Не тяни в рот всё подряд

POV Лёши Одному Богу известно, с каким трудом я пережил этот день. Сам виноват. Стоила ли ночь тех мучений, на которые я себя обрёк, позволив себе лишнее? Но как я ещё мог поступить? Вот уже 2 года я безнадёжно люблю Егора Корнилова. Понять это и принять было не сложно, так как я был «не таким, как все» чуть ли не с пелёнок. Мамаша у меня была немного не в себе. Когда у неё родился я, она пришла в бурный восторг и начала выращивать из меня идеального гея. Увлечение у неё такое было: из всех знакомых мужчин пытаться сделать голубков. Отец оказался исключением, очаровал её и склонил к браку. Но после моего рождения, когда мама начала делать из меня голубую марионетку, он не выдержал и сбежал к другой. А кто бы не сбежал? Мама не особо-то огорчилась по этому поводу, наоборот, обрадовалась, что сможет проводить со мной больше времени. Она меня очень любила, и я, несмотря на то, что эта женщина из меня сделала, тоже любил её. Вот такая история. Жилось мне несладко. Так как меня приучили быть женственным ещё с садика, было не избежать насмешек сверстников и конфликтов с воспитателями и учителями. Маму то и дело вызывали в школу и делали выговоры по поводу моего странного внешнего вида или поведения. Действительно, до второго класса мама заставляла носить меня девчачьи вещи и не разрешала подстригаться. Так я и ходил милой девчушкой с длинными русыми волосами, в кофточках с единорогами, бабочками и прочей хренью. Хорошо ещё, не заставляла юбки носить. А били меня регулярно. Мама причитала над моими синяками и ссадинами, но, видимо, так и не поняла, что сама же в этом и виновата. А я терпел. Маму слушался беспрекословно, терпел побои, пытался дружить только с мальчиками, а девочек сторонился, всё по родительской инструкции. Но, спустя какое-то время, понял, что надо что-то менять. Серьёзно поговорив с мамой, я отвоевал себе право носить мужскую одежду. После ещё одного разговора, закончившегося слезами и звонкой пощёчиной, мне разрешили подстричься. Когда пришёл на 1 сентября в пятый класс, меня не узнал никто. Девочки, которые раньше смеялись надо мной, стали подходить и здороваться. Те, кто избивал меня, отстали. Я думал, что это начало новой жизни, но, как оказалось, глубоко ошибался. Изменив внешность, я не изменил свой внутренний мир. Вызвано ли это было маминым воспитанием, или это случилось, не зависимо от её желания, но в седьмом классе я влюбился в новенького. Впервые в жизни влюбился. Влюбился в мальчика. Он был невысоким, ниже меня, безумно милым и улыбчивым парнишкой, имевшим привычку постоянно сдувать с глаз свою белёсую, почти прозрачную чёлку. Да, в солнечную погоду его волосы были похожи на тончайший хрусталь. Почему-то совсем не помню его глаз, а вот волосы помню. И улыбку. Именно из-за этой улыбки его все любили. Но я – больше всех. Ведь он был первым мальчиком, который подружился со мной со времён садика. Наверное, потому что не знал, каким я был до этого года. Мы с Мишей очень скоро стали лучшими друзьями. Остальные нашёптывали ему, что со мной лучше не водиться, но он не слушал. Если я звонил ему ночью, он всегда отвечал и долго болтал со мной, пока я не засыпал прямо с трубкой в руках. Если я звал его в гости, он тут же приходил с кучей сладостей и стопкой DVD. Если я просил его о помощи, он всегда выручал, даже если это сказывалось на его репутации или здоровье. Если я смеялся, он смеялся вместе со мной, если я плакал – заливался слезами даже больше меня самого. Так продолжалось до весны. С первой зеленью мама стала собираться на дачу. Я, зная, каким будет ответ, тут же спросил у неё, можно ли взять с собой друга. Она аж вся засветилась и попросила меня скорее познакомить с ним. Миша был несказанно рад, что ему разрешили поехать со мной, и мы начали строить планы. «Целые выходные наедине!» - думал я, испытывая такое счастье, какое не испытывал ещё никогда. Мы ехали на электричке и играли в