Сумасшедшие

Бета (со скепсисом): - Лирик недоделанный. *Автор сидит с покерфэйсом и «в домике»* ------------------------------------------------

И вот я у ног твоих... Спасибо не говори, Я ёб...ся через порог - Его и благодари! (с) популярный мем

      Вот ведь. Ну что за?..       А ведь как хорошо всё начиналось.       Про парадный смотр Франциск не шутил - мы действительно собрались у него на предмет проверки внешнего вида. Только не после обеда, а едва закончили завтрак - неугомонное французское шило ни в какую не желало верить, что с костюмами всё о'кей. Бонфуа по кругу обходил каждого, брал себя за подбородок, вскидывал брови, задумчиво хмыкал, раздражённо одёргивал рукава, оглаживал манжеты, смахивал невидимые пылинки. Отругал Антонио, стащил с него жилет и вручил узкий тёмный галстук. Мэттью и Тино заставил поменяться запонками. Закатил глаза и отправил Варгаса-старшего найти обслугу и вторично отпарить воротничок.       - Отпарить воротничок, любезный, а не отжарить горничную!.. Сам такой!       Подумал и вручил Уильямсу яркий шёлковый шарф. Подумал ещё немного и заменил его другим. Отвесил сам себе подзатыльник с напоминанием непременно вымыть голову.       - Кстати, это всех касается!       Кто бы сомневался.       Анечка единственная, кто удостоился более-менее одобрительного хмыканья со своими аккуратными полусапожками, многослойной юбкой и приталенным широкополым полупальто с красными петличками. Да и то - наш мучитель кругов пять вокруг сделал:       - Всё-таки чего-то не хватает...       - Маэстро, бриллианты будут неуместны, - она шутливо пытается отгородиться ладошкой.       - Не о них речь... О!       Покопавшись в многочисленных картонках (даже не помню, чтобы у него с собой была подобная прорва багажа, но ведь это Франциск!), вынимает из одной маленькую меховую шапочку, аккуратно прилаживает на темноволосую девичью головку.       - Во-ооот... Уже лучше. И всё же, всё же... Кику, дорогой, можешь принести свой шарф? Тот, тёмный?       - Э... Разумеется, Франциск-сан.       - Прелестно, - воркует Бонфуа, получив желаемое, - просто превосходно!       И двумя движениями ножниц отчекрыживает от шарфа зажатые в горсти помпоны.       Очень жалею, что у меня нет фотоаппарата - не всё же японцу нас снимать. Хонда безмолвно открывает и закрывает рот, как никогда похожий на выброшенного на берег лосося, а «маэстро», нимало не смущаясь нашим смешкам, садится прямо на пол, скрестив ноги, и принимается колдовать над шапочкой и пальто.       - И не спрашивайте, не спрашивайте, - пальцы с зажатой иголкой так и мелькают, - даже не удивляйтесь. Я ведь столько заплат в тысяча восемьсот ... эээ ...       - Двенадцатом, - довольно произносит Иван.       - Да, в восемьсот двенадцатом столько их поставил... Видимо, Господу было угодно преподать мне подобный урок шитья.       Ни Аня, ни Сашка вопросов не задают, видимо, считая эти, невольно вырывающиеся, невероятные подробности узкоспециализированными шутками нашей пёстрой компании.       - Тебе лишь ермолки не хватает, - ехидно замечает Артур. Француз не снисходит, похоже, увлечённый процессом настолько, что вряд ли заметил бы как мир вокруг начал взрываться.       Пока он возится, Брагинский делает широкий шаг и берёт Кёркленда за пуговицу на пиджаке:       - Очень надеюсь, Артур, что ни Антонио, ни Романо не испарятся вдруг прямо во время танца, - произносит тихо, но очень веско.       - Изыди, - Англия огрызается, сердито отбивая его руку. - Сто раз сказал, что - нет.       - Вот и славно, я пошёл.       - Эй? - Сашка возмущенно хватает Ивана за рукав, - Ты куда?       - Да всё нормально, просто немного дел. Сейчас уеду, но вернусь вовремя.       - Точно?       - Чтоб мне провалиться!       Испаряется.       - Вуаля! - сияющий Франциск демонстрирует плоды своего вдохновения, снова облачив Анечку. Я в этом ни черта не понимаю, но сейчас готов поверить на слово, что Бонфуа - действительно средоточие исключительного вкуса в сочетании со способностью разить наповал. Он всего-то добавил пару неброских украшений, но Романо восхищенно присвистывает, Людвиг одобрительно кивает, Тино аплодирует, а Сашка издаёт восторженный вопль.       И вот... Прошло каких-то полтора часа, но теперь Аня практически плачет, а мы сидим и уныло таращимся в окно. Англию хочется убить. Хоть умом я и понимаю - он здесь ну совершенно не при чём, а душа уверена - накаркал. Снаружи метёт так, что ни зги не видно.       - И где они?       - На бензоколонке встали, - насуплено произносит Сашка, - в кафе сидят.       - Может, Иван?..       - Когда он, блин, вернётся? - Романо изо всех сил старается держать себя в руках, но раздражение просачивается. - Сказал, что скоро будет. А во сколько?       - Может, к полднику стихнет?       - И что? Трассу-то расчистить надо.       Да. Полная жопа...       Я сознаю, что по факту не происходит ничего фатального. Ну, отвальсирует Брагинский в обычном костюме, ну, не успеет Анин и Сашкин отец, похоже, даже к финальному аккорду... Но, знаете, есть вещи, которые прочим кажутся смешными и малозначительными, однако для кого-то они - дело жизни и смерти. И это лишь звучит пафосно, на самом же деле...       Ведь после недавних событий эта девочка захотела станцевать не только и не столько для себя. Для него, сидящего в инвалидной коляске - в первую очередь.       - Людвиг, может, ещё раз?       Немец молча кивает, очередной раз пытается вызвать русского.       - Нет. И помехи ужасные. Боюсь, он меня просто не услышит.       - Мэттью, - голос дрожит, но она мужественно встаёт, - давай пройдём наш кусочек ещё раз, пожалуйста? Я опасаюсь за ту дорожку.       - Конечно, - он кивает, берёт её за руку и выводит в центр гостиной. Франциск начинает механически отбивать такт ладонями.       Ещё два часа мимо.       - Кажется, слабнет?       - Угу. Надеемся.       Не могу больше просто сидеть внутри. Спускаюсь вниз, выхожу из корпуса. О как - Артур с сигаретой у стены на корточках примостился, пальцами по воздуху водит, словно что-то расплести пытается. Увидел меня и, вроде бы, смутился:       - Чего?       - Ничего. А ты чего?       - Курю, не видишь?       Вечно он на что-то злится, вот и сейчас не исключение - высокомерный, лохматый, насупленный и ... забавный.       - Арти, ты сейчас похож на... как это... russkiy gopnik, во!       Щурится, делает глубокую затяжку.       - Sha, molekula.       - Чего?       - Ничего.       Щелчком отбрасывает сигарету и уходит внутрь. А я остаюсь. Ёжусь, обхватив себя руками. Чёрт, ну почему всё так неудачно? И где Иван, когда он нужен? Его же епархия - наверняка что-нибудь придумал бы.       