонанс.       Мне было очень паршиво, я бы с радостью сейчас уснула, только мириады мыслей в моей голове не давали мне покоя. Кружились цветастым калейдоскопом вокруг меня и будто даже отвлекали от болезни.       Свернувшись клубком в постели, я даже не заметила, как на улице начало медленно смеркаться, и комната потихоньку стала тонуть в полумраке. Опомнилась я, лишь когда в комнату робко заглянула мама, вырывая меня из плена воспоминаний:       – Даш, к тебе можно, ты не спишь?       – Нет, мам... – я, немного опешив, улыбнулась обеспокоенному темному силуэту матери в дверях.       Она бесшумной тенью прошла к моей кровати и приложила тонкую ладонь к моему пылающему лбу и зло цокнула:       – Вот же! Температура не хочет спадать. Я сейчас тебе еще жаропонижающее принесу… или, может, врачей вызвать?       Я поморщилась. Не люблю врачей, не люблю больницы, ненавижу болеть…       – Каких еще врачей? Само пройдет.       Мама устало вздохнула и стала рассеяно гладить чуть влажные от невыносимого жара волосы на моей голове:       – Как же тебя угораздило заболеть в первый день каникул?       – Как-то так получилось…       – Ничего не болит?       Я на мгновенье задумалась.       А болит ли у меня, в самом деле, что-то?       Да вроде нет, только жарко очень, душно и дышать тяжело, а еще мыслей много, они спать не дают, ну, еще немного в горле пересохло, и глотать больно. А если брать в целом, то мне очень даже хорошо.       Все не могла понять, с чего все взяли, что мне плохо?       – Нет, – медленно протянула я. – У меня ничего не болит.       Мама бросила на меня еще один обеспокоенный взгляд:       – Может, что-нибудь хочешь?       – Если можно, то воды.       Она тут же понимающе кивнула и быстро вышла из комнаты.       Я устало прикрыла глаза, мысленно считая до десяти, но сбилась и забыла, что делала, еще даже не досчитав до трех. Мне казалось, что не прошло и секунды, как она вернулась, держа в руках мою любимую огромную кружку, полную воды, и пачку жаропонижающих таблеток.       В комнате уже было невозможно что-либо разглядеть, все обволокла темнота. Мама, пошарив свободной рукой по стене, щелкнула включателем.       Ярко загоревшийся свет на время полностью меня ослепил, и я, недовольно засопев, с головой нырнула в темные недра одеяла.       – Даша, – позвала меня мама. – Давай выныривай, выпей таблеток и дальше спи.       – Ммм… – недовольно проворчала я, еще сильнее кутаясь в одеяло и крепко жмуря глаза.       Мама была неотступна:       – Вылезай! Ты ведешь себя еще хуже Леши!       Это ее замечание меня почти задело, и, сдернув с головы одеяло, я неуклюже приподнялась на локтях. Тело совсем не хотело меня слушаться.       Мама протянула мне овальную белую таблетку, я зажала ее между зубов и сделала глоток из кружки.       Прохладная вода была просто восхитительна!       Я чувствовала, как она медленно стекает по моему сухому воспаленному горлу в пищевод, даря разгоряченному телу хоть какое-то охлаждение.       Передав пустую кружку маме, я вновь обессиленно опустилась на кровать. Веки будто налились свинцом, в голове начала тупо бухать глухая боль, все-таки зря я встала! Так бы лежала, ничего бы и не было!       – Лучше? – спросила мама, поправляя сбившееся в моих ногах одеяло. Я тяжело вздохнула:       – Пока не ясно.       – Скоро таблетка подействует.       – Ммм… – промычала я, желая поскорее провалиться в сон, но мама, как назло, не выключала свет, который неприятно бил в глаза.       Она еще раз пощупала мой лоб, недовольно поворчав, походила взад-вперед по комнате, после вернулась к моей кровати и на этот раз измерила мне температуру губами.       Я слышала ее частые беспокойные вдохи и выдохи.       Последние несколько часов (как только она пришла с работы, застала меня в таком разбитом виде) мама проявляла обо мне повышенную заботу. Давно я не болела настолько сильно.       – Точно ничего не болит?       – Нет, – без зазрений совести солгала я.       На самом деле у меня ужасно раскалывалась голова, и я хотела спать... нет, даже не так. Я хотела остаться одна и еще хотела, чтобы кто-то выключил этот чертов свет!       Мама еще несколько раз нервно прошлась по комнате и внезапно беспокойной трелью заголосила:       – Дашунь, завтра ты останешься дома одна. Мне на работу, а Леша на каникулы отправляется в лагерь и…       Я раздраженно перебила ее:       – Мам, я спать хочу.       – Ах, да, конечно! Прости… – она щелкнула выключателем, и в комнате наконец-то воцарилась спасительная для моих глаз темнота. – Спи. Я завтра тебя перед тем, как пойти на работу, разбужу обязательно.       – Хорошо…       Мне показалось, что я только на мгновенье прикрыла глаза и отдалась неге одиночества, но, открыв их снова, я поняла, что успела уснуть.       В окно робкими лучиками бил рассвет, а мама стояла, склонившись надо мной и опять измеряя губами температуру.       Наверно, она меня и разбудила.       – Ну, слава Богу, температура за ночь спала! – услышала я ее облегченной вздох.       Я попыталась сфокусировать сонный взгляд на ней: распахнутое черное пальто, под которым виднеется деловой костюм, легкая укладка на голове, и уже накрашена.       Картинка медленно поплыла в сторону. Опять голова закружилась.       