Сумасшедшие

От автора: в сегодняшней главе кто рассказывает - того и курсив. -------------------------------------------------------------------------------       Как америкот ловит птиц - это песня.       С другой стороны, в том, что Брагинский поселил меня в апартаментах, на балконе которых кто-то сердобольный намертво привернул кормушку для птиц, определенно, есть скрытый цинизм - я теперь каждый день просыпаюсь ОЧЕНЬ рано от раздражённого свиста и щёлканья. Пернатые нахлебники не понимают, почему вдруг нет еды, и устраивают бунт на палубе.       А я что? Птиц я люблю. Хлеба в столовой вдосталь, а семечек и пшена после небольшого грубого шантажа мне раздобыл Франциск. Где - не моё дело.       Америкот регулярно заходит в гости.       Вместе с этой серой скотиной, которая невозмутимо занимает подоконник и дрыхнет, пока белый нахал в истерике барабанит лапами по стеклу и рвётся наружу - видимо, демонстрировать приязнь и в желании хотя бы облобызать одно пёстрое пёрышко. И за батареей спрячется, и за шторой схоронится, и мёртвым прикинется, а потом - взвивается в воздух и со всей дури башкой в стекло «блямс!».       Птицам абсолютно пофиг. Прыгают, свистят.       В очередном порыве безответной страсти ушастый взмывает слишком высоко, наискосок, а потому всей тушей тяжело обрушивается на релаксирующего Ваську.       Иерихонский вой с отголосками двуязычного мата, по полу стремительно летит бело-серый ком - только шерсть в разные стороны.       Российско-американские взаимоотношения наглядно - в лицах, птицах и котах.       Сижу в кресле, поджав ноги, обеими руками держу чашку и угрюмо размышляю.       После попытки «причаститься» к делу рук своих я полночи провёл в сортире над унитазом - выворачивало наизнанку разве что не кровью и означало только:       а) стать третьим «счастливым игроком» у меня не вышло,       бэ) вместо того, что планировалось, на выходе получилась неслабая такая подлянка, поделенная между двух нежно любимых рыл.       Зависящее от полноты потребления и рассчитанное изначально на один объект, заклинание, судя по всему, раскололось, ожидаемо трансформировалось и набирает обороты. Это ясно хотя бы по тому, как последние дни Иван кашляет, закрывая рот ладонью, а потом потихоньку недоуменно рассматривает пальцы.       Ну, правильно, «копоть» наверняка начала проявляться. А он пытается вычислить, что это может быть, раз Сибирь не горит. Одно из неудобств бытия персонификации как раз в том, что на глобальные катастрофы внутри родной страны наши тела откликаются разномастными и довольно пакостными болячками.       Только сейчас совсем не то.       В попытке «прощупать» через эфир состояние Альфреда и, по возможности, сразу снять порчу, я будто проволочным жгутом по лицу получил - очень сильно и очень больно. Так бывает, когда лопнувшая на грифе струна хлещет по музыканту. В моём случае не одна, а все разом.       Ни о чём хорошем это не говорит. Если с Брагинским всё более-менее понятно, то последствия, аукнувшиеся Джонсу на его же категоричную выходку, мне до сих пор не ясны. Физических симптомов не вижу, но отдача от проверки как бы намекает, что радуг и горшочков с золотом ждать не приходится.       На безобидную попытку уточнить, как мелкий себя чувствует, получил только удивлённо-подозрительный взгляд и жизнерадостное «даже не мечтай!».       Дуболом.       Мне, конечно, американская независимость до сих пор икается, но забирать тебя обратно в управление отнюдь не хочу - геморроев не налечусь...       ... Быстро они. Америкот вяло дрыгает конечностями, а серая туша придавила его обеими лапами, примостила ушастую башку на круглом прожорливом пузе и в обе дырочки посапывает.       