Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Зигват зарылся, как мышь, с головой в работу. Он никогда не пытался себя заставить проявить столько интереса хоть к чему-нибудь, а меж тем, чуть не плача, следил за делами Ульдо. Уж очень странным были обстоятельства смерти, и Вальда безуспешно искали. Следствие велось на удивление вяло; маловероятно, что полиция не просто делала вид, что что-то ищет. Сколько они не копались, все равно нелепое заключение было одним и тем же: самоубийство. Причастность Хагеля, говорили, установить не удалось, хотя негласно многие его подозревали. Да и мотив убийства - если оно имело место быть - был неясен. Спрашивали аптекаря, и он ответил следующее: "Покойник как человек деликатный частенько крысиный яд покупал, не любил он этого, крысей-мышей; да и Хагель иногда заходил ко мне; говорил, крысы свечи грызут, писать невозможно; а уж если говорить не только о них, вряд ли в городе найдется человек, который не купил бы яда; ведь кошки-то поисчезали, ну и крыс теперь, что чертей в аду!" А кто знает, не решат ли продолжить расследование, и это как-то затронет Зигвата? А потом, возможно, он столкнется с Хагелем на улице - почему-то мысли именно об этом заставляли его постоянно метаться, озираться по сторонам, и перед сном тихо постанывать от страха. Могила на окраине города. Незатейливый холмик, который венчала туча всевозможных букетов, венков, завядших и совсем новых. Щегольское надгробие с напыщенной эпитафией и портретом, не имеющим ни малейшего сходства с оригиналом. И это место теперь стало поистине Меккой для жителей; судьба Фалька заставляла многих рыдать над этим холмиком, а одна девица даже выпила яду, что очень долго перетирали всевозможные газеты. Черный вечер. Облака - белые, словно снег. Кажется, что-то похожее было в каком-то стихотворении. И плакат. Плакат там тоже был. На этом же надпись: "Осень скорбей". Просто, большими буквами, чтобы лучше было видно. А около пресловутого театра - толпа народу, и все судачат, спорят, сплетничают... Все разрядились в лучшие свои наряды, даром что это зря - в зале темно, свечи только у сцены. Ведь они же на обратном пути будут жаловаться, как дети малые, на то, что едва они что-то увидели, или что какая-нибудь бричка, проезжая мимо, пустила на них фонтан брызг из подвернувшейся лужи... Видел он лицо Ульдо. Было жаль друга - он, бедняга, чуть ли сам не решил покончить с собой после смерти несчастного Фалька. Осунулся, в первые дни постоянно грыз ногти, чесался как собака, что вызывало неприязнь у Зигвата. А потом потихоньку успокоился и даже явил некоторые признаки благополучия. Фрак его внезапно стал чистым, таким чистым, что даже единственная пылинка была заметна. Жена Ульдо теперь носила платья с огромным кринолином, а ее шляпка напоминала разом и сад и птичник. Откуда-то появился некое вертлявое существо, которое только и делало, что раскланивалось да вежливо называло имя Ульдо. Сам фогт гостил у него, своей квакающей речью произносил что-то похвальное. И в ответ слышался похожий голос. Странно было видеть после фогта другого гостя. И этим гостем был Зигват. Он сгорбился, будто быстро постарел. Шаркая, он водворился в большое просторное, совсем новое помещение. На стенах - картины, портреты, привлекательная барышня в роскошном синем платье - естественно, жена Ульдо, с благородными чертами лица, с веселой беззаботной улыбкой. Ульдо не ожидал прихода Зигвата и растерялся. - А что, все там же?.. В ратуше?.. ага... А знаете ль, частенько бывают там разные случаи. Не было ль чего? Когда он научился говорить вот так, этот Ульдо, чьи рыжие волосы уже начали сереть и выпадать на макушке, этот мечтатель, который до победного конца не отпускал свое детище - театр? Почему он произносит все слова вот так, прищуря глаза, и обращается на "вы" с давним приятелем? Здесь хорошо бы вспомнить годовалой давности забавные происшествия, замусоленные и повторенные уже множество раз... - Ах, Зигват... А вот у меня все замечательно. Говорил же я тебе, что гений он, этот Вальд. Знать бы, конечно, где он сейчас - я бы ему еще пару пьес заказал. Говорят, видели где-то... на Сицилии, что ли, его, он там разъезжает под чудным именем, что-то вроде Топо ди Фонья... да не в том суть. После спектакля весь город только об этом и говорил, скандал, конечно, был жуткий!.. Но ведь обошлось все, и вновь повторили мы "Прискорбную кончину Каупо", только, к счастью, никто не пострадал. А на следующий день так и говорят: первый раз был лучше! Ну так сразу после этого и нашелся еще один - актеришко тот еще, бедный Фальк (тут Ульдо поднял глаза к небу) был даже куда опытней, но вот рвение у этого, что у покойного бедняги... И не отказали ведь ему. Каупо из него вышел неплохой, даром что играл, конечно, похуже, но старался ведь... А дамы из могилы бедняги Фалька, вишь, святыню себе сделали... Ходят, рыдают, а потом опять "Осень скорбей" смотреть идут. Жаль его, конечно... Но как кстати пришлось! - Зигват, - продолжал Ульдо, помня, как тот переживал за Фалька, - да ведь не бойся, актеры все сами рвутся, будто в бой. Им только скажешь о Фальке - так они из кожи вон лезть готовы, только лишь сравниться с ним!.. И он никогда не будет забыт - Каупо всегда будут чествовать как отдавшего свою жизнь за "Осень скорбей", за гениальнейшее творение... Вот представь себе, Зигват, что через много лет... Через сотни лет, возможно, и о нас с тобой забудут, а пьеса эта все так же будет греметь! Он же не напрасно умер, пойми же!.. Зигват не отвечал. - А фогт велел мне поставить пьесу в другом городе... А потом, кто знает - может, и в самой столице. Поверить невозможно, в самой столице... в самой столице... И он откинулся на спинку, бормоча все еще "в самой столице". - Гений он, гений. А как же. Сколько раз наблюдаю "Прискорбную кончину Каупо..." - не надоедает. Жутко, правда, но жуть эта прекрасная! И душа сладко потом ноет... Увидев возмущенное и одновременно ошеломленное лицо Зигвата, Ульдо поспешил оправдаться: - Но ведь больше случаев не было. "И это того стоит? Эта пьеса?" Чем больше времени проходило с того вечера, тем больше и больше убеждался Зигват в том, что и вправду пьеса удивительная, и ничего такого еще не было создано; многие сцены он живописал в своем воображении, и оттого они казались еще фантастичнее, еще диковинней. И вскоре Зигват поверил - да, понял, - что пьеса "Осень скорбей" поистине гениальнейшее из всего, что было и будет создано человеком. Но все еще порою, во снах, он видел умирающего Фалька. И последние слова роли Каупо никто уже и не выговаривал, - все чтили Фалька, который был для них святым - они ведь верили, что он принес себя в жертву. Они ведь знали, что память о них, как о тех, кто внес свой вклад в искусство, будет жить вечно - как и пьеса, в которой они показали себя. "В которой они блеснули, как рыба, и ушли на дно", шептал иногда Зигват. И снова черный вечер - очередь - сплетни - склоки - и где-то отзвуки далекого смеха...