Мама зачем-то отдернула штору, и яркие солнечные лучики тут же проворно забегали по моему лицу.       Я машинально прикрыла глаза рукой.       – Вставай, – голос мамы звучал бодро. – Выпьешь таблетки, я тебе их оставила на столе. И обязательно покушай. Я уже ухожу, ты дома одна.       Мне стало непонятно, зачем было меня будить из-за такой мелочи?       – Ты меня слышишь?       Я ничего не ответила, продолжая лежать на кровати и также прикрывая глаза рукой. Только когда хлопнула дверь и щелкнул замок, я свесила ноги с кровати и потихоньку встала, чуть не застонав от неприятного спазма в теле.       Как бы то ни было, мне стало гораздо лучше. Правда, немного ломило плечи, в голове была ватная дурнота и в глазах из-за солнца появилась резь, хотелось их закрыть и больше не открывать никогда.       Пройдя нетвердым шагом на кухню, я увидела на столе записку, прижатую сверху таблетками, в записке значилось следующее:       «Выпей таблетки и поешь, завтрак на плите. Буду только вечером. Целую. Мама»       И зачем мне по сто раз повторять одно и то же?! Я же просто заболела, а не стала вдруг за одну ночь слабоумной!       Раздраженно схватив пачку «Парацетамола», я выдавила себе на руку таблетку и запила ее водой.       Я даже не заглядывала в кастрюлю, оставленную на плите, чего-чего, а есть мне совсем не хотелось.       Вернувшись в комнату и по пути выдернув свой телефон из зарядки, я забралась в постель. Неприятная слабость опять начала окутывать мое тело, и сонливость от нее не отставала. Я знала, что мне сегодня будет звонить Маша, и бегать, искать телефон, когда особенно раскумарит, мне совсем не хотелось.       От усталости, болезни и остатков пережитых вчера эмоций начало подташнивать.       Просто чудесно…       Какая же все-таки сложная, многогранная эта штука любовь. Отнимает столько сил и энергии, а все равно же приятно!       Мне стало интересно, что же будет с нами дальше? Что случится ровно через неделю каникул, когда мы снова встретимся? А если это был только сон? Такой бредовый, навеянный мне больной фантазией и высокой температурой?       На мгновенье мне стало страшно от таких мыслей.       А потом я уверенно качнула головой.       Нет, не может быть это сном, мне такие чудесные сны в жизни никогда не снились в принципе! Кому-то везет, и он видит во сне то, что желает, то, чего хочет и о чем в тайне мечтает, а я в этом плане невезучая, мне никогда не снилось ничего настолько приятного, чтоб потом не хотелось просыпаться.       "А если все-таки?..".       Чтобы окончательно развеять свои подозрения, я вытащила со шкафа учительский пиджак.       Еще вчера я пришла в нем домой, оглушенная, ошарашенная и совсем не в себе. Еще хорошо, что в квартире никого не оказалось, потому что вряд ли я смогла бы ответить на вопрос, откуда на мне чужой пиджак, чем-то вразумительным. Я, по-моему, добрых полчаса простояла в своей комнате неотрывно глядя в окно и упиваясь запахом самого прекрасного на свете одеколона, а уже после, когда начало темнеть в глазах от температуры и стало невозможно стоять на ногах, я спрятала его в шкаф.       Неверящая улыбка расползлась по моим губам.       Странно, а ведь раньше я думала, что живу. Живу нормальной жизнью, и меня все в ней устраивает. Теперь все как будто перевернулось с ног на голову. Я не могу себе представить жизнь «до», уже не могу, это уже все не то, это такая бесцветная жизнь, что лучше мне умереть, чем снова ее прожить, зная, как могло бы быть.       А впереди еще долгая неделя. Я почему-то даже рада этим семи дням, у меня останется в запасе время, чтобы все хорошенько обдумать, прежде чем бросаться в этот зеленоглазый омут с головой.       Я прижала к себе подушку, блаженно закрыв глаза, и медленно погрузилась в сон. Он длился куда дольше времени, чем первый, по крайней мере, когда меня в этот раз разбудил звонок телефона, я чувствовала себя выспавшейся.       – Алло, привет! – закричала в трубку Маша. – Я уже все приготовила для нашей ночёвки, ты уже собралась?       Я немного поморщилась от чересчур громкого голоса подруги.       – Почти…       В трубке послышалось зловещее молчание, а после Маша очень напряженно спросила:       – Ты что, спала?       Несколько раз заторможено моргнув, я бестолково привстала на локтях с кровати.       – Эм… да, – осторожно ответила я, чувствуя себя каким-то сапером при этом разговоре. Бурная реакция Марии не заставила себя ждать:       – Ты что, с ума сошла?! Ты вообще видела, сколько времени?!       Я озадаченно нахмурилась, тщетно ища глазами часы:       – Одиннадцать?..       – Хах! Четыре часа дня, дорогая!       Долго же длился мой сон.       Я рассеянно потерла переносицу, а Сивцева тем временем продолжала с все возрастающей экспрессией в голосе:       – Что с тобой вообще? Спать по ночам надо! Быстро собирайся и шуруй ко мне, чтобы через полчаса была уже у меня дома, все ясно?       Я утвердительно замычала, хотя ни сил, ни настроения переться сейчас с ночёвкой к Сивцевой не было.       – Ну все, я тебя жду.       В динамике послышались короткие гудки, и я со стоном опять уронила голову на подушку. Где же мне сейчас найти силы встать?! Как бы странно это ни звучало, мне по-прежнему сильно хотелось спать, да и тело стало ватным, неподъемным.       Супер. Просто супер!