карты, слушали музыку. Сидеть с ним плечом к плечу было так приятно, так хорошо, что я готов был жить этим моментом вечность. На даче мы гоняли на великах, собирали грибы, помогали маме с огородом. Всё было обычно, без каких-либо происшествий, но на следующий день случилось то, что я не забуду никогда. Мы возвращались с речки домой и забрели в заброшенный магазин, наше любимое «тайное» место. Миша, как всегда, запрыгнул на прилавок и стал расхаживать по нему взад-вперёд. Я же стоял и следил за ним взглядом. Просто смотреть на него было достаточно, чтобы сердце стучало, как сумасшедшее. Внезапно он остановился и посмотрел на меня. Серьёзно так, даже без своей обычной улыбки. - Подойди, я тебе скажу кое-что. Это секрет, обещай никому не говорить, - Миша сел на прилавок и свесил ноги. Я подошёл к нему и стал ожидать продолжения, затаив дыхание. Он резко наклонился ко мне и чмокнул прямо в губы. Вообще-то, он даже не попал в губы, так, в уголок рта, но мне вдруг стало трудно дышать, и я закашлялся. Миша молчал, смотря куда-то в сторону, потом зажмурился и, крикнув «Прости!», убежал, оставив меня одного. А я просто не успел сказать ему, как это было важно для меня, стоял в шоке, осмысливая произошедшее. Очнулся только через несколько минут и бросился его искать. Миша нашёлся просто: он помогал маме вскапывать грядки. Я не стал ему мешать и решил подождать удобного момента, чтобы сказать то, что вертелось на языке почти целый год. «Люблю тебя. Я люблю тебя, люблю!». Ждать пришлось до конца дня. Миша старательно избегал меня, наверное, думал, что я злюсь. Ночью я пробрался на сеновал, где он спал, так как не переносил духоту. Поднявшись по лестнице наверх, я увидел, что Миша не спит. Он сидел и ждал, пока я поднимусь, обхватив руками колени. Потолок был низким, поэтому мне пришлось встать на корточки и ползти. Наконец, я сел рядом и посмотрел на него, пристально, надеясь, что он заговорит первым. Но Миша отводил взгляд и молчал. Я уже открыл рот, чтобы спросить, что он хотел сказать тем поступком в магазине, как вдруг он медленно повернулся и заключил меня в крепкие объятия. Я положил ему руки на спину и прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце. - Лёш, прости меня, - тихо проговорил он мне в плечо. - Не извиняйся, ты же ничего плохого не сделал, наоборот, - я осёкся и замолчал. Миша выпустил меня из кольца рук и посмотрел, ожидая продолжения, но я уже не мог вымолвить ни слова. Меня парализовал страх: вдруг я его неправильно понял, и он чувствует совсем не то же, что я? Мы так и смотрели друг на друга, а потом, ведомые единой мыслью, сорвались с мест и стали по-детски неумело целовать друг друга, куда попало: в щёки, глаза, губы, лоб… Мы лежали на колючем душистом сене и прижимались друг к другу как можно плотнее, боясь, что всё исчезнет. Так в обнимку мы и заснули. А утром, проснувшись, долго не вставали, держась за руки и глядя друг другу в глаза. Вечером мы вернулись в город. На следующий день пошли в школу. И всё то волшебство, которое возникло на даче, начало исчезать. Везде были глаза и уши, которые следили за нами и ждали, когда же мы оступимся, чтобы высмеять и унизить. Поэтому побыть вместе по-настоящему нам удавалось только после школы у меня или у него дома. Чаще у меня, так как мама всё видела и пыталась сделать нас ещё ближе. Думаю, она тогда уже и сосватать меня за Мишу успела. В моей комнате, запершись, мы проводили 2-3 часа каждый день. Из этого времени где-то час мы тупили и стеснялись друг друга, занимаясь посторонними бесполезными делами, а оставшееся время, преодолев стыд, просто лежали или сидели, обнявшись. Иногда целовались. Спустя несколько таких вечеров мы оба научились целоваться по-настоящему, по-взрослому. Это было странно, иногда даже смешно, но вскоре такая форма близости вошла у нас в привычку и мы стали целоваться чаще. И чем чаще мы это делали, тем сильнее я стал чувствовать что-то другое, нежели