Сепия

Земной перрон. Не унывай И не кричи. Для наших воплей он оглох. Один из нас уехал в рай, Он встретит бога - ведь есть, наверно, бог. В. Высоцкий.

4. Зимой ночь наступает стремительно – падает с неба, душит слабый свет в своих туманных объятиях. Город молчалив, город тих, город беспомощен. Фонари бледны, окна темны. Снег чёрен. Диртор – злой город. Пепел и злоба – его душа. И души живущих в нём не лучше ничуть. 5. Бог, наверное, был где-то и когда-то. До войны, во время войны. А после... после – Генетический Содом, кибернетика и биотехнологии. Бог умер, сказали нам. И мы поверили. Илай прожил четырнадцать лет. Четырнадцать неимоверно долгих лет для калеки, который должен был погибнуть ещё в материнской утробе. С тех пор, как наука научилась сохранять жизнь и тем, кто жить вообще не должен был, женщины высшего круга редко вынашивали детей сами. Анемично-бледные, хронически больные, узкобёдрые и хрупкие, они не были приспособлены для деторождения. Мать была среднего круга, среднего здоровья. И решилась на такой безумный поступок. Илай думал иногда – ему лучше было бы развиваться в искусственной утробе. Возможно, тогда он не был бы калекой. Или его тело могло бы принять имплантанты и протезы. Он мог бы ходить, не мучиться от боли, не видеть насмешливых взглядов окружающих, не чувствовать презрения отца и не ощущать ядовитую ласку матери. «Мог бы...» Да, мог бы. Илай жмурился, смотрел в густеющую сизую темь за окном. Искоса поглядывал на сияющий голопроектор, листал страницы Глобалнэта. Чёрная рамка диалога висела выше всех и чем-то смахивала на гроб эпохи Древней Земли. Илай помнил, как выглядели древние гробы. Он изучал и религию, и историю Терры до эпохи межзвёздных полётов. И – историю права, финансовое дело. Родители одобряли: молодец, сын. Через пару лет ты сможешь встать у руля одного из отделов нашей корпорации, а пока что учись, старайся. Он старался. Изо всех сил. Из кожи вон лез, чтобы... добиться. Уважения, наверное. На любовь рассчитывать не приходилось: конец двадцать третьего тысячелетия прославил рациональность и опошлил чувства секс-биоргами и кибер-писателями. Нет границ дозволенного. Есть то, что ты можешь себе позволить, и есть то, что не можешь. Если не постараешься. В чудеса вроде внезапного пробуждения родительских чувств Илай не верил. Он вообще не верил в чудеса. Лет с трёх, если не раньше. Эльфы, Санта-Клаус, рогатый чёрт – так или иначе все они созданы учёными Генетического Содома и выполняют заложенные в них функции. Эльфы популярны во всех отраслях индустрии развлечений, Санта-Клаус развозит заказные подарки по домам на санях с антигравом, чёрт – биорг-охранник, оберегает детей богатеньких родителей от всяческих неприятностей вроде возможности утонуть по пьяни в бассейне собственного дома. Чудес-не-бывает. Илай знал это лучше таблицы логарифмических функций, выученной назубок где-то в восемь лет. Поэтому он не удивился: да, договор был составлен матерью ещё неделю назад. Да, она собственноручно поставила свою подпись. Да, ты уже официально зачислен в ученики того пансиона, со следующей четверти будешь заниматься там. Знакомый хакер печатал со скоростью истребителя и тараторил что-то в микрофон. Из динамика неслась его речь, дробная, непрерывная, как будто выстрелы из пулемёта. Илай не знал, правда ли пулемёты стреляют дробно и непрерывно. Ему было тошно, подкатывал очередной приступ. И вечер чернел, и время... близилось. Зара дремал у стола, чутко поводя во сне ушами. Его дефектный биорг, безупречное существо с разумом самого преданного пса. Существо, которое не должно было существовать. Дефектных биоргов – особенно боевых – уничтожают как особо опасных