Ничто не сломит нас.

– Уанслер... – Он почувствовал, как его притянули в крепкие, тёплые объятья, и он мог только плакать навзрыд, уткнувшись в зелёный жакет. – Не плачь, Уанслер. Разве я не предупреждал тебя, что так и будет? – Прости… –Уанслер крепко обнял свою вторую половину. –Ты был прав... ты был прав во всём. Губы Гридлера сложились в утешающую улыбку, и он поцеловал парня в лоб. – Позволь мне защитить тебя, Уанслер. Я сделаю так, чтобы ты никогда не плакал. Они никогда не причинят тебе боль снова. Уанси нахмурился, сбитый с толку. – Как? Он вздрогнул, когда старший парень наклонился вперед, и в изумлении наблюдал за тем, как тот снял свои огромные солнцезащитные очки, скрывающие большую часть его лица. Глаза Гридлера оказались причудливой смесью оттенков голубого, подобно глазам Уанслера, но к тому же отливали зеленым. Это отличие зародило в Уанслере сомнение: а действительно ли они являются одним и тем же человеком? – Ты веришь мне, Уанслер? Он кивнул, не колеблясь, изумленный тем, что Гридлер вдруг поцеловал его. Почему… почему он это делает? Почему он всегда обнимает его, прикасается к нему? Потому что Уанслер ему нравится? Гридлер отстранился, обнажая в улыбке острые, как бритва, зубы. – Предоставь всё мне, Уанслер. Я сделаю так, чтобы ты получил всё, чего заслуживаешь. Гитарист отчаянно кивнул, больше не заботясь ни о чём. Он слишком устал от того, что его использовали все, кому он пытался верить. – Я верю тебе, Гридлер. Уанслер почувствовал, как его поднимают чужие руки, и вцепился в зелёный жакет магната. Его осторожно положили на кровать. Это было странно: обычно Гридлер никогда не отделялся от него в постели, обвивая своим долговязым телом свою добрую половину. Уанслер немного нервничал из-за этого, особенно учитывая внезапное открытие того факта, что Гридлер к нему неравнодушен. Но теперь это всё его больше не волновало. – Больше никаких слез, Уанслер. – Он вздрогнул от прикосновения губ к его уху. – Я защищу тебя. Проснувшись, Уанслер резко вскочил, понимая, что проспал. Но тут же замер, осознав, что Гридлер сидит за его столом и смотрит на него. Он сразу вспомнил вчерашнюю ночь, смущенно покраснел и уже открыл было рот, чтобы спросить, что произошло, но остановился, увидев свою мать. Его мать. Разговаривающую с Гридлером. Как..? – Мы должны срубить деревья, Уанси! – сказала его мать, подмигивая и улыбаясь. Это было отвратительное зрелище, и Уанслер не мог не заметить, с каким презрением Гридлер смотрит на нее поверх своих темных очков. – Хорошо. – Уанслер вскочил на ноги, не веря своим ушам. – Срубите несколько. Когда женщина ушла, Гридлер подошёл к нему, заставив Уанслера отшатнуться. – Зачем? Зачем ты сделал это? Ведь я обещал! – Что значат обещания, если они придуманы для того, чтобы использовать тебя, Уанслер? – сказал Гридлер, нежно прикоснувшись к щеке своей второй половины рукой, затянутой в перчатку. – Я позабочусь о тебе. Так скоро, как это возможно, я избавлюсь от этих шакалов, и они никогда не причинят тебе боль снова. – Но... – Уанслер хотел возразить, но Гридлер быстро поцеловал его, заставляя покраснеть. – Не волнуйся. Все ужасное я беру на себя. Тебе не о чем беспокоиться. – Я не хочу, чтобы мы делали что-либо ужасное! По любой причине! – Он почувствовал внезапную слабость, но продолжал спорить. – Почему моя мать видит тебя? Что происходит? Гридлер усмехнулся и потёрся своим носом о нос Уанслера. – Я занял наше тело. – Ты... ты сделал что? – Я занял его, и теперь я могу сделать тебя счастливым. Мы начинаем новую жизнь, мы получим всё, о чем мечтали. И я добьюсь, чтобы мы, наконец, избавились от этих пиявок, которых ты называешь семьёй. Мы будем счастливы, Уанслер. Ты будешь счастлив. Уанслер уступил своей второй половине. Он должен быть счастливым, несмотря на чувство, что его предали. Даже не смотря на то, что это причиняло ему боль. Не обращая внимания на то, как сжимается его сердце, Уанслер кивнул, давая разрешение Гридлеру на всё, что ему вздумается. – Делай то, что считаешь нужным.