ту нежность, которую испытывал сначала. Я стал ощущать нечто жгучее, горячее внизу живота, когда Миша открывал рот навстречу моему языку. Из-за этого чувства мне хотелось большего, но я не знал, чего именно. Так мы перешли к ласкам. Сначала просто залезали руками друг другу под одежду, потом стали раздеваться. Однажды Миша сразу с порога, только закрыв дверь на замок, снял с себя свитер и лёг на мою кровать. Я сначала опешил от такой скорости, а потом тоже снял свою футболку и лёг рядом. Опять возникло это ощущение внизу живота, ноющее, приятно тянущее. Я подумал, чего хочу больше всего, и понял: доставить ему удовольствие. Мне хотелось, чтобы Мише было хорошо. Тогда я повернулся на бок и поцеловал его в щёку. Он взволнованно посмотрел мне в глаза, и я понял, что иду в нужном направлении. Поцеловал его подбородок, потом шею. Когда я особенно нежно, с самоотдачей коснулся языком кожи под ухом, Миша впервые издал тихий стон-выдох. Я до сих пор помню, как мне с этого унесло крышу. И ему, кстати, тоже. Он, видимо, не думал, что может быть так приятно, и захотел, чтобы я почувствовал то же, что и он. Не знаю, осталось ли на моём теле хотя бы одно место, до которого тем вечером не добрались его губы и язык. Хотя, было такое место. Его мы старательно избегали. Но и это продолжалось не вечно. Когда мы уже не стеснялись друг друга и, не отвлекаясь ни на что, проводили за ласками все 2-3 часа совместного времени, случилось то, что должно было рано или поздно случиться. Водя руками по моему телу, Миша нечаянно задел ту самую запретную область, которую мы так старались не трогать. И, когда его пальцы вскользь прошлись по бугорку в штанах, я вздрогнул всем телом и сжал руками простынь. Такого удовольствия я ещё не получал. Миша заметил мою реакцию и, не долго думая, вернул руку обратно. Просто положил и держал, пока я сам тёрся о его ладонь, ища более тесно контакта. А когда он решился на большее и чуть сжал меня, я вскрикнул и кончил. От такого финала мы как-то стушевались. Я, в грязных штанах, красный от стыда, выставил его из дома раньше, чем обычно. Но на следующий день мы уже без зазрения совести ласкали друг друга под одеялом, запустив друг другу руки в штаны. Смотреть в его лицо, видеть на нём желание, удовольствие, ловить его стоны было величайшим счастьем. Закончив, мы часто засыпали, а утром проскальзывали к выходу и убегали в школу, чтобы не попасться на глаза моей маме. Однако она, похоже, была очень рада такому раскладу и тихо посмеивалась нам вслед. Я покинул этот рай солнечным летним утром. Было начало каникул, и мы с Мишей решили сходить в кино. Во время фильма мы смеялись, комментировали различные нелепые ситуации и плохую игру актёров, кидались попкорном и, пока никто не видел, трогали друг друга. Адреналина получили море, так как один раз даже чуть не попались. И вот, возвращаясь домой, мы стояли у дорожного перехода. Горел красный, но машин было немного, так что Миша решил быстренько перебежать на другую сторону. В фильмах часто показывают, как один герой спасает другого от удара машины, лихо столкнув его на обочину. Так вот: в жизни всё иначе. Я и глазом не успел моргнуть, как маршрутка на огромной скорости врезалась прямо в Мишу. Его сначала бросило на капот, а потом он скатился безжизненной куклой на асфальт, оставляя за собой на белой краске микроавтобуса красную дорожку. Я не мог издать ни единого звука. Я просто стоял и смотрел, как к нему подбегают люди, как водитель маршрутки с мобильником в руках выскакивает из машины и начинает причитать на каком-то ближневосточном языке. На ватных ногах я подошёл к окровавленному телу и долго смотрел на него, прежде чем разрыдаться в голос. Я плакал так горько, а кричал так громко, что люди вокруг не выдерживали и тоже начинали плакать. Вскоре приехала скорая, но я не желал выпускать из рук тело Миши. Меня еле оттащили от него. Моя первая, яркая любовь, которая принесла мне