В голове - вялые героические планы. Допустим, я даже знаю, где снегоходы. Представляю, в какую сторону двигаться - дорога-то к большой трассе одна, а заявленная бензоколонка тоже недалеко - Иван мимо неё дважды проезжал в тот день, когда возил меня чинить зубы. Беда в том, что в такую метель путь теряешь на второй минуте. Остынь, кэп.       - Будет легче. Не сейчас. Немного позже.       Негромкий, чуточку механический голос снизу. А? Аа... Кумадзиро. Вышел из ниоткуда и сидит рядышком, морду вверх задрал, устремив черные пуговицы глаз в небо.       - Ты про что?       - Метель. Утихнет.       - Скоро? - осведомляюсь с надеждой. Он ведь не человек, в конце концов, может, чутьём своим звериным знает сроки.       - Часа через два.       Не поможет. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! А он подходит и встаёт на задние лапы, передними обнимая мою ногу. Громко сопит, втягивая ледяной воздух.       - Железо.       - А?       - Пахнет. Длинное железо.       Минуточку. В голове что-то щёлкает.       - Погоди, ты о проводах, что ли?       - Да. Длинное тонкое железо. Кислое и щиплется.       - Слушай, - вокруг завывает, но я почему-то шепчу, присаживаясь на корточки, - а ты его ни с чем не перепутаешь?       Кажется, он смотрит на меня возмущенно.       - Кумадзиро... Если мы с тобой сейчас поедем, ты сможешь меня по этому железу ещё к железу привести?       - Несомненно.       УРА! Осталось украсть транспорт.       ... Ну, собственно, вот. Надеюсь, что Брагинский если и соберётся меня убить за сломанный замок, слямзенный снегоход и откровенный киднэппинг - сделает это быстро, зачтя благие намерения. Сашка, рыба-прилипала, увязавшийся за мной в последний момент, сидит спереди и держит Кумадзиро, механическим голосом направляющего:       - Направо... Прямо... Прямо... Налево...       Очень неудобно одной рукой чуть ли не каждые две минуты смахивать налипающий на лыжную маску снег, а из-за присутствия медведя я ко всему прочему порядочно скрюченный. Но героев трудности не пугают.       - Прямо... Прямо... Прямо... Направо...       - Охренеть, какие навигаторы в Японии делают! - В голосе мелкого откровенный восторг.       - Он канадский.       - Всё равно охренеть!       Охреневать будем, когда вернёмся и выживем. Нет, ну, он прав, что его папа меня знать не знает и вряд ли с незнакомцем куда поедет, но что-то подсказывает, что за самоуправство мы получим от души и вряд ли одним сапогом.       - Ванечка, вы не сердитесь, пожалуйста, - Аня обеими ладошками обхватила его локоть.       - Солнышко, - другой рукой он нежно касается её пушистой макушки, - я спокоен, как надгробие.       Ага. Даже знаю, кому это надгробие скоро понадобится.       Иван объявился как раз вовремя, чтобы сориентироваться в ситуации и начать разруливать проблему. Не знаю, что за тайные силы он там по тревоге поднял и долго ли орал с крыльца, увещевая распоясавшегося Генерала, но метель значительно стихла. Подозреваю, впрочем, что стихла сама - Брагинскому Мороз, конечно, помогает, но вряд ли русский им крутит-повелевает так, как считают униженные и оскорблённые.       Вот только отзвонившиеся спасатели (или кого он там задействовал) сообщили, что на указанной бензоколонке находятся лишь дядя и племянник, которых уже везут обратно. Майор же Георгиев Николай Алексеевич и сопровождающий его иностранец отбыли намного раньше. Да, обратно на снегоходе, совершенно верно.       И до сих пор не объявились. Это означает, что либо что-то случилось, либо ... случилось что-то ещё.       На обращенном к Анне, исключительно нежном, улыбающемся лице Ивана откровенно читается «спущу шкуру, добью и сожру».       - Расп... Разгвоздяй, - только и произносит в оконную раму, которую буравит взглядом после входящего звонка.       Ему явно есть, что поведать вселенной, но - с нами дама.       - С ними же Кумадзиро, - тихонько замечает Мэттью.       - Это единственное, что немного примиряет меня с ситуацией, Мэтт.       - Господа, мне право неловко, - грустно встревает Бонфуа, - но...       - Да, - Брагинский разворачивается к нему всем корпусом, - да, да. Ты совершенно прав, Франс. Вы идите, переодевайтесь. Начало не за горами.       Когда начинаем расползаться, вижу, как он за хлястик останавливает Бервальда.       - Если через сорок минут они не появятся - заменишь меня.       Оксеншерна бесстрастно кивает.       Ну, правильно, кто как не Иван знает здешние леса?       - Чучело ты, а не медведь, - с досадой тихо произношу, пока мужики в сторонке охают над остатками снегохода, - длинное железо от промасленного не отличил.       Кумадзиро виновато утыкается мордой в лапы.       Собственно, на кого я злюсь? Сам же спросил - можно ли срезать через лес, раз запах такой сильный. Вот и срезали. Выскочили из-за кустарника и едва не влепились в снегоуборочник. Хорошо хоть, я на выходе газ сбросил и успел отвернуть. От резкой смены направления нас закрутило, с сиденья сдёрнуло, разметало, а более не управляемая машина с рёвом встретилась с фонарным столбом. Судя по доносящимся возгласам - почила окончательно и бесповоротно.       Главное, Анин папа в порядке. Всё-таки, находись он за мной - могло быть хуже. Но наполовину беспомощный человек не должен просто цепляться сзади за кого бы то ни было, а потому сидел спереди, и я, когда понесло, с ним в обнимку рухнул в ближайший же сугроб, стараясь приземлится на спину, чтобы он оказался сверху. Удалось. Башка только гудит и пакет с формой немного помялся. Ну, это не смертельно.       Сейчас, ощупанные и осмотренные со всех сторон, сидим в тёплой кабине тихо урчащего снегоуборочника и ждём вердикта дорожников.       - Да-а, ребятки, - вернувшийся бригадир забирается внутрь, качая головой, - есть бог на этом свете и любит он вас.       - Вы нас довезёте?       - Парень, шутишь? Ментов надо дождаться. И эвакуатор.       Чёрт... Я им тщетно пытался объяснить нашу проблему, жестикулировал, голос повышал, стараясь быть доходчивым и отчаянно мешая английские и русские слова. Но они смотрят сочувствующе, а навстречу не идут. Ну, дама же в опасности! Она очень-очень-очень ждёт нашего возвращения!       Не помогло.       Эх... Что-то я как с кота Доктора Зло изображаю, так никак и не отвязаться.       - Sorry.       Ребром ладони легонько стукаю бригадира под затылок. Удобно приваливаю к спинке сидения. Тааак... Тут сцепление, тут газ, вот тормоза... Ничего. Просто большой самосвал.       - Ты псих?       Николай Алексеевич глядит с задумчивым интересом, видимо, пытаясь понять, за какие грехи или, наоборот, заслуги ему послан этот ненормальный иностранец. То есть, я.       - Немножко. Аня расстроится, если не успеем.       С каменной мордой трогаю машину с места, разворачиваю и тихонечко крадусь в нужную сторону.       Минута, другая, третья...       Сзади - частые гудки и разноголосый вой сирен.       Мать моя Суперженщина, брат Халк и союзник Тор.       