Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Зигват нечаянно схватился за плешивый лисий - а может, и собачий - воротник дамы, высившейся впереди, и тут же отдернул руку. Ему стало неловко, и он заерзал на месте. Ульдо, не находивший себе места, то пробовал начать болтать с женой, то обращался к Зигвату, то принимался напевать себе под нос подслушанную где-то песенку, напоминающую салонную, но таковой не являющуюся. Хагель, скорее всего, тоже был где-то неподалеку, ведь уж если так ему был важен спектакль, то он непременно должен был прийти на премьеру. Свет был затхлый, неподвижный; он сочился сквозь открытую дверь, а у сцены свечи пока еще не зажгли. Мимо сновали величавые силуэты дам и вытянутые - их кавалеров. Сиденья были неудобны, а сзади - кто-то прошел рядом - повеяло противным запахом мышей. Голоса людей в зале были неотличимы один от другого - они слились в единый гул, не утихавший, но и не нараставший. Зигват покосился на Ульдо. "А разве он не должен... по крайней мере не сидеть здесь наравне с обычными зрителями?" Но задавать вопросы Зигвату не хотелось, и он потер глаза, словно думая, что после этого будет лучше видеть во мгле. Зал затих. Почудилось, что кто-то зычным военным голосом прокричал команду. Свечи у сцены были зажжены, и в их причудливом свете скупо и неумело намалеванные декорации приобретали хоть какое-то правдоподобие. Действие начиналось с лагеря крестоносцев - и вот, гулко стуча, появился высокий человек, чье лицо было резко очерчено черными изломанными тенями от свечей. Сцена под ним неприятно поскрипывала. Белый плащ был латаным, и хотя Зигват не мог разглядеть это со своего места, он это знал. Не далее как на прошлой репетиции девица, которой была поручена роль Онкеуры, штопала его, торопилась, и уколола себе палец. Не все можно было разобрать, что говорят на сцене. Дама с собачьим мехом впереди с первых же минут, делая небольшие перерывы, начала делиться с сидящим рядом своими впечатлениями. А Зигвату становилось все более и более неуютно. Он сильнее заерзал на стуле, морщился, говорил себе, что его невероятно раздражает парочка впереди, что действие чересчур медленное и затянутое, что завтра ему нужно будет задержаться в ратуше... Ульдо сделал чванное выражение лица. Его жена придирчиво пялилась на Онкеуру, которая меж тем упала перед Каупо на колени и излишне драматичным жестом тянула к нему руки. Мышью запахло почему-то сильнее. Время шло. Дама шепталась, ее плечо, укрытое в числе прочего и собачьим пресловутым мехом, задвигалось - она показывала рукой на сцену. Действие, по мнению Зигвата, тянулось, будто нескончаемая нить - долго и нудно. И неужели это все называют "гениальным произведением"? Антракт был достаточно короток, и многие так и не выходили из зала. Пара актеров осталась на сцене; один из них был Ляйге. Он беседовал, что называется, душа в душу, с одним из крестоносцев, и слабо охнул, когда на сцену, шатаясь, выбрел Каупо. Он выглядел удивительно уставшим - едва держался на ногах. Больше Зигват со своего места не разглядел, хотя почувствовал непонятное неудобство, и пытался не обращать внимание на чудное поведение Фалька, который, не в силах больше стоять, сел на пол, и через несколько минут, когда действие начиналось, поднялся с легким стоном. И вот - вот она, сцена битвы!.. Полчища дикарей (их было около пятнадцати человек, и они пыхтели, ругались, толкались, едва не выпихивая друг друга со сцены, - то есть умело играли свои роли) напали на пятерых крестоносцев и Каупо. Вооруженные бутафорскими деревянными мечами и копьями, глухо стучавшими при сражении, они противостояли крестоносцам с такими же деревянными палками, которые нужно держать аккуратно - рискуешь посадить занозу. Еще один, впрочем, не толкался и не пыхтел, а немного попятился и достал из-за спины лук. Зигват замер; его тело внезапно ослабело; он боялся, и страх усиливался еще и оттого, что он не знал, чего боялся. "Ведь стрела может сразить Фалька..." - шептал Зигват, следуя взглядом за человеком с большим луком - Ляйге. Тот уже натянул тетиву - побоище было в