преступников. Перерабатывают в биомассу, и такие, как мать и отец, без малейшей брезгливости покупают синие ампулы со стволовыми клетками. Вечно молодые за счёт чьей-то смерти. Логично. У медали всегда две стороны, у палки два конца, у дефектного биорга два пути. Быть переработанным или выжить при невероятном стечении обстоятельств, обманув судьбу и федералов. Попасть к нему, к мальчишке-калеке, быть рядом несокрушимой опорой. Вызвать чудовищную зависть, быть вечным напоминанием собственной неполноценности. Илай не питал иллюзий. Он – моральный уродец, весь в родителей; недаром рождён от семени отца и развился в материнской утробе. Множество наследственных заболеваний, психические отклонения и всяческие дефекты естественны для подобного... создания. Постоянные боли только усугубляют ситуацию. Маньяки Прошлого были безумцами подобными ему. Или же он подобен им. Наверное, не поставь мать подпись на этом договоре, не солги ему в лицо, он не стал бы этого делать. Наверное, не явись отец в школу прямо из объятий любовницы, он не стал бы этого делать. Наверное... Илай отключил динамики и сказал хакеру спасибо. Что деньги уже переведены на его счёт. А пока – разрешите откланиться, ужин. Я ещё прибегну к вашим услугам. Хакер бодро помахал ему и отключил видеочат. Время наступило. Илай спустился в гостиную, оттуда проехал в столовую. Дизайн её уже сменили – повесили пурпурные занавеси, обои сделали серые в багряный цветок, ковёр тёмно-алый и стол почти чёрного дерева, только оттенок вишнёвый. В этом сезоне в моде все оттенки красного и серый. Столовая – красная. Мир красный. Отец и мать – серые. Мать траурно-красива. Она – жертва, она агнец, ведомый на заклание, если говорить языком древней религии. Лёгкое платье с узкой талией, ткань-хамелеон переливается подобно жидкой стали. Мать курила сигарету с длинным мундштуком. В ушах звенели серьги, схожие с бубенцами. От волос пахло сожженными бумагами, от кожи – приторной сладостью духов. Блестели серые глаза. Мать яркая, как вечно горящий костёр, однако бывают дни, когда огонь забывают кормить и раскалённые угли покрываются сизым пеплом. Но огонь вечен, он разгорится вновь при первой же возможности. А отец просто сер, как камень или канализационная крыса. Отец лениво жуёт, лениво улыбается. Как если бы сбросил с плеч незримое ярмо. Тоже слово древней Земли. Первый век до нашей эры, двадцать первый век, двадцать третий век – люди жрут друг друга с неизменной страстью. Забываются народы и языки, континенты меняют свои очертании – а война всё не кончается. Эта вечная-вечная война внутри и извне... Илай улыбнулся. Потрепал верного Зару по макушке. Где-то в глубине могучего тела биорга зарождалось гневное рычание, уши прижались, клыки белели. Рвать! Кусать! По одному слову хозяина. Отец и мать не знают – его биорг дефектный. Его боевой биорг, который был куплен ими самими на День Рождения единственного и нелюбимого сына, – дефектный. Что у него отсутствует в подкорке запрет на убийство. Ха-ха, смешная шутка, сказал бы отец и не поверил. Сынок, у тебя бледный вид, озаботилась бы мать. Иди сюда, я обниму тебя. Как вы мне надоели, печально подумал Илай. Как вы надоели мне, милые родители. Мать улыбнулась ему, отец усмехнулся ему. Днём отец спросил его: ты на моей стороне, сын? Илай ответил: да, отец, я на твоей стороне. Днём мать сказала ему: у меня есть то, что не даст твоему отцу переродиться в клонированном теле. Это будет похоже на самоубийство, и никто ничего не заподозрит, тем более мы ещё не объявляли о разводе. А с нашим бизнесом мы заткнём рты кому угодно. Деньги правят миром. Ты со мной, сынок, спросила она. Илай ответил: да, мама, я с тобой.