Зверски крутя жёлтыми мигалками, задрав ковши и ощетинившись скребками, за нами гонится полный взвод трансформеров...       Что-то мне подсказывает, что внешний долг США после сегодняшнего вечера вырастет ещё раза этак... Значительно.       - Не, ты не думай, - Сашка, которому Анна уже успела надавать по заднице и теперь дует на покрасневшую ладошку, виновато крутится вокруг, - они приедут. Честно-честно. Я тебе дело говорю: так и будет и всё в порядке! Это же Ал!       - Пакость! - она замахивается на него ещё раз и он отскакивает. - Дядя Миша! Ну, он-то - известный хулиган, но вы-то как их отпустили?!       Высокий бородач только руками разводит:       - Твой друг был очень убедителен, даром, что по-русски почти ни бельмеса.       Снова - пронзительная телефонная трель, и Иван прижимает трубку к уху.       - Да... Как?.. Где?.. Когда?.. ЧТО?! Снегоуборочник?.. С бригадиром?.. Ясно. Отставить, лейтенант. Дальше я сам. Спасибо.       Такое бывает крайне редко - у него совершенно непередаваемое лицо. То ли расхохочется, то ли матом засыплет, то ли головой о стену биться начнёт. Аура тёмная тоже - не то вот она, не то нет её.       Отходит, снова куда-то звонит и явно отдаёт некие распоряжения.       Очень надеюсь, что это не приказание ёбнуть прямой наводкой по определённому квадрату.       Во всяком случае, теперь мы наверняка знаем, что и отец, и балбес живы-здоровы и явно движутся в нужную сторону.       - Слушайте, не таращьтесь на меня. Потом объясню, сейчас бесполезно.       Военный вездеход просто перегородил дорогу. Деваться некуда, торможу. Две фигуры в белом с автоматами наперевес быстро приближаются.       - Очень не рекомендую с ними драться, - Николай Алексеевич прицельно глянул на них, на меня и категорично положил ладонь на сгиб моего локтя.       Да, пожалуй, не стоит... Передняя фигура делает повелительный жест и я открываю дверь.       - Майор Георгиев Николай Алексеевич?       - Это я, - наклоняется чуть вперёд.       - Альфред Джонс?       - Йес.       - И...       - Петренко. Назар Егорыч!!       Искры из глаз...       Надеюсь, он не разводным ключом приложился - башка и так болит, не хватало дырки в черепе. А, нет - просто туго свёрнутый журнал. И на том спасибо - рука у бригадира исключительно тяжёлая. Ну, хоть морду набить не рвётся, хотя, может, его благоразумно сдерживает значительный огнестрельный аргумент в руках военного.       - Да, мы в курсе. Вас, товарищ майор, велено проводить к нужному месту. Вас, Назар Егорович, уже догнали товарищи.       - А...       - А с господином Джонсом разберутся по прибытии.       Deеееееееееееееееееееееep shit...       Брагинского узнаю издалека. С ним, кажется, уже знакомый дядя Миша и, похоже, Людвиг. Ну да, так и есть, когда останавливаемся, они помогают Николаю Алексеевичу. Иван обменивается рукопожатиями с военными и отпускает вездеход. Поворачивается.       На меня надвигается, мать его, ураган...       Два шага, и вот он яростно трясёт за грудки.       - Герой, твою мать! На подвиги потянуло куража для?! Так я тебе не красная девица - жопой ради драконов крутить! Дубина! А если бы убились? Ты-то ладно...       На подвиги?.. Какие подвиги? Какая девица?.. Ах, на подвиги...       - Fuck off, Брагинский! - огрызаюсь, ответно вцепляясь в отвороты его пальто, - Да про тебя даже не вспомнил, тупица самовлюблённый! И ничего не убились!       Наши скрестившиеся взгляды высекают искры и освещают пространство.       - Мальчики, - напряжённый голос Бонфуа от входной двери, - очень не хочу вас прерывать собственного здоровья ради, но надеюсь, что ноги друг другу вы переломаете ПОСЛЕ танцев - до нашего выхода пятнадцать минут. Поэтому либо давайте уже целуйтесь, либо бежим.       Я первый разжимаю руки. Чуть помедлив, отпускает меня и Иван. Нагибаюсь, подбираю несчастный пакет и сую ему.       - А?..       - Вальсируй.       Франциск издаёт короткий вопль, но, что есть - то есть. Форма точно не испачкана и, надеюсь, не сильно помята.       - Быстрее, дорогие мои! БЫСТРЕЕ!!!       Матерь божья... Одно дело репетировать в затрапезном, откровенно требующем ремонта помещении, ругаясь, стараясь и ошибаясь. И совсем другое - когда полностью в образе, в костюме, под множеством взглядов скользишь в вихре нот по красочной зеркальной зале, полной ошеломлённых людей.       Как плыла Анечка... Как летели её руки, двигались стройные ножки... Как сияло лицо... Как парни, словно из ниоткуда, появлялись каждый со своей стороны, подхватывали этот вот-вот готовый упасть лёгкий листочек и надёжно несли по звёздному мосту... Один касается губами тонких пальцев, другой - нежной щеки, третий - дрожащего века, четвёртый - пушистых волос...       Иван...       Франциск прав - даже надёжная скала Бервальд сейчас так не смог бы.       Нежность во взгляде и сильных руках пятого не напускная. Мундир всецело к месту. Никакой фальши, ни малейшего эпатажа и игры на публику. Искреннее, честное желание уберечь, защитить любой ценой. Совершенно любой. Абсолютно. Хоть своей жизнью. Бережность в движениях даже тогда, когда в вихре пламенных звуков, обняв, он крутит её, смеющуюся, высоко над полом.       Исключительная осторожность в том, как ставит обратно, ласково касается губами лба.       И совсем неожиданно, не по плану и предписаниям, во всплеске последней, самой яркой ноты вместо объятий вдруг опускается перед ней на одно колено, пряча лицо в девичьи ладошки, прижимаемые обеими руками.       А она медленно закрывает счастливые глаза...       В зале - полнейшая тишина.       Первым орать начинает, кажется, мой балбес. Следом срываются остальные - свист, вопли, оглушительные овации. Сашка пронзительно верещит, прыгая, а их отец быстро проводит рукавом по своим щекам.       Бонфуа, можешь гордиться.       Чистая победа.       С сухим треском поворачивается барабан...       Какие причудливые извивы рисует в морозном воздухе дымок от медленно тлеющей сигареты. Ночь - оглушающе тихая, аж не верится, что три-четыре часа назад мир пожирала вьюга. Только со стороны бара, где по случаю успеха среди местного народонаселения отрывается весь наш боевой состав - музыка, шум, гул.       Пожалуй, стоит пойти и извиниться. Спешка хороша при ловле блох, а я сегодня явно поторопился.       Глупая, горячая, ненормальная, раздражающая башка Джонса старалась отнюдь не для себя и уж никак не для меня. Это есть факт.       (И что дальше? Поговорим о любви или сразу - аля-улю?)       Почему бы и нет? В смысле - поговорить. Не столько о любви, сколько в очередной попытке понять...       Васька у меня не от мамы с папой, заботливо отданный в любящие руки. Я полгода смотрел, как крадётся вдоль стен грязное, клокастое, неопределенного цвета создание - злое, голодное, недоверчивое. Полгода пытался его подманить и на простой «кис-кис», и на разномастные кошачьи вкусности. А он только скалился и убегал.       