самом разгаре. Трудно было попасть именно в Каупо... Они все так медлят... А ожидание ведь ужасно, ужасно, и Зигвату хотелось зажмуриться, свернуться на сиденье и закрыть руками уши. Как же, все-таки, хорошо, что Зигват сидит не у самой сцены и не видит вблизи ни Ляйге, ни обреченного Каупо, ни крестоносцев!.. Как же хотелось, чтоб это все поскорее закончилось!.. Ведь сейчас, скорее всего, сейчас... Внезапно - крик. Неожиданный, пронзительный вопль - он заставил всех замереть. Кричали не на сцене; кричали из портера; и публика ответила на вопль нестройным хором, пищащей литанией. Зигват вскочил: все равно едва-едва из-за высоких спин он мог видеть, как белое пятно - балахон крохотной фигурки на сцене - медленно, как лист, спадает на пол, а сиреневый плащ стелится по самому краю сцены, и конец его уже занимается огоньком, пламенем от свечи. Беспокойный шепот сзади. Крестоносцы и их враги на сцене отшатнулись от лежащего Фалька и перекрикивали зрителей. Фальк не двигался. Но ведь никто не видел, как стрелял Ляйге!.. Жена Ульдо голосила, прижавшись к креслу и вцепившись в него, словно боясь, что стрела Ляйге полетит в нее. Ульдо не было; Зигват, толкаясь в темноте, прорывал почти что себе путь через волнующуюся толпу, как червяк сквозь землю. И злоба изменила его лицо - он ненавидел этот спектакль, этих людей, а пуще всего - Ульдо и Фалька. Этого отвратительного мелкого Фалька, оборвыша... Из черного зала, из которого доносились сумбурные вопли, Зигват ринулся в комнатку Ульдо, и за ним вылетели отголоски криков, и вздохов дам, и беспрестанного топота, даже почудилось ему, что кто-то над самым ухом у него засмеялся. Коридор Зигват даже не заметил; с грохотом миновав дверь, ведущую в комнатку Ульдо, он резко остановился. Одно окно в комнате было занавешено, а солнце исчезало за горизонтом, окутанное тучами, и на западе разливалась тонкая блеклая полоса. Комната казалась еще больше; на полу, на расстеленных сиреневых занавесях, лежал, скрючившись, Фальк: и кожа его была теперь уже не белой, но приобрела сине-зеленый оттенок. Закатив глаза, словно лошадь, он хрипел и стонал; то лицо его искривлялось в гримасе, выражающей крайнюю ненависть, то он широко открывал рот и глаза и втягивал воздух, будто принюхиваясь. Перед ним на корячках стоял Ульдо; поскольку все вокруг уже стало серо-синим из-за сумерек, пара актеров, уже исполнивших свои роли, держали свечи. Четвертым был знакомый Зигвата, полицейский. "Яд", - произнес он, отреченно глядя на страдания Фалька. Два актера зашептались; мол, они видели Хагеля - тот довольно долго шебуршал за кулисами, и его вроде Ульдо попросил заменить себя, так как хотел полюбоваться пьесой с женой. Удивительней всего были толки, что в последнее время он сильно сдружился с Фальком. Кто-то уверял что и накануне и в антракте видели их, - и Хагель угощал будущую знаменитость. - Хагель, говорите... – важно произнес полицейский, заслышав шепот актеров, но не больно-то разобравшийся. Дело это обещало быть довольно щекотливым. - Уж не знаю, Хагель иль нет, но этого господина не иначе отравили.. Опросим всех , выясним.. И Зигват видел: взгляды его и Ульдо встретились, и полицейский покачал головой, но рыбьи глаза его ничего не способны были выразить. Какой позор для театра!.. Все, так или иначе, верили в причастность Хагеля к произошедшему, хоть и не решались обвинить его прямо – дело выглядело слишком нелепым. Фальк распрямился и снова засопел. Согнувшийся над умирающим Ульдо казался как никогда жальче и тучнее. - К ночи он, скорее всего, умрет, - прозвучала фраза, бесцветная и тихая. На какие-то мгновения Фальк словно просыпался - пробовал подняться, и вместо стона какие-то слова заставляли его шевелить пересохшими губами; он обводил собравшихся взглядом - и не находил помощи. Он увидел Зигвата - ему, возможно, было неприятно его видеть; и беззвучное сожаление, ни разу не гордость за пьесу, ни разу не удовлетворение - только сожаление и боль на миг мелькнули в водянистых глазах Фалька. Наверное, он жалел о последних словах роли Каупо, которые не сказал. К ночи он умер.