столько счастья, столько новых эмоций, умерла. Точнее, умер тот, кого я любил, но любовь осталась во мне. Она жила в моём ещё детском сердце, почерствевшем и помрачневшем всего за один день. Мама горевала не меньше меня. Она знала, как мне плохо, и не отходила от меня ни днём, ни ночью, следила, чтобы я не сделал с собой чего-нибудь страшного. Именно благодаря ей, я справился с этой потерей и стал жить дальше. Правда, чувствовал себя, как человек с отрубленной рукой или ногой. Меня целого не стало, осталась лишь половина. Именно в этот период жизни мама стала для меня кем-то большим, чем была раньше. Я стал её любить, как никогда. Мы стали чаще разговаривать обо всём на свете, ездить по различным музеям и магазинам, мама стала спать в моей кровати, читая на ночь «Маленького принца». И постепенно та пустота, которая образовалась там, где раньше был Миша, стала заполняться любовью к маме. Как-то, придя домой из школы, в которую я начал ходить неделю назад, полностью восстановившись от шока, я заметил, что мама ведёт себя слишком подозрительно. Она часто щупала свою грудь, избегала моего взгляда и разговоров со мной, ставших уже обычным делом. Я немного смущался от её движений, ведь она могла несколько минут сидеть в кресле и держать руку на груди, закрыв глаза. Но, поняв в чём же дело, мне стало не до смущения. Мама легла в больницу. На химиотерапию. Рак груди. Её красивые волосы сбрили, под глазами залегли синяки. Я не мог на это смотреть и старался видеть её как можно реже. Нет, я до сих пор любил её, но то состояние, в котором она находилась, и вид больничной палаты нагоняли на меня такой панический ужас, что я впадал в своеобразный транс: не ел, не спал, не разговаривал. И, только вернувшись в пустую квартиру, приходил в себя. Через месяц безрезультатного лечения мама умерла. И как я только пережил это? Мне, безусловно, помогла школа. Директриса, которая всегда хорошо относилась ко мне, как к примерному ученику, не могла безучастно смотреть, как ломается жизнь 13-летнего ребёнка. Она взяла меня под свою опеку. Это не доставляло ей никаких неудобств, так как жила она одна, мужа и детей у неё не было. Её оформили, как опекуна, и я переехал жить к ней. Нашу с мамой квартиру купил какой-то неприятный старый вояка, который называл меня «бедным дитя» и никак иначе. В школе, куда меня каждый день брала с собой опекунша, мне всё напоминало о Мише. Я стал впадать в истерику каждый раз, как видел места, связанные с воспоминаниями о нём. Директрисе пришлось поступиться удобством положения и отдать меня в другую школу. Да, ездить туда было дольше, но зато там уже ничего не могло мне напомнить о прошлом. Можно было постараться начать жить заново с двумя смертями на хрупких плечах. Чтобы уж точно начать с нуля, я полностью изменил свой гардероб: теперь в нём были только тёмные тона. Волосы я перекрасил в чёрный. Новых знакомых в школе заводить не стал, поскольку вид любых проявлений человеческой радости раздражал меня и приводил к глубочайшей депрессии. Но почему-то, несмотря на то, что я был мрачным и неразговорчивым хамом-заучкой, все девушки стали обращать на меня внимание. И скоро уже большая часть женской половины стала носиться за мной с визгом и криками о вечной любви. Парни за это меня терпеть не могли, но подходить боялись, так как выглядел я угрожающе. Однако был один кадр у меня в классе. Вечно весёлый, жизнерадостный, улыбчивый, прямо как… Миша. Он будто не замечал меня, моих проблем, сиял всем и посылал лучи добра направо и налево. А звали его как? Правильно, Егор. Сначала он меня жутко бесил своей светлой беззаботной аурой вселенского счастья, постоянно мозолил глаза, когда мне было особенно плохо. Но вскоре я понял, что, наблюдая за ним каждый день, я стал отвлекаться от своих мыслей, заражаться его позитивом. На летних каникулах я стал скучать по нему, а когда перешёл осенью в 10 класс, увидев его такую привычную улыбку, понял, что