Я видел, как он дерётся с собаками. Как уползает зализывать раны. Как ворует еду. Как уворачивается от камней и бутылок. Как однажды на задворках магазина, почему-то подойдя практически вплотную к ногам вынимающих из кузова ящики, получает от грузчика такого пинка, что отлетает на несколько метров.       Ну, разбил я парню рожу, но до кота-то не добрался, хотя несколько часов ползал по подвалам в тщетной попытке дозваться и отыскать.       Думал, что серое горюшко сгинуло, так как три месяца его не было ни видно, ни слышно. А потом оно снова появилось - такое же опасливое, огрызающееся и шипящее на любую попытку протянуть руку.       И - по новой. Драки, кражи, погони...       Последний раз он сидел у стены, зажмурясь, похватанный зубами так, что, казалось, места живого нет. Я крался, практически не дыша, а он вдруг открыл один мутный глаз, посмотрел, разинул пасть в беззвучном мяве и поднялся на все четыре лапы. Доплёлся до моей застывшей столбом тушки и, дрожа, привалился к ногам...       Почему мы это делаем?       Почему Я это делаю?       В желании довериться? Сколько раз мне доказывали, что верить нельзя.       В попытке хоть с кем-то разделить груз опасений? Сколько раз убеждался, что бояться не надо - страх убивает.       Третий же кит русской правды для меня в принципе - заповедь. Не проси и не послан будешь.       Так почему мы раз за разом ищем это... что-то? И как серая животина, получившая не один пинок и камень, озлобленная, недоверчивая, в какой-то момент из последних сил прижимаемся к чужим страшным ногам? На что мы надеемся?       Кому рассказать, как ревел, отмывая и бинтуя новообретённое ушастое создание - жизни насмешками не дадут...       Почему спустя столько лет, несметное число каверз, ужимок и неистовых боен я продолжаю не ненавидеть? Злюсь, запоминаю, отвечаю, иду наперекор, но не проклинаю истово и перманентно?       Откуда взялась спичка, от которой Джонс вспыхнул, как сухостой?       (Забей. Некоторые вещи просто случаются)       И почему я снова готов сам прыгнуть в этот костёр?       (Раз-два-три-четыре-пять, охуели мы опять)       Сильная приязнь вообще иррациональна. А между персонификациями ещё и нецелесообразна. Ибо все наши чувства, все эмоции, все симпатии - до первого же столкновения интересов, до малейшего сомнения в бескорыстности, до пересечения сфер влияния. Инструмент для подписания контрактов и назначения ставленников. Ну, во всяком случае, так считается.       Что я на самом деле к нему чувствую, несмотря на все наши разногласия и разборки, прошлые, настоящие и, наверняка, будущие?       Симпатию? Определенно. Например, литература у него ничуть не хуже, чем моя.       (У Кёркленда вон, своя охуительная библиотека. Беги, люби)       Удивление непомерному нахальству? Однозначно.       Яростное бешенство от безапелляционных выходок? Само собой. Это у нас обоюдное.       Раздражение пополам с приязнью от бесконечного американского позитива? Пожалуй. Уныние - вообще грех.       (Утрируешь)       Знаю. Всё слишком сложно. Но ничто не стоит на месте и сейчас тем более нельзя мыслить категориями «чёрное или белое»       (Он вот не парится - белое, чёрное и никаких крапинок. А ты один раз домыслился - чуть коньки не откинул)       Ну... Бывает.       (А чучелко снова мне набивать? Спасибо всё равно не скажут. Сначала - угнетатель, захватчик, оккупант! А потом - ах, он нас босиком на мороз выгнал!)       Знаешь... Любят ведь не за что-то, а вопреки всему. Даже в самых близких людях есть черты, которые выводят из себя - перманентно и не очень. Но мы их принимаем.       (Ты идиот)       Артур постоянно это повторяет. И забавно, что Альфреду - в первую очередь.       (Он просто идиот. А ты - доверчивый)       А, может, так и надо? В который раз, как в омут - с головой и без оглядки?       (Главное, опять не разлейся, как Волга в половодье - потом снова будешь жалеть)       Потом. А пока не хочется верить, что такой день настанет. Я устал от ненависти.       (Да, да, в очередной раз...)       Здесь и сейчас - немного тепла. И наплевать, что подумают... Да хоть собственное начальство. А когда костёр погаснет - плечами повести, скинуть кожу и вперёд, не оглядываясь. Оглядываться бесполезно. И снова улыбаться.       (Ой, только шекспировщины не разводи, ладно?)       Постараюсь. Хотя всё ещё сомневаюсь.       Анечка сегодня - королева вечера. Покорив практически каждое сердце, царит среди толпы веселящихся, наблюдать за ней одно удовольствие.       Хлопок по плечу заставляет меня оторваться от созерцания отрывающегося народа и обернуться. Иван. Садится на табурет рядом и толкает ко мне вдоль стойки доверху наполненную стопку:       - Уел. Радуйся. Вот.       - Чего? - таращусь на русского, залпом выпивающего свою порцию.       - Говорю, я теперь грек.       Э-ээ. Ну, наверное...       - И спасибо.       - За что?       - Что для них старался.       Кивает в сторону толпы, где царит Анечка и шмыгает вездесущий Сашка.       Ну, вот почему я не умею долго обижаться? Пусть бы он за мной бегал. Хотя... Этот-то точно бегать не станет. Пальцем у виска покрутит и - на броневик.       А он тем временем салютует второй стопкой:       - Будем.       - Эй, момент! Я первую-то не успел!       - Догоняй.       Шо, опять?!..       Сидим, чокаемся, смотрим, как все бесятся. Как флиртует Франц, как обхаживает девушек Венециано, как Антонио, под сильную стремительную музыку сводя и разводя над головой руки, заводит практически воющую от восторга толпу. Думаю, после сегодняшнего вечера в данной конкретной местности точно будет всплеск общей страсти и бэби-бум.       Увиваются даже вокруг Бервальда.       Иван, сложив руки рупором, кричит в толпу что-то ободряющее и весёлое, хлопает вместе со всеми, раскрасневшийся, довольный. Раньше, чем успеваю предложить ему брудершафт, с двух сторон подлетают Аня и Тино, вцепляются в мои локти и утаскивают к танцорам в первый ряд.       «Гангнам стайл». Уй, ё...       Им Ён Су - та ещё зараза и определённо оружие массового поражения.       А, собственно, почему бы и нет? Вон, скольких нас затянуло. Даже Оксеншерну. Хотя он, вполне возможно, просто спасается бегством, пытаясь сохранить верность ж'не. Хе-хе... Бонфуа страх на танцполе, в принципе, не ведом, но интересно, сколько выпил Людвиг? Даже вечно прикидывающийся мудрым старцем Яо здесь. Даже Кику. С фотоаппаратом, разумеется.       Не видно только Кёркленда.       