У двуногих эквивалентов такое единодушие приведёт мировое сообщество либо к общему шоку, либо к общей же панике - всем давно известно, что мирные взаимоотношения Америки и России, как правило, заканчиваются глобальным пи...цом, масштабным что по показательности, что по фееричности. Хотя, по сути-то, большую часть их конфликтов можно свести к лаконичному «бог у бога портянки украл».       (А у тебя ещё и подштанники)       Заткнись.       Почему эти птицы так себя ведут?       Сидят рядком, сквозь стекло заглядывают. Чёрные бусины глаз от моей скромной персоны не отрывают.       Кыш, краснопузые.       Ага, сейчас. Смотрят и смотрят.       Прицельно так. Внимательно.       Словно о чём-то догадываются.       Вытаскиваю спящего америкота из-под русского гнёта и, пока он обалдело крутит башкой, выбрасываю на балкон.       Развлекайся.       Иван любит снегирей.       ... сугробы вокруг непролазные, только маленькая лесная тропа, не понятно кем и когда проторенная, не даёт мне с головой уйти под снег. Впрочем, босые ноги всё равно проваливаются по щиколотку. Стопы ощущают холод как-то не очень сильно - то ли уже отморожены, то ли я ещё не успел толком поблуждать.       Иду.       Массивное дубовое кресло прямо среди деревьев. Глубокое, вычурное, обитое богатым винно-красным бархатом. Напротив - деревянный стул самой пресной конструкции, грубый, безликий.       Александр берёт этот стул, разворачивает и садится, упираясь подбородком в скрещенные на спинке руки.       - Располагайся.       Кивок на кресло.       - А почему?..       Короткий смешок:       - Ну, это ведь ты у нас Великим Львом поцелованный, крылья белые за спиной, тебе и трон занимать.       Гм.       Что ж, если так... Желание забраться на сидение с ногами, чтобы хоть немного согреть ледяные ступни, очень сильное, но устраиваюсь церемонно, нога на ногу, сцепляю руки на колене.       - Опять ты аршин проглотил.       Забавляется.       Ну, разумеется, твои доверительно-домашние позы обычно располагают собеседника к умиротворению и благодушию, только вот обманываться никому не советую.       - Мне вполне удобно.       - Ничуть не сомневаюсь... Пожалуй, начнём.       Странно, что я сразу не заметил ломберный столик, однако - вот он, стоит между нами, с единственной горящей свечой в массивном подсвечнике на краю, и карты уже приготовлены.       - Какого рожна? - Александр раздражённым жестом смахивает колоду прямо на снег. В его руке - кусок мела, и мелом этим он начинает размеренно чертить по зелёному сукну ровные, словно линейкой выверенные, клетки. Расставляет фигуры.       - Е два, е четыре? - Скорее констатирует, чем уточняет, и, вопреки предыдущему жесту, всё с той же широкой улыбкой.       - Сперва жребий бросим, вдруг тебе первому ходить.*       - Гость имеет преимущество играть белыми.       - Гость имеет право выбора.       - Уверен?       Пожимаю плечами.       Методично двигаем фигуры. Молча.       Не понимаю. Не просто же так ты мне снишься... Зябко повожу лопатками.       - А, ты ж в пижаме.       О, на третий день индеец Зоркий Глаз заметил, что в сарае нет одной стены.       Иван выходит из тени, ставит перед нами бокалы, бутылку и тарелку, на которой на дольки разломан тёмный шоколад. С сомнением оглядывается на меня, а потом накидывает тяжёлую шинель на мои плечи.       - Так сказать, от щедрот французских, - Александр, не торопясь, разливает чуть тягучую, тёмно-медовую жидкость, поднимает бокал, легонько салютует и выпивает залпом. Довольно жмурится, отправляет в рот дольку:       - М-мм, лимон и перец. Это я удачно схватил... У Цвингли прекрасный шоколад, - замечает словно мимоходом, - самое то - закусывать хороший коньяк.       - Однажды будешь производить и тот, и другой? - осведомляюсь, перемещая коня.       - Конечно, - смеётся.       Все, все будут едины с Россией.       