совершил невозможное: снова влюбился. Сначала я видел в нём только Мишу, но потом заметил, что он совсем не похож на него. Миша был светленьким, низким, хрупким и тихим, а Егор рос, как на дрожжах, был довольно сильным и отличался бойким нравом. Но, хоть я и полюбил вновь, делать с этим я ничего не хотел. Я внезапно пришёл к выводу, что все дорогие мне люди умирают, как только моя любовь к ним достигает самого пика. И человека, который вдруг стал для меня важным, я потерять просто не мог. Этой потери я бы уже точно не вынес, так что твёрдо решил избегать Егора. Получалось это не всегда. То он ручку попросит, то списать на контрольной, то нечаянно толкнёт и извинится, улыбнувшись тепло и открыто. Каждый раз в такие моменты у меня сердце обрывалось, но показывать это я был не должен. К 17 годам жизнь наладилась: учился я хорошо, шёл на серебряную медаль, опекунша мной гордилась и даже купила мне небольшую квартирку неподалёку от школы, чтобы добираться было удобнее. Я изредка ещё вспоминал о Мише, но уже не с той душераздирающей болью, как раньше, скорее, со светлой ностальгией. Со смертью мамы я так и не смог свыкнуться, часто плакал, просматривая альбом с семейными фотографиями. В остальном, всё было спокойно и обыденно, и такой уклад жизни меня вполне устраивал. Я постепенно научился усмирять девушек, которые так и норовили навязаться мне в пару. Нет, я не сказал им о своей ориентации, ещё не хватало, чтобы и здесь доставали, я просто вежливо отшивал их. Контролировать свои чувства к Корнилову тоже стало легче. Вскоре мне даже стало казаться, что я разлюбил его, так и не получив взаимности. Всё это, всё, что происходило вокруг, стало для меня незначительной мишурой, которую просто нужно было пережить до возвращения в свою тихую уютную квартирку, состоящую из кухни, санузла и маленькой комнатушки. Там я мог расслабиться и хоть немного побыть тем, кем являюсь на самом деле. И кто бы мог подумать, что весной, как и тогда, случится чудо. Это было обычное утро, ничем не примечательное. Начался урок, Егор, как всегда, на него опоздал. Его девушка, которая вызывала во мне лишь чувство отвращения и презрения (одна из тех лицемерных сучек, которые готовы на всё, ради репутации), этим утром выставила его с законного места. Он долго препирался с ней, назревала ссора, и тут я понял, что должен сделать. - Даш, уступи, пожалуйста, ему место, - шепнул я своей безотказной соседке по парте. Она тут же вскочила со стула, забрала вещи и пересела к Жене. Егор с мрачным выражением лица подсел ко мне. Что же мне такое ударило в голову, что я стал его соблазнять? Никогда в жизни не грыз канцелярские принадлежности, а тут так начал измываться над ручкой, что чуть не съел её. Но оно того стоило. Сосед обратил на меня внимание и стал пристально наблюдать за моими манипуляциями. Даже, кажется, разволновался, так как после урока, задумавшись, смахнул мой учебник к себе в сумку. Его девушка взбунтовалась. А причиной этому стал я, ведь она была чуть ли не во главе моего фанклуба среди старшеклассниц. Даже не знал, радоваться или огорчаться. Когда разозлённый до чёртиков Егор стал настаивать на серьёзном разговоре, сверкая своими зелёными глазищами, я решил, что так просто этого не оставлю. Терять такой шанс было нельзя. Я хотел, чтобы он смотрел только на меня и ни на кого больше, даже если это обернётся для меня дракой и ненавистью с его стороны. Впрочем, так и получилось. В туалете я отпустил все тормоза и показал ему, кем являюсь на самом деле. Странно, но он отреагировал на это достаточно вяло. Избежать всех его несерьёзных ударов оказалось очень просто, не зря же я занимался различными видами борьбы. Так как я признался в своей «радужности», пришлось старательно строить из себя злобного монстра, безразличного к таким хилякам, как Корнилов. Нет, он не был хиляком, и если бы не мои упорные тренировки, он запросто смог бы сделать из меня отбивную. Я