Мы, наверное, раза три «отстайлили» и два раза врезали совершенно чумовой «гарлем шейк». И это надо было видеть - у кого палка от швабры вместо стриптиз-шеста, кто с ведром вместо рыцарского шлема, те схватились на полотенцах, эти - скрестили бутылки. Светопись люминесцентными палочками, совершенно ненормальные телодвижения. Ещё немного, и за всеми, скорее всего, вызвали бы санитаров. Но кто-то догадался сменить мелодию на другую - более быструю и страстную. Кажется, это «лезгинка» называется. Вот тут я умудрился смыться и вернулся к разве что не по полу катающемуся Ивану.       - Ну вы, блин, даёте!.. ФРАНС, ЖГИ!!       Народ продолжает бесноваться, а я пристраиваюсь сбоку и некоторое время рассматриваю профиль русского, вслушиваясь в собственные ощущения.       Ничего не изменилось.       Придвигаюсь и тихонечко всовываю ладонь в его руку, осторожно переплетая пальцы. Настойчиво дёргаю и, когда оборачивается, первый и последний раз вопросительно смотрю в лицо.       Безмятежен.       Пока они там, в баре, остатки комплексов пропивают - тащу за собой на улицу. Руку ведь он не отнял.       - Куда идём? - только и спрашивает, когда принимаемся понемногу проваливаться в сугробы.       - Ко мне. Соблазнять буду.       Не слишком ли много снега для аллеи?       - Ишь ты. И как, позволь узнать, запланирован процесс? - спрашивает чуть насмешливо, пока я растерянно кручу головой где-то посреди тёмной поляны, пытаясь сквозь пары спирта сообразить, куда и какого чёрта занесли ноги?       (А, вон где корпуса... Ну, ни хрена себе топография у алкоголизма!)       - Это ты пятилетки по галочкам планируешь, а я действую.       Горделиво задираю подбородок и демонстрирую лассо, так и висящее с самого утра на моём ремне.       - Просто заарканю и - в гнездо.       И добавляю хвастливо:       - Я вообще по этому делу самый первый - что на бегу, что на скаку и под любым градусом.       Весело прищуривается.       - Ай, да ладно! Ты сейчас с трёх шагов на деревянную-то корову не попадёшь!       - А спорим?       - Джонс, я тебе говорю - не попадё-ооошь, - тянет с задоринкой. - Даже не пытайся!       - Спорим?       - Позёр.       - Спорим?!       - Ну, чёрт с тобой - спорим!       Протягивает руку. В крепком пожатии многозначительно сцепляем ладони, сосредоточенно трясём их, затем я отхожу на несколько шагов, а Иван остаётся на месте в качестве мишени.       Первый раз я, разумеется, мажу. Ну, так и бессчётное число стопок - это вам не лёгкий ветерок над Канзасом...       Пока Брагинский откровенно посмеивается, ругаясь, сматываю верёвку, раскручиваю и бросаю ещё.       Снова мимо.       Он раздражающе доволен, но я же упёртый.       В третий раз всё-таки заарканиваю.       Ну, как заарканиваю... Пока он от хохота надо мной складывается там в три погибели, просто подхожу, обеими руками надеваю на него лассо и затягиваю узел.       Gotcha!       Живописное русское фырканье:       - Ну, ты и нахал.       - Главное - цель достигнута. Так что проспорил, а что именно - потом решим.       Поворачиваюсь, красиво перекидываю верёвку через плечо и намереваюсь так и отправиться в корпус с пленником на поводу.       Только Иван с места не двигается.       - Джонс.       - А?       - Сними.       - Ты ж попался?       - Ты меня слышал.       Чего это он? Сам же ржал ещё минуту назад, а теперь снова мрачный, как мгла, взгляд острый, колючий.       Подхожу и для надёжности оборачиваю верёвку вокруг него ещё несколько раз.       - ДЖОНС!       - Не рявкай.       Кручусь на месте, обматываясь другим концом в свою очередь, пока не оказываюсь вплотную к Ивану.       - Ну? Вот, я тоже, весь тут. Пошли вместе.       Глубоко вздохнув, он резко бьёт меня головой в лоб:       - Идиот!!       Сам ты... Пинаю его в колено. Танцы закончились, ноги можно не жалеть. Катаемся по снегу, от души отвешивая друг другу, кто как может и до чего достанет. Очень неудобно драться плотно связанными вместе.       Всё же обоюдное лупцевание против верёвки не помогает совершенно точно, поэтому хоть и через пять минут, но останавливаемся. Запыхавшиеся, злые.       А я ещё и красный, как рак - эта яростная близость его тела возбуждает почище нежных обжимашек. Хорошо, что фонарей нет и темно как... как... нетолерантно, damn!       Иван сидит, костерит меня, себя, всех, пока непослушными пальцами пытаюсь распутать намокший узел, стараясь отвлечься от настойчивых позывов довольного организма и сосредоточиться на первостепенной задаче, но красочные эпитеты русского напрочь глушат все попытки.       - Заткнись, а? - произношу с досадой.       Зря.       Эта вспышка ярости по силе и мощи сопоставима разве что с небольшим локальным ядерным взрывчиком - честное слово, глаза на лоб полезли от забористых междометий со словосочетаниями, хотя от Брагинского мы уже давно должны были вдосталь наслышаться всего, что можно и нельзя.       Потом он вдруг как-то разом обмяк, опрокинулся навзничь (я еле усидел, иначе, как пить дать, шлёпнулся бы сверху и тогда - прости, Иван) и бесцветно произнёс в небо:       - Джонс. У меня нож за голенищем. Достань и уже освободи нас.       И, помолчав секунды две, добавил:       - Чучело.       Хрена се... Он его постоянно там таскает? Надо запомнить.       Опять это непривычное ощущение... Неловкости, да? Вроде - вот он, Иван, бери голыми руками, а чувство, словно между нами стеклянная стенка. И хочу разбить, но под рукой совершенно ничего, чтобы стукнуть.       - Умм... Ты в душ пойдешь?       - Я бы чаю выпил.       Чаю... Ладно, пусть так. Щелкаю электрочайником, достаю посуду.       - Будешь? - киваю на тарелку с обломками шоколадных плиток и разномастных батончиков. Выглядит не очень аккуратно, но я не люблю, когда приспичит, куда-то лезть, искать, доставать, церемонно шуршать обёртками. То ли дело - руку протянул и цап.       Иван некоторое время скользит глазами по блюду, потом, видимо, всё же найдя для себя привлекательное, берёт кусочек чёрной плитки.       А, это где какао процентов девяносто. Фуууу...       Откусывает с самого краешка.       - У тебя перец есть?       - Что?       - Перец. Лучше чёрный.       Эмм... Вообще-то ты нас сюда селил - тебе и лучше знать, что здесь в пеналах на мини-кухнях. Но молча заглядываю внутрь одного. О, удачно! Вручаю стеклянную мельничку и недоумённо гляжу, как он, сосредоточенно сведя брови, крутит её над блюдцем. Макает самый кончик шоколадки и, наконец, громко с удовольствием хрустит.       Рот, конечно, лучше закрыть.       - Я просто не люблю молочный шоколад, - заметив мой ошалелый взгляд, произносит немного извиняющимся тоном.       Какие ещё будут сюрпризы?       Лезу коленями прямо на столешницу, накрывая его горьковатые, обжигающие, но неожиданно такие ароматные от перца губы своими.       Протестующе мычит, пытаясь спихнуть меня в сторону, но я уже сто раз говорил, что отнюдь не слабее.       