Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Встреча на улице была, несомненно, случайной. Потому что не было нужды Вальду Хагелю следить за Зигватом. Он все так же двигался, беспрестанно оглядываясь, будто вор, и чуть ли не налетел на Зигвата, не переставая вращать выпученными безумными глазами. И Зигват, и Хагель при встрече сделали вид, что не знают друг друга - буркнули себе под нос "извините" и разминулись, и Хагель будто даже не видел его. И когда он наконец миновал поворот, Зигват почувствовал большое облегчение. Кто ему сказал, что эта встреча с Хагелем будет последней?.. Во всяком случае, этот кто-то был прав. Как будто бы произошла еще одна, довольно забавная, по мнению Зигвата, сценка. Как-то он зашел в один из городских трактиров; встетил там знакомого, который служил в полиции. Они разговорились; Зигвату тут вспомнилась история со старухой, а дальше - пуще того: вроде как здесь неподалеку Вальд Хагель и живет. Он осторожно осведомился у полицейского, что мол, за история по городу ходит про кражи кошек. Тот рассмеялся: "Ворье нынче совсем меры не чует, до того дошли, что даже кошек крадут!", и больше ничего; однако припомнил одну примечательную историю, произошедшую намедни в этом как раз трактире. Хозяина его будто видели частенько с Хагелем, которого как раз многие в воровстве и подозревали; так завсегдатаи трактира вдруг возмутились и пообещали скормить хозяину ворону, если тот не сможет внятно объяснить, из какого мяса делается обыкновенно его паштет (надо заметить, прескверно делается). - А тот, - рассказывал полицейский, - взял да и ответил: "там, откуда я родом, вороной не то что простые люди - даже баре не изволят гнушаться!" И покатился со смеху... *** Что манило Зигвата, что заставляло его приходить на репетиции раз за разом? Для себя он придумал оправдание: он хочет встретиться с Ульдо. И больше ни за чем. Ну, в лучшем случае, поторговаться за ту криво висящую картину - все равно ее никто не видит, ведь в прихожей что ночью, что днем ничего не разглядишь. Но картина раз за разом оставалась на своем месте, а Ульдо так и не сумел насладиться парой смешных случаев, имевших место быть в ратуше. А от помещения, где репетировали - иногда репетировали, правда, на самой сцене, - почему-то разило мышами. Девица, которой поручили роль прекрасноликой Онкеуры, возлюбленной Каупо, держалась как можно ближе к Ульдо и все время (Зигвату напросилось сходство с лошадью, кладущей голову на плечо, хотя и не дело это - сравнивать миловидную довольно девицу с лошадью) заискивающе смотрела ему в глаза, не оставляя без внимания текст. Наверное, до сих пор роль свою не выучила, решил Зигват. Она шуршала, громоздкое платье с растрепавшейся вышивкой было ей велико. Ляйге все так же безуспешно целился в полотнище, хотя теперь его оружие выглядело более внушительно. Возможно, если б он и умел стрелять, то уж верно насмерть сразил бы щуплого Фалька. И Зигват знал, что именно Вальд Хагель, со своими чудаковатыми замашками, именно он подсказал, что лук плох, что стрелять из него невозможно и что заменить его стоит немедленно. Зигват поднял одну из стрел - наконечник был железный, заточенный; сама стрела - палка, длиной в руку. Перо и впрямь воронье крашеное. - И вы из этого стрелять думаете? - безучастно и тихо - Зигвату не хотелось, чтобы эту фразу услышал Ульдо - он произнес и поднял брови. Ляйге кивнул. Жесткое лицо его ничего не выразило. - Не мне решать, но раз герр Вальд Хагель так решил, и герр Ульдо так решил... Он, видно, стыдился, и голос его был тих, низок и сипл; хотя был из тех людей, которые сами не думают - им скажешь, они выполнят беспрекословно. Зигват фыркнул. "Прощай, о дивная земля!.. Примите меня, водяные лапы!.." - за спиной Зигвата выводила, запинаясь от смущения, Онкеура. Зигват фыркнул опять. Мимо шмыгнул Фальк, шаркнул, словно опоздавший школьник, и принялся торопливо