Иван, до сих пор стоящий рядом, неожиданно обнимает сзади за плечи. Тёплый шёпот в ухо:       - Артур, ты действительно верил, что мои матросы с палуб расстреливали оказавшихся в воде турецких моряков?**       Угу. А сибиряки по живому располовинивали несчастных японцев двуручными пилами.       Информационные войны следует вести с размахом.       - Для общего блага надеюсь, что это не лично твоя идея, Кёркленд.       Нарочито медленно, словно бы рассеянно, где-то на треть вытягивает из ножен саблю - потрясающей красоты сталь и немыслимой остроты заточка: воздух, соприкасаясь с ртутно блестящей кромкой, шелестит, словно его и в самом деле полосует богатый клинок.       На меня при этом не смотрит вообще. Сие - небольшое показательное выступление, совершенно поверхностное, можно даже акценты особо не расставлять. Так же неторопливо прячет оружие и, легонько прищурясь, сбивает с доски мою пешку.       Любопытно.       Пешка, имею в виду.       И не надо меня пугать. Мой сон, что хочу, то и делаю.       - Ты бы ещё вспомнил, как кроманьонцы дубинами по головам друг друга лупили.       - Если понадобиться - вспомню и это.       - Ничуть не сомневаюсь. Вот только ты, Сашенька, потрясающе экономен в правдивом изложении фактов.       - А как думаешь, у кого учился?       Хохочет.       Научил на свою голову... Облысел весь!       Как и он, с демонстративной неспешностью тянусь к своему бокалу, отпиваю глоток. Смакую распускающийся вкусовой букет - от невыразительных грубоватых, я бы даже сказал «крестьянских» нот до горячих сладостных оттенков, лёгких и ярких. Действительно, недурно. Мсье знает толк в сибаритстве.       Снова иду конём.       Хмыкает.       - Что же до кроманьонцев... Ошибки прошлого надо помнить. Чтобы знать, чего ждать в будущем.       Ошибки, значит...       Ладья.       Напрасно.       Странно только, что именно шахматы - он ведь никогда в них у меня не выигрывал. Принудительная гусарская рулетка и то была бы понятнее...       Или моё подсознание необычным образом выкидывает фортеля, сразу подсовывая заведомо известный финал? Тогда отчего все чувства такие живые и яркие? И зуд в начинающих согреваться конечностях, и легкая колючесть ворота ивановой шинели, и ...       Гм... Когда я успел забраться на кресло всё-таки с ногами?       - Не парься, - со смешком разливает ещё по одной. - Не на пленуме... Залпом?       Себе наполовину, а мне - почти до краёв, видимо, чтобы сразу подавился.       Не дождешься.       Одним резким движением опрокидываю бокал в горло, делаю сильный глоток.       Хорошо пошла!       На мой жест он одобрительно крякает и снова хрустит шоколадом. (Интересно, почему у меня лакрица?)       А любопытно ты играешь... Тяну руку к ферзю.       Резкий свист.       Вздрогнув, поднимаю глаза. Снегирь. Сидит на ветке рядом с его стулом и смотрит, не мигая.       Уверен, толстый?       Снова свист.       Ладно, переместим слона.       - Ты не ответил на вопрос, Артур.       Иван напротив щекой на согнутый локоть прилёг, указательным пальцем рассеянно по зелёному сукну постукивает. Я же говорю - мой сон. Может, щенячьи ушки ему приделать?       - Ты действительно хочешь услышать ответ?       Смотрит в упор, фонарями своими фиолетовыми душу насквозь высвечивает:       - Если честно, то да.       - Имею право хранить молчание, - на сей раз разливаю сам, небрежно беру посуду двумя пальцами и пью, не спеша, глаз от его лица не отвожу. В эти игры можно играть вдвоём.       Досадливо хмурится.       - Почему я не удивляюсь... Тогда ответь, что происходит?       - Ты о чём?       - Об этом, - ладонью вверх протягивает мне свою руку, - что это?       Нежно беру его запястье, внимательно-внимательно рассматриваю и отпускаю с кроткой усмешкой:       - Рука.       - За идиота меня держишь?       - А ты, что - клешню видишь?       Смотрит.       Молчит.       Твою мать.       Где-то здесь я должен был бы начинать получать по башке и от этого отталкиваться. Но он умудряется путать меня даже во сне...       Никогда не знаешь, на что Брагинский оскорбится, а чему улыбнётся.       Скажем, можно до бесконечности просчитывать реакцию его лидеров на то или иное политическое событие, но реакцию самого Ивана - бесполезно.       Мы ведь не олицетворяем государственный аппарат во всех его проявлениях. Это государственный аппарат страстно жаждет, чтобы только и именно его мы и олицетворяли, потому и ведёт политическую обработку населения методами различной степени достоверности и жёсткости - благо, с развитием средств массовой информации делать это стало куда как легче. А выгода и цель у каждой власти своя.       Но мы, персонификации, очень чётко разграничиваем себя и власть.       Не значит, что не поддерживаем - просто поддержка не стопроцентна. Зачастую, вообще можем попытаться подсказать власть предержащим, что именно было бы неплохо заронить в людские головы вместо очередного законодательного антраша. Слушают они нас или нет - второй вопрос и соответствующие последствия.       К тому же, ещё одна фишка в том, что, являясь физическим средоточием ментальности страны и населения, мы до кучи обладаем собственной точкой зрения. И личными эмоциями.       Например, во время хрущёвской оттепели, когда Китай поворот Советов к лояльности в отношении лагеря противника воспринял, мягко сказать, что на ножи, «азиатский социалистический брат» тогдашнего советского лидера на встречах разве что мордой по столу не возил - практически в открытую обвиняя в предательстве. Однако Иван на Яо зла, вроде, совершенно не держит, хотя время от времени они потихоньку друг друга абсолютно отменно троллят. Взять хотя бы ту историю про партию китайских настенных ковров, выпущенных после смерти Великого Кормчего и массово закупленных для СССР. И сделка как сделка, и ковры, вроде, как ковры - расцветка весёленькая, рисуночек типовой... Вот только на некоторых из них по ночам под визг советских домохозяек начинали проступать контуры товарища Мао, мирно лежащего в гробу.       Яо утверждает, что ковры делались специально для убитых горем китайцев, но тогдашняя логистика была несовершенна, подкачала и эффектная партия ушла не по адресу.       Иван делает вид, что верит.       У него ведь действительно очень специфическое понятие о юморе - иногда такой заковыристый п...ц выдаёт, что даже жизнерадостный Альфред и то дёргает глазом, а остальные либо бьются в истерике, либо получают очередной повод для сардонических анекдотов.       Посему, на подлянки различной степени изобретательности Брагинский способен отреагировать диаметрально противоположно тому, что прогнозируют британские спецслужбы вообще и сидящий за шахматами Артур Кёркленд в частности.       - Опять воспоминалочки тетешкаешь?       Александр пропел это почти нежно, снимая с доски очередную мою пешку.       Тьфу.       Иван, я сказал!..       Порядок.       Словно заправская гадалка, ответным жестом протягиваю к нему руку и терпеливо дожидаюсь, когда он медленно, недоверчиво положит запястье мне в ладонь - тыльной стороной вверх.       Близко подношу к лицу, рассматриваю. Отгибаю обшлаг перчатки и больно вцепляюсь зубами.       - Ах, ты ж, с-сука!       С порванного запястья капает. Каждая капля, соприкасаясь со снегом, оборачивается маленькой красногрудой птюхой, мгновенно вспархивающей в тёмное небо.       Но он сидит.       Это мой сон.       Колочу бокал о край столика, оставляя в руке слоистый, по-бритвенному опасный осколок. Встаю, захожу сзади, небрежно сбиваю с него фуражку и, запустив пальцы в густые лохмы на затылке, оттягиваю назад его голову.       - Не сметь! - Практически громовой рык.       Меня отбрасывает, а он вскакивает на ноги.       Мой сон!       - Не сметь! - Отчаянно старается вновь вынуть из ножен саблю, то появляющуюся, то пропадающую, пока я, усилием воли ободрав структуру до кости, так же отчаянно пытаюсь перевести один его облик в другой.       - НЕ! СМЕТЬ!!       Александр - целый и невредимый - с шипением тянет оружие за зажатый в кулаке эфес.       Какого?!.. Это же мой сон!!       (И поэтому решил, что можешь вот так запросто его ухлопать?)       Сабля со свистом разваливает столик на две части...       Сажусь на постели, как истукан. Руки и ноги ватные, в ушах - стон рассекаемого воздуха.       А теперь, дорогой дедушка Фрейд, растолкуйте!!       Абзац сновидения... Это вообще ни на что не похоже, если не заострять внимания на том, что происходи оно взаправду, всё было бы логично донельзя. Разумеется, если не считать той, словно у истеричной пансионатки, выходки с укусом.       Очень, очень странные ощущения...       И меня до сих пор отчаянно трясёт.       Глаза, наконец, привыкают к темноте, и я обвожу взглядом углы.       ... КАКОГО ДЬЯВОЛА ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?!!       Вылетев из-под насквозь сырого одеяла и промчавшись в соседнюю комнату, убеждаюсь, что в снегу весь номер. Буквально. Целиком и полностью. На люстрах, карнизах и кромках мебели ровные ряды сосулек.       В телефонной трубке долгие гудки и, наконец, сонный расслабленный голос на другом конце:       - Мм...да-аа...?       - Брагинский! - злобно рявкаю и ... даю отбой. С чего я вообще взял, что он тут причём?       Босыми ногами влезаю в чудом сухие ботинки, матерясь, принимаюсь выбрасывать снег в раскрытую балконную раму.       Если это чья-то безвкусная шутка, этот кто-то не сможет сидеть недели две! А его сообщники сидеть смогут, но серьезно пожалеют о содеянном!       С другой стороны - как приклеили сосульки?       Тихое царапанье снаружи из коридора. Так. Абрикосу-то чего не спится? Я думал, он с Альфредом уже несколько часов, как подушки давит. Ну, заходи, беспокойная душа.       Гонореечный моллюск...       - Ого... У тебя жар, что ли, раз столько льда? - Иван с любопытством обводит глазами гостиную, где сугробы уже начинают потихоньку оплывать.       Можно, конечно, попытаться быстро захлопнуть дверь, вот только он уже просочился внутрь, не дожидаясь хотя бы кивка. И это Джонса мы обвиняем в бесцеремонности!       Что в американце раздражает и порицается, чёртов русский умудряется проделать с изысканной наглостью, да ещё комплимент при этом заработает.       Снова принимаюсь за снег. Молча. Ты ко всем, звонящим в рань несусветную, приходишь ... русская белочка?       - Подожди руки морозить, в санузле ведро есть.       Таскаем набитое снегом ведро то на балкон, то в ванную. Кастрюлями загребаем, ногами утаптываем.       - Нехилый подарочек. Кто ж тебя так не любит, Англия?       Издеваешься?       Конечно, издеваешься, да и вопрос риторический.       Потому что, ведя эмалированной тарой по снежному изобилию, принимаешься тихонечко выводить:       - Ты пришла и съела маргарин, съела маргарин, съела маргарин...       - Брагинский!       - Ой... Извини, извини, я совсем забыл!       Забыл. Ага, рассказывай... Будто я не знаю твоего упорного нежелания, вполне владея языком, петь не как по канону положено, а исключительно про маргарин. Или, как вариант, «мы с Кареном ели «Поморин» - что ещё пуще... Прекрасно знаешь, что меня изрядно бесят эти выкрутасы, но поёшь и поёшь в ехидном своём упорстве. Зачем? А просто назло.       Думаю, Джон*** вентилятором крутится, когда Россия принимается за его с ребятами песни.       А Родериха, например, крючит, когда начинают выводить: «В сельском хозяйстве опять большой подъем... В сельском хозяйстве опять большой подъем... Скоро будет пленум! Скоро будет пленум!.. В сельском хозяйстве опять большой подъем...»       Бедный Шопен. Услышать такое на похоронах он вряд ли бы пожелал.       Или вот:       - Наш колхоз!       Наш колхоз!       Выполнил план по надою коз!       Зимний взят!       Зимний взят!       Красные заняли Петроград!       «Иисус Христос - суперзвезда» все слышали? Если до сих пор не слышали - послушайте, заодно проникнитесь знаменитой темой в русском переложении.       Россия - такая Россия.       (Да вы, батенька, зациклены)       Кыш.       Так... Не мытьём, но катанием:       - Дорога без конца. Дорога без начала и конца. Свисти, как птица, и не жди награды... ****       Ну, хоть не коверкаешь.       - ... только вечность дарит звуки, да в груди огонь жестокий, твой единственный огонь.       - Иван, - раздражённо произношу под собственный размеренный топот орудующей в ведре ноги, - работай, пожалуйста, молча.       - Нам песня строить и жить помогает, - вредненько так.       Фантастическое желание одеть ему кастрюлю на голову.       Чтоб... Чтоб тебя, ну! Если не заткнёшься - сегодня вечером представления не будет. Ибо один из нас точно падёт под ударами цинкового ведра. Обещаю.       Упс... Давлю желание хлопнуть себя по лбу. Ах, Кёркленд, Кёркленд, старый ты маразматик!       - Брагинский. Иди, досыпай. К себе, в смысле.       - Не понял? Тут ещё таскать и таскать.       - Можно расплавить парой слов, - бурчу неохотно.       Не уточняет, но смотрит скептически:       - Угу. И залить, к чёрту, соседей этажом ниже.       - Да я испарю!       - А чего сразу-то не испарил?       Спасибо, что на шкаф не косишься.       - А чёрт его знает...       В принципе, уже шесть часов утра. Можно вовсе не ложиться, всё равно в восемь примчится Бонфуа и погонит на последний репетиционный прогон. Тем более, на подоконнике уже слышны первые прыжки и одиночные недовольные свиристения.       Пока Иван заталкивает ведро обратно за ванну, я действительно двумя словами уничтожаю беспорядок.       - Брагинский.       - Мм?       - Что будешь делать, если Джонс от тебя не отвяжется?       Живописное фырканье.       - Закрою глаза и попытаюсь получить удовольствие... Это совершенно не твоё дело, не так ли? Или что ты там думаешь, Артур?       Стараюсь не думать.       (Ха-ха!)       - Мне по хрен.       Отряхивает мокрые кисти, потом берёт полотенце. Что за дурацкая манера?       - Вот и не лезь.       - Да сдались вы мне оба.       (Ха-ха три раза!)       Сверлю взглядом его левую руку. Манжет на свитере задрался и во всей красе отчётливо видно прокушенное запястье.       Вселенная, я повторяю вопрос: ЧТО, КРАКЕН ВСЕХ СОЖРИ, ПРОИСХОДИТ?!       Вместо ответа - довольное «шлёп-шлёп-шлёп» с балкона и о мои ноги, урча, вытирают спину.       На усатой морде америкота экстатичное ожидание «хвалите же меня, хвалите!», когда с победным видом кладёт перед нами задушенного снегиря.       Восхитительно.       - Добытчик, - Иван, присев на корточки, поднимает громогласно тарахтящего зверя на руки. - Офигеть, какой триумф.       Рассеянно чешет ему под подбородком.       Только глаза грустные.       Ну... Я, вроде как, этого и добивался.       - Раз, два, три! Раз, два, три! Поворот!.. Обнялись!.. Музыка стоп!.. И теперь - поклон!       Чёооооорт. Я бы тоже не отказался пройти с ним один тур вальса. Совершенно очешуительно выглядит - не зря же Бонфуа целует кончики пальцев, выражая исключительное довольство проделанной работой.       Собственно, у нас у всех сейчас рожи - как серебряные доллары из-под полировки.       - Дорогие мои! - Франциск подхватывает Ивана и Аню под руки, - Все-все-все дорогие! Сделайте так же вечером, и каждый, включая дублёров, получит ящик отборного «Клико»***** и объятие старшего братика!       - А можно просто «Клико»?       - Нет.       - А заменить на коньяк?       - Нет!       - А убежать с ящиком?       - А вот это попробуйте. Сейчас завтракать, немного отдыхать, а после обеда при полном параде все ко мне в номер - проверю на соответствие! Не хватало только, чтобы мою гениальную идею разрушили мятыми рукавами и морщенными воротничками. Твой костюм, Анечка, проинспектирую особенно тщательно!       - Си, маэстро!       - Милая, мундир для Ивана точно прибудет?       - Разумеется! - она сияет, как маленькое солнышко. - Папа сегодня возвращается с освидетельствования и по телефону сказал, что всё приготовлено и упаковано. Дядя Миша их где-то после полдника привезёт.       - Très bien!       Франциск доволен. Иван доволен. Все довольны.       Я тоже доволен. И ещё загадал - если выгорит, как задумано, отрепетировано и вымучено, без оглядки пойду ва-банк.       Во всяком случае, лассо к поясу уже прицепил.       Артур за завтраком садится напротив. В спальню за нами он тоже попрётся?       - Я жив, здоров, чего и тебе желаю, старикашка!       Бровь вздёрнул:       - Ты, похоже, никогда не научишься хоть каким-то манерам. Я тебя ещё ни о чём не спросил.       - Ну, спрашивай.       - Благодарю за дозволение. Что ты думаешь об Александре?       - Каком?       - Втором.       Чешу себя за ухом. Ну-у...       - Он, вроде, просветитель был... Или освободитель... Знаешь, я русской историей не сильно заморачивался.       - Александр Брагинский, Джонс.       Тьфу на тебя и вечный твой скепсис. Спрашивал бы прямо, так ведь нет - вечно дурака из меня делаешь.       - Ну?       - Что?       - Александр. Какие мысли?       - Об Иване-то?       - Об Александре.       Сверлит мне взглядом переносицу. Как до задней стенки черепушки доберётся - можно вставлять разъёмы, кабели, подключать резисторы, блоки питания и тралить сеть уже напрямую... Интересно, как будут выглядеть файлы в киберпространстве? Как апельсины, чтобы хакер мог сразу в рюкзак складывать? Или как привычные глазу дискеты? Или...       - Джонс!       - А?.. Ой, сорри, просто такая классная идея в голову пришла.       - Ничуть не сомневаюсь.       Да иди ты, Англия... Чай на Гринвиче растить!       - Не вижу разницы.       И снисходительно поясняю, глядя на некоторое замешательство их британского величества:       - Разницы не вижу - Иван или Александр.       - Понятно.       Тьфу. И это всё?       А он чашку к губам подносит совершенно механически, взгляд за моё плечо устремлён:       - Вечер, похоже, обещает быть томным...       - Чего?       - В окно посмотри, - с еле скрываемым раздражением.       Оборачиваюсь. Ну, да, метёт маленько...       - Кёркленд, это, конечно, так мило - твои переживания, но вот честное слово - не лезь, а?       - Джонс, с чего ты вообще взял, что Брагинский к тебе хоть что-то чувствует? Ну, кроме желания голову проломить.       Здрассьте, пригалопировали...       А, в самом деле, с чего?       Не знаю. Ощущаю. Я, кажется, немножко начал различать, когда его улыбка - не из гипса. На пальцах это не объяснишь, тем более, такому зануде, как Англия.       - И потом, если уж готовишься к свадьбе, на совет-да-любовь надеешься, то сперва должен быть представлен семье.       - Знаешь, Ольгу и Наталью я ведь не понаслышке знаю.       - А бабки, дедки, дяди, тёти?       Издевается. Однозначно. А вообще...       - Ну, бабке-то меня как раз представляли, - безмятежно заложив руки за голову, раскачиваюсь на задних ножках стула.       - Что, прости?       - Бабке, говорю. Помнишь, я рассказывал про ступу?       Досадливо морщусь. Это которую ты под десант модернизировать пытался? Конечно, помню, вот только прочий сюр я на коленках Бонфуа провалялся - по твоей милости, между прочим.       - Подробности напомни.       - А ты ещё и склеротик, Англия.       Хохочет, зубами блестит. Жаль, что здесь лишь фикусы и ни одной «девушки с веслом». Желательно, вынимающимся из гипсовых рук. Всё-таки, некоторые советские штучки Брагинский мог бы оставить в покое.       Спокойно, Артур. Терпение - это добродетель, к тому же он ёрничает без заковыристых инсинуаций. Никакого таланта - высмеял и всё. И потом, хлебом не корми, дай поговорить о себе, любимом.       Внимательно слушаю фееричный рассказ.       - Она тебе гадала?       - А?       - Гадала, спрашиваю? Бабка. На картах, на костях, на олове, хоть на чём-то?       - Э-ээ... Да, вроде, нет. Я плохо что запомнил.       (Бобёр, выдыхай)       (Не могу)       Франциск однажды рассказывал, как Иван возил его к цыганам.       - Мон шер, ты не представляешь, как это было великолепно! Вот, смотри...       Степь. Широкая, необъятная, тёплая от неистовствовавшего днём светила, непроницаемо чёрная в своей бескрайности. Кони под всадниками храпят тихонько, косят глазами в эту темноту, но, послушные легчайшему касанию колен, идут сквозь ароматное раздолье трав. Звезды над головой сонмом. Да не просто гроздьями - сцепленные чуть не в дымные от собственного света скопления, гигантские, яркие, того и гляди, макушкой зацепишься.       - Угу. Маяк-переросток. Поменьше эпатажа, Бонфуа.       - Глупый ты, Артурчик! Закрой глаза и представь!       - Не буду я ничего закрывать, так ври.       И вдруг во мраке - вспышка. Одна, другая... Костры. Шум, хохот, пение. Ивана, похоже, здесь отлично знают - дорогих гостей фактически снимают с сёдел и мчат дальше едва ли не на руках. Вперёд, вперёд, мимо призрачных шатров, хрупающих ячмень мохнатых лошадок, в яркий круг света, в белозубый гомон, шелест многослойных юбок, звон монист, грохот бубнов, к скрипачу, рвущему струны на стареньком, до невозможного пронзительном инструменте, к медведю, важно выступающему на задних лапах под весёлые выкрики и хлопки ладоней.       - Ну, разумеется, куда уж без медведя.       - Прекрасный милый медведь, дорогой! А как башкой крутит, когда берёшь за ухо...       - А я-то всё гадаю, кто тебе остатки мозгов сожрал?       - Дурачок, завидуй молча.       - Было бы чему.       Мясо - руками, прямо с огня. Шампанское рекой и берега не видно. И так прекрасно кружиться в огненном танце, сплетать руки, слушать громкий хохот, бить пятками в звонкую землю среди вихря цветных тканей, потёртых жилетов, пёстро заплатанных рукавов.       - Каблучки обломать не боялся?       - Скорее, надеялся!       Потом - петляющий путь вновь среди шатров, откинутый полог, старуха - морщинистая, кряжистая, в мешанине ветоши, шёлка и переливающихся бус. Глаза яркие, на удивление молодыми руками карты по дубовой бочке раскладывает:       - Старое тело, но молодое сердце. Ветер, вихрь, безмятежность. Не оглядываешься, не сожалеешь. Но долго помнишь. С улыбкой, может быть, с тоской. Это проходяще. Праздник - твоё всё. Из танца - в танец, с корабля - на бал, ручки нежные к устам подносишь одну за другой, кудри ласковой рукой гладишь. Светлые, тёмные, рыжие... Страстная душа.       - Артурчик, ты чего на меня таращишься? Совсем захмелел?       - Да просто так. Думаю. Наполеон твой мне вот абсолютно не нравится.       - Фуу, какой же ты скучный!       Знаю, дурак.       Вот, значит, как ты его воспринимаешь... Как яркое увлечение, мимолётную праздничную вспышку. Восхитительную в красоте, ошеломительную в неистовой страстной радости, яркую, безумно счастливую в воспоминаниях, но - лишь как вспышку.       Короткую и недолговечную. Совершенно искреннюю, но готовую мгновенно смениться другой красочной вспышкой...       Думаешь, он просто так тебя туда возил?       Полагаю, это была вторая попытка Ивана открыть своё сердце.