В итоге с грохотом наворачиваемся на пол посреди рассыпанного шоколада и я, заламывая вверх его руки, яростно впиваюсь в его рот. Сперва бешеный гул крови в ушах, потом всё накрывает звенящая тишина, когда он вдруг легонько размыкает губы мне навстречу.       - Я!       - Нет, я.       - Монетку бросим!       - Не-а.       - У нас демократия!       - С чего вдруг?       - Должна быть! Хотя бы в спальне!!       - А у меня - культ личности.       Кто бы нас сейчас видел... Сидим на пятках друг против друга, общая растрёпанность повышена, я кипячусь, а он вновь с улыбочкой этой глиняной.       Кто сверху - тот ещё вопрос.       - Иван!       - Мм?       - Не вынуждай меня!       - К некрофилии?       Грррррррррр!       Что за существо, а?!       Секс начинается с беготни, а яростный секс - с хорошей перебранки. В нашем случае это, похоже, предварительно опять в нехилый мордобой перетечёт. Мне кажется, что я за ним достаточно набегался, но он ни в какую не ломается. То ли у русских ритуал «схватил - и в гнездо» сложнее, то ли гордость эта его проклятущая не позволяет вот так (по его понятиям - за здорово живешь) играть роль подчиненной стороны. Так я и предлагаю по-честному - жребий!       С силой притягиваю его лицо к своему, снова впиваюсь в губы.       Отвечает.       Твою мать! Ну, отвечаешь же!.. Снотворного в чай бросить?       - Монетку?       - Хрен.       - Оригинально. По часовой крутить будем?       - Возить по синусоиде.       - Диктатор.       - Ага.       Блллин!       - Брагинский, у тебя точно семьдесят лет секса не было?       - А у тебя?       Тьфу!       Две благородных институтки в общей ванне... Кику до сладостной дрожи в кончиках извращенных лапок обожает подобные сцены, да ещё и, ничуть не смущаясь, других на такое подсаживает. Интересно, самому-то хоть раз приходилось в них бывать?       Как сказал бы камрад Кёркленд - до абсурдности патовая ситуация.       Назвался груздем - куй железо.       Не знаю, что произошло, когда ладони Ивана вдруг оказались под моей футболкой. Уверенные, категоричные, точные прикосновения, так, что тело просто горит, да одежда разлетается в разные стороны. И вот под лопатками - шероховатое диванное покрывало.       Пока он совсем по-будничному расстёгивает мой ремень, пытаюсь содрать с его плеч рубашку. Вот, намного лучше. Обеими руками обхватить поперёк спины, притянуть, кожа к коже, вновь завладеть губами...       Это он-то холодный? Он - ледяной?       Да я словно в топку попал! Вокруг ад разверзся и с рёвом пожирает остатки разума...       Охтыжматьвашутак... Хотел? Получи.       Он входит осторожно, очень медленно, но ощущения всё равно... гм... яркие.       - Тихо, тихо... Тихо, тихо, тихо... - шепчет успокаивающе мне в волосы. - Не зажимайся...       Не то, чтобы этот опыт у меня первый, отнюдь нет, я ведь всю жизнь был любопытным. И всё равно чувство... не боли, но однозначно дискомфорта. Хотя честно стараюсь расслабиться.       Тёплые губы легонько скользят по лбу, по векам, по скулам, трогают переносицу, сбегают к шее по линии челюсти. Зубы ощутимо метят напряженные мускулы плеч и груди.       Дёргаюсь.       - Шшш...       Немного забавные, но странным образом невероятно успокаивающие мурлычущие звуки вперемешку с шёпотом и прикосновениями чутких пальцев всё-таки делают своё дело.       Кажется, я готов.       К труду и обороне или как там у вас говорят.       Обеими ладонями изо всех сил надавливаю на его крестец и Иван мгновенно отзывается на этот безмолвный сигнал. Бешеный напор, стремительные властные рывки, а я так же резко отвечаю, не желая покорно подчиняться навязываемому ритму.       Кто хозяин положения ещё посмотрим...       Неистовая горячка постепенно перетекает в медленное, плавное покачивание. Нет, не как в шторм укачивает, а когда лежишь на лёгкой волне над тёмной глубиной, устало распускаешь мускул за мускулом, восстанавливая дыхание после напористых гребков, а где-то под тобой медленно, не торопясь, скользят неторопливые морские гиганты, перекликаются протяжно, певуче и свободно. И, слушая их пение, упоённо жмуришь мокрые ресницы под жарким, обжигающим просоленную кожу светилом.       Таким же, как дыхание Ивана, легонько оглаживающего ладонями мое лицо, торс, бока и бёдра.       Плавлюсь, будто мороженое. Кааааак кайфово...       Волны качают сильнее, быстрее, начинает штормить.       О! По новой!       Ритм вновь мощный, яростный, но на сей раз, в то же время, одновременно плавный, как... как... фламенко, наверное.       ... здорово ...       ... ох, как же здорово ...       ... Потом можно будет вместе ездить. Наверное. Я ещё не представляю, как это будет выглядеть, но обязательно решу эту проблему. Всенепременно. Ездить вместе, ходить вместе, упоённо ругаться сразу же по конфликту, без надобности ждать очередной конференции или ноты протеста... Спокойно дотрагиваться друг до друга. Да что там - по забегаловкам вместе таскаться, наплевав на взгляды окружающих. А, собственно, даже сейчас (в смысле - потом) можно сползать в бар... Ну, или ещё куда-нибудь... Где и на дух нет англий, франций, германий и прочих...       Всяких англий мы потом эпатировать будем...       Да, определенно... потом... где... нибудь... вместе... пойти... поси... деть...       Заказа... ть большой... кус мяс... ааааа...ххх... И моро... же... ноооооооооо... е...       Такое... сливочн... или... клубничнннн...       ... Так. А ты чего остановился?       В зените - изумлённое донельзя лицо Ивана.       - Господи, неужели ты даже во время секса способен думать о жратве?       Обалдело таращусь снизу вверх:       - А как ты...       - Облизываться начал. Маниакально.       Вообще-то я и на тебя облизываюсь.       - Ну, просто представил, как мы... ОХ!       - Не о том думаешь.       - Да ну, всего лишшшшшшь...       - Ой, не о том.       Команда, подъём! Марш-бросок!       Ммм... Ммммммм... МММММММММММ... О, господи!.. О, боже мой!..       Господибожеиисускришнабуддааллахматьвашу!!!..       ОчёртдьяволадскоепеклодачтобтебяДА!.. ДАААААААА!.. Ещё!..       БОЖЕ!..       - Альфред.       - А?!       - Перестань, - тихий горячий смешок в ухо, - а то у меня ощущение, словно я насилую монашку.       Упс... Даже не заметил, что, в какой-то момент, спонтанно поднявшиеся откуда-то из дальних глубин души Pater Noster, Символ веры и Крёстное знамение я, захлёбываясь, принялся читать вслух.       По латыни.       - Не ржи, коммуняка, - бормочу ему в плечо, - не потерплю.       Изо всех сил кусаю изгиб его шеи там, где она плавно переходит в плечо. Охнув, дёргает меня за волосы и в свою очередь сжимает зубами беззащитное горло.       ... Завтра я буду похож на пятнистого леопарда.       ... Да хоть на пресвитерского ежа, чешуепятого броненосца и десантную моль*, только не останавливайся!       ... Ладонь нежно прижимает за затылок мою голову к груди, а я изо всех сил цепляюсь за его спину.       