затягивать на себе сиреневый плащ, шепча под нос: "О, неужели смерть пришла! Она уж затмевает веки; Я вижу кровь..." Он избегал Зигвата, будто чувствуя перед ним какую-то вину. Однако то и дело смотрел на него - неуверенно, будто ожидая от того одобрения своих действий. И тут же встряхивал головой и отворачивался, начиная любоваться девицей Онкеурой. Видно, пытался вжиться в роль... Близких у него точно не было - можно было и не спрашивать. В свободное от репетиций и театра время он слонялся по городу. Заглядывал в окна домов, провожал взглядами молоденьких барышень, своих ровесниц, гуляющих под ручку с кавалерами. Но лето проходило, репетиций становилось все больше и больше - он же, юный Фальк, уже не был собою - он был Каупо, Каупо и только Каупо, вождем лифляндским. Вечера он проводил с Онкеурой, говорил лишь словами из пьесы, склеивая их, играя ими как ему вздумается. Да он и сам заигрался - детские годы его были еще не столь далеки, чтобы потонуть в теплом тумане забвения. Он, как уже сказано, был Каупо; и не желал, чтобы его, как и раньше, кликали презрительно "Фальк". Вальда Хагеля Зигват больше не видел на репетициях. Он играл этими людьми, но играл исподтишка, а Ульдо довольно хлопал в ладоши и разражался восторженным смехом, и Хагеля Зигват тоже представлял так - как он порой не может сдержать сумасшедший смех и тоже хлопает. Зигват же, приходивший уже почти на каждую репетицию, неумолимо видел везде Хагеля: то кривая тень от декораций виделась ему тенью стоящей фигуры Вальда; то в масках, завалявшихся и покрытых пылью, он замечал удивительное сходство с противной крысиной мордой Вальда Хагеля. Ульдо бегал, суетился, своими истошными криками шевелил (это было ранним утром, когда еще было темно и промозгло) сонных актеров, среди которых один только Фальк-Каупо двигался естественно, замирал и в нужные моменты возводил чистые глаза к потолку. А Зигвату казалось, что стоит ему поворотиться - и он вновь увидит Хагеля. Хагель был роком, что руководил Ульдо, и Ляйге, и Фальком, и Онкеурой, и множеством других. Да они на него молиться могут! Ведь, как известно, судьба наша начертана на небесах; а их судьба начертана в засаленной, зачитанной - "zerlesen" - пьесе руки провинциального "гения". Так и не удосужился прочитать пьесу. А казалось, еще вчера он видел перед собой выпученные глаза Ульдо, слышал дрожащий его голос. А репетиция была не один месяц, а всего-навсего один день. Фальк, Ляйге, Ульдо, Онкеура, актеры - и Вальд сам, который был там, был, и наблюдал за ними, и управлял ими!.. Зигват вздрогнул и резко обернулся - будто и сейчас надеялся увидеть за спиной Хагеля. Одновременно и надеялся, и боялся, зная, что это абсурд. Вуаль тьмы, холодящая своим прикосновением, окутала пустую комнатушку. В окне виднелась белая дымка тумана - он полз в отдалении, скрывая под собой ясные очертания домов и ратуши. ...А публика, что увидит завтра пьесу? А Ляйге? А Ульдо?.. Впрочем, Ульдо был одним из тех, с кем Зигват меньше всего жаждал встречи. Ведь кто-то должен завтра умереть, если верить слухам, - и Ульдо, суеверный и боязливый, теперь томится в ожидании чего-то неизбежного. Туман становился все гуще. Дом поскрипывал, а может, Зигвату это послышалось. А что потом? После того, как пройдет спектакль? Они вряд ли задумывались над этим. Да что тут - они точно не задумывались. И только потом, когда колокол ратуши пробил двенадцать и замер в ожидании первого часа, Зигват понял, что он зол. Зол на Ульдо - глупого, податливого как глина. Зол на Фалька - еще отвратительней он становился Зигвату, так как годился ему в сыновья. Зол на Ляйге, зол на раскрашенных продажных актеров, зол на публику, которая завтра, возможно, будет рукоплескать. И на Вальда, Вальда Хагеля, чье имя он произносил уже скорее как проклятие. А в тихую тьму вплетались почти прозрачные нити тумана. И морозный ветер подул с севера. Лето кончилось.