пытался не трогать его, правда, пытался, но сдержаться было очень сложно. Он злобно сопел, кричал, пыхтел, и всё это выглядело так мило, что я не удержался от пары лишних действий. Я-то думал, что Егор не может быть по-настоящему злым. Как же я ошибался. Позже я узнал, что Женя его бросила, оттого он и ушёл до конца учебного дня, но тогда ничего не знал и поэтому решил поиграть в доброго папочку. Успеваемость Корнилова всегда меня волновала, а тут он мало того, что контрольную не написал, так ещё и из школы ретировался раньше дозволенного. Я забеспокоился и ринулся следом. Когда он повалил меня на землю и начал бить, я подумал, что так мне и надо. Пусть любимый человек выпустит пар, побуду грушей для битья, лишь бы ему хорошо было. Но терпеть оказалось не так просто, пришлось утихомирить его, иначе я рисковал остаться без зубов. Бить Егора я не стал, так как поклялся никогда в жизни не причинять боли близким, просто похлопал по щекам, смотря ему в глаза пристально, так, чтобы он очнулся, понял, что я чувствую, как беспокоюсь за него. Взлохмаченный, весь в земле, он пытался отдышаться, хватая ртом воздух. «Вот так, успокойся, дыши». Смотрю ему в глаза, не отрываясь. «Люблю тебя». Ха, как тогда, с Мишей. Только теперь я вряд ли могу надеяться на взаимность. Нас вовремя расцепили посторонние люди, так что я не успел перейти грань разумного. Но, даже поднявшись, я продолжал смотреть на него, не в силах отвести взгляд. Вот он – человек, вернувший меня к жизни, тот, от кого я теперь завишу. Я не мог больше просто игнорировать то, что происходило внутри меня при виде Егора. Я добился его внимания, теперь он был ближе ко мне, чем когда-либо, и нужно было не потерять это. Но и не перегнуть палку. Я был уверен, что проклят, так что не хотел, чтобы он любил меня. Было достаточно драк и перепалок. Умом-то я это понимал, но сердцем… Так и не заснув, ночью я оделся и вышел на улицу. Сам не заметил, как направился к его дому. Вытащить Егора оказалось непросто. Он упирался до последнего, но всё-таки вышел, заспанный, с отпечатком подушки на щеке, в домашних шлёпках и растянутой футболке. При виде него, такого неожиданно близкого, во мне проснулась неконтролируемая нежность, которая просила выхода. Меня так и подмывало сделать шаг навстречу и обнять его, уткнувшись носом в лохматые волосы цвета льняной нити, почувствовать его тепло, биение его сердца. Ещё живого сердца. И я сорвался. Ожидал, что поцелую его со всей той страстью, что копилась во мне столько времени, а потом получу под дых, и все останутся довольны: я получу то, что хотел, а Егор сохранит свою «натуральность» и станет ненавидеть меня ещё больше. И я никак не ожидал, что он начнёт с таким остервенением прижиматься ко мне и отвечать на поцелуй. Как же мне было хорошо! Но удовольствие было слишком кратким. Я понял, что Егор совсем не против такого развития событий, и решил всё загубить на корню. Теперь, когда он начал привязываться ко мне, его жизнь находилась в опасности. «Он не будет счастлив со мной, хорошо, если жив останется». С трудом оторвавшись от желанных губ, я кинул напоследок: «Прости» и ушёл. Егор сначала кричал мне что-то вслед, а потом и вовсе попытался догнать. Пришлось прикрикнуть на него. Если бы он знал, как мне было тяжело отказаться от внезапно свалившегося на голову счастья. Но я отказался, потому что знал – это закончится трагедией. Обязательно. Это закон моей жизни, которая кидает меня поочерёдно то в райское наслаждение, то в адские муки. И, чтобы прервать эту закономерность, я придумал незамысловатый, но очень эффективный план. После него Корнилов должен был возненавидеть меня так же быстро, как проникся симпатией, и всё встало бы на свои места. Сразу же, как оказался дома, я позвонил единственному другу женского пола, который не питал ко мне каких-либо чувств. - У аппарата, - раздался из трубки недовольный сонный голос. - Кать, это важно. Мне нужна твоя помощь…