Это было... Ошеломляюще. Очешуительно. Просто обалдеть.       Дыхание всё никак не хочет выравниваться...       - Что у тебя с рукой?       - Да чёрт знает, поранился где-то.       - Выглядит, будто грызли.       - Ерунда.       В комнате - абсолютные потёмки, только светлое пятно его лица и волос на диванной подушке немного разбавляет мрак. Лежу на боку, подперев голову рукой, пальцами другой легонько вожу по сильному, плоскому животу Ивана.       - Вань, насчёт тунгусского метеорита...       - Не понял? С ним-то что не так?       - Ну, все же давным-давно знают - не метеорит вовсе, а... Что?       - Ты понимаешь, тут такое дело...       Не то, чтобы он в затруднении, но явно мнётся, не желая выдавать старый секрет.       - Военная тайна?       - Вообще нет, но...       ... В зону катастрофы долго не могли попасть. Пожары, совершенно аномальные осадки, странные болезни, необъяснимые приступы агрессии не только у диких животных, но и охотничьих собак. Первые, абсолютно ненормальные находки. Материя словно свойства меняла, никто не мог объяснить, почему обычная волчья ягода вдруг начинала выжигать глаза, а росянки вытаскивали из почвы слабые белёсые корешки и слепо, судорожно принимались искать подносимые к ним ладони.       Небольшое местное племя исчезло в одночасье, точно всех разом унёс леший. Но леший не оставляет после себя человеческих пальцев. Буквально. Десятки отделённых обугленных пальцев, словно цепляющихся за жухлую траву и поломанный кустарник.       Потом было не до того. Очень долго не до того, да и лес, вроде, утих. И уже после войны, в пятидесятых, всё снова закрутилось - странная тоска в зоне, попадающей под действие давней катастрофы, липкий, слабо гноящийся мох, жирные мухи, плотным покрывалом опускающиеся на грибников и охотников, светящиеся силуэты на каменных развалах. Матёрые мужики боялись даже приближаться к всё ещё проплешенным, неказистым местам. Особо ретивые удальцы из числа комсомольских работников и просто пьяные ухари, спорящие за четвертину, исчезали, оставляя лишь время от времени прокатывающиеся по глуши стоны, которые неугомонная детвора из дальних посёлков, на спор и не взирая на угрозу отцовских ремней, прокрадывалась слушать на песчаные пролесины. Те, кому хватало ума не заглубляться, получали почву для гордых жутковатых рассказов и непререкаемый авторитет.       А ведь некоторые умом не блистали - вслед за взрослыми шли искать источники голосов...       И снова - затишье, успокоение, ни слуху, ни духу...       ... До тех пор, пока они не начали возвращаться.       - Кто? - широко раскрытыми глазами таращусь на Ивана, который лежит на спине, сцепив ладони на затылке, и ведёт рассказ совершенно будничным тоном. Но от этого пробирает ещё пуще.       - Пропащие.       Поворачивает голову, смотрит.       - Сперва на рудники, где зэки работали. Ночью по баракам лежат, а за стенами - шлепки. И царапанье в оконца по решёткам. Тихое такое, словно мольба... Потом собаки воют...       - А... Часовые как же?       - А куда деваться? Стоят на вышках и молятся, чтобы задвижки на дверцах сдюжили.       - Так вы же... Атеисты вроде?       - Угу... Я с капитаном одним говорил. Там раз ночка была - тревога поднялась, прожектора засветили, пальба в разные стороны... А в круг света - не зацепить. Шустрые, твари. Напарник его внизу оказался. Так кричал... Мужик не выдержал, крюк долой и с автоматом - в люк.       Замолчал.       - И?!       - И. Маленький такой. Не больше дворняги. Кособокий, тело куцее в шишаках, а башка плоская и глаза как белые фасеты, да шерсть по локтям и голеням. Руки... Лапы непропорциональные, неправильные, навыворот, словно от саранчи. Сидит у покойника на груди, длиннопалыми ладонями лицо держит и гложет. На капитана обернулся, голову выпустил, запястья тянет и плачуще так: «Пааа... пааа...». Тот орать, стрелять, а он лишь шмыг, и словно не было... Короче, не только «отче наш», коран и талмуд вспомнишь.       Мама...       - Лагерь после того быстро свернули, но местным всё равно покоя нет... И ладно бы жрали. Так ведь кого сгинувшего не найдут - лишь лицо объедено да пальцы. А фишка в том, что учёные до сих пор не могут ничего путного сказать. Сколько экспедиций ни проводилось, а всё впустую. Фонит что-то время от времени, но ни живыми эти нелюди не попадаются, ни мёртвыми.       - То есть, - тихо-тихо осведомляюсь, - вообще ничего не известно?       - Абсолютно. То глухо в тайге, то опять - по новой. Как начинает жара душить настолько, что от пота не отмыться, хоть сто раз в корыто лезь, и всё вокруг становится липким и едким, они и приходят. Под окнами шмыгают, ставни трогают. Чаще без жертв, но, бывает, и не обходится. Местные настолько свыклись, что даже песенку сочинили.       - Ка... какую?       - Вроде детской страшилки. «Хочешь - верь, а хочешь - нет, только далеко рассвет, а он - прямо за окном, длиннопалый мёртвый гном. Плачет, жалобно поёт, выйти просит и зовёт «пааа... пааа... пааа... пааа...», в ставни - шкряб... Лишь по стёклам мелко рябь...» ... Всё, извини. Не могу больше.       - Че... чего не можешь?       - Просто не могу, - отвечает грустно. Со шлепком закрывает лицо ладонями и принимается трястись от хохота.       - Прости, прости!.. Ты глаз своих не видел... Простииии... Ох, умора!..       Ах, ты!!..       Раньше, чем я его задушу - откуда-то от окна мелкие шлепки и тихий скрежет. Иван разом перестаёт смеяться, а у меня вываливается из рук подушка.       - Э... Это что?       - Не знаю. Но точно не я.       По комнате - слабый вздох и снова лёгкое царапание.       Весь боевой запал пропадает безвозвратно и абсолютно, вместо ног - желейные палочки.       - Может, на улице? - с сомнением шепчет русский.       - Не похоже...       - Ну, в номере-то, верняк, никого. Знаешь, давай просто заснём. Утро вечера мудренее.       W... What?! Чтобы нас живьём сожрали? Или ты всё-таки вон как со мной решил расправиться - чтобы я сдох от ужаса? Садисты вы с Артуром. Тот тоже понарассказывает, а потом: «Спи спокойно, мой мальчик»!       А вот хрен тебе. Толкаю в бок.       - Слушай... А давай ты зажжешь лампу и посмотришь, что это?       - Зачем?       - Убедимся, что не призраки и не нелюди твои дурацкие.       - Утром убедимся.       - Ва-ааань... Ну посмотри, а?       - Нет.       - Почему, блин?!       Мне хочется взвыть. Неужели так сложно встать, включить свет и показать, что в номере действительно ничего такого?!       - Потому что я не идиот - переться за приключениями на задницу в подозрительно скрежещущую темноту.       - Ага-ага. А на танки с саблей наголо?       - Зависит, - отзывается лаконично в своём духе.       - От числа ящиков с водкой? - язвлю в ответ.       - От цели. Тебе что, правда, страшно?       Бурк.       - О, Господи... Послал же ты любовничка! Детский сад, младшая группа. Многое со мной было, но вот педофилом чувствовать не доводилось!       Это - уже встав с постели и направляясь к выключателю.       В свете вспыхнувшей, словно сверхновая, лампы я сперва ничего не вижу, а потом, заслонившись ладонью, всё же различаю виновника моего шухера.       Виновников.       Абрикос с Васькой виновато прижались к столешнице, но не отпускают кусок колбасы - тянут каждый в свою сторону, пока я лихорадочно ищу, чем швырнуть в этих засранцев, а Иван, обхватив живот руками, тихо ползёт по стене в очередном приступе сдавленного хохота... Нафиг, завтра намертво задраю все вентиляционные дыры или откуда эти паразиты просачиваются?       Когда возвращается, ныряет рядом под одеяло и я всем боком ощущаю горячее, сильное, но такое желанное, ещё час назад удивившее меня неожиданной шелковистостью (и это не смотря на многочисленные шрамы), тело - накрывают какие-то совершенно безотчётные истома и бесшабашность. Да к чёрту сомнения! Развернувшись ужом, ловко наваливаюсь сверху, придавливаю всем весом к матрасу, к нему же прижимаю удерживаемые за запястья руки и со смешком произношу в изумлённое лицо:       - Моя очередь.       - Америка!       - Демократия, Обама. Забыл?       - Проголосуем?!       Даже не пытайся.       Сейчас я очень основательно рискую получить черепно-мозговую, но ищущие легких путей Россию не обнимают.       Разжимаю одну ладонь и быстро скольжу ею вниз - к горячей, словно кипяток, внутренней стороне его бёдер.       Как же быстро ты отвечаешь... Думал, принимая, не замечу этой готовности отозваться на ласку, откликнуться на легчайшие прикосновения? А вот шиш тебе, дорогой товарищ.       - Контра чёртова... Захватчик...       Ага.       Моя очередь вести губами по бледной, как лунный камень, коже. Чистой, мягкой, испещрённой лишь отметками старых ран... И мне совершенно фиолетово, насколько они глубоки или неказисты.       Тело в левой, крепко охватывающей пояс, руке выгибается наэлектризованной дугой.       Нежно касаюсь уголка рта.       Не надо так закусывать губу. Всё равно маска твоя уже часа полтора, как на полу.       Ты не позволяешь себе стонать, куда уж - вскрикивать. Это ниже твоей веками сколоченной гордости. Но я, зарываясь лицом в серебристо-пепельные волосы и закрыв глаза, просто слушаю сбивчивое, горячее дыхание, упиваясь каждой паузой, каждым, даже самым крошечным, изменением ритма и, возможно, действительно как последний идиот, широко улыбаюсь в темноте.       ... Счёт времени просто потерян.       Совершенно восхитительным открытием стало, что у Ивана, оказывается, необыкновенно чувствительные шея и изгибы плеч.       - Альфред...       - ... Мм?       - Ты о... озабочен... ный.       - Навёрстываю упущенное.       - Если я, как говорят, семьдесят лет без секса, то тебя, похоже, мучил постоянный целибат.       Оторвавшись от пушистой массы его растрёпанных волос, с трудом фокусирую взгляд на лице Ивана.       Ты вообще понимаешь, чего мне это стоит? Тем не менее, то самое чувство, что ведёт последние несколько дней, тихонько подсказывает, что лучше ответить.       - Ну... Не сказал бы. Но случайные партнёры - это так. Трахнулись, разбежались. А ты...       - Что?       Мне кажется, или в его голосе скрытое напряжение?       - Мой, - сильно стискиваю руки, скрещенные на его лопатках, категорично прижимаясь всем телом и не сдерживая веса, - во веки веков, аминь.       С каким-то совершенно, возможно, неуместным восторгом даже в потёмках вижу, как его переносицу и скулы заливает яркая краска...       Иван?       Брагинский?       Смущается?       ...       УИИИИИИИИИИИ!!! Да меня сейчас разорвёт от открывающихся возможностей и перспектив!       - Не... зарекайся... - бормочет, пока стараюсь поймать его губы в такой же категоричный плен.       - Просто уверен. - И, лихорадочно покопавшись в аналогиях, добавляю дурашливо, ткнувшись с ним лоб в лоб и зверски скосив глаза, - это я почему такой несносный был? Потому что у меня регулярного секса не было...       - Балбес! - отвешивает подзатыльник, возмущенно дёргается, словно пытаясь выбраться из кольца моих рук.       Не-а. Не, не, не, и не пытайся.       - Ага... Балбес... А ещё кретин... А ещё нахал... У Англии поинтересуйся... Он с удовольствием... охарактеризует...       Толкаюсь сильно, но плавно, глубоко, но бережно, чувствуя, как он вздрагивает от каждого движения. Как же хорошо... Снова зарываюсь лицом в светлые волосы.       - Давай потом... Потом поговорим... Ага?       Его ладонь опускается мне на затылок.       - Вот же... Связался чёрт с младенцем.       - Угу, - меня даже не задевает. - Ты моё чёрное. Я твоё белое. Или наоборот.       Кажется, мне глубоко наплевать, кто, как и сколько раз у тебя был.       Это совершенно неважно.       Ты мой. Моим и останешься.       А?.. Что?.. Что такое?..       Сквозь багровые и жёлтые вспышки таращусь в потёмки, как сова, не соображая, что происходит.       - Альфред? - Иван нависает тёмной тенью, легонько трясёт за плечо.       - Мм?       - Ты стонешь.       В висках - резкие частые щелчки, словно упругие шарики лопаются и каждый спешит взорваться сильнее остальных.       - Голова очень болит, - произношу тихо, сильно прижимаясь лбом к плечу русского. Он притягивает к себе, ложится на спину и молча кладёт чуткие пальцы на затылок, зарываясь ими в мою, от пота пошедшую сосульками, шевелюру.       Легче. Честное слово.       - Постарайся расслабиться и снова заснуть, - тёплое дыхание.       Уютно пристроившись на его плече, потихоньку уплываю в потёмки под тихий голос русского:       - По безнадёжному пути,       как на тебя мы все похожи,       пусть повезет тебе найти       и успокоиться, быть может.       По безнадёжному пути,       по непонятным мне приметам,       пусть повезёт тебе найти       то, что, сгорая, станет светом.       Щелчок. Патрон в стволе.       Шорох, возня, шлепки босых ног...       Разлепив веки, на локтях доползаю до края одеяла и высовываюсь из-под него на свет божий. Иван, как был нагой, так и стоит ко мне спиной перед открытой дверцей холодильника, обозревая его глубины. С удовольствием скольжу взглядом по стройным и сильным линиям его тела. Эх, и повезло же мне! Подтянутый, ладный, ничего лишнего. Длинные мускулистые ноги, абсолютно восхитительная задница и крепкая поясница под так удобно ложащейся ночью в сгиб локтя талией, от которой к сильным широким плечам идёт крепкое, но совершенно соразмерное и стройное, достойное зависти тело русского.       Хе-хе, и это всё - моё!       (Вот хорошо, что есть, что предъявить в ответ.)       Брагинский, тем временем закончив инспекцию, резюмирует изыски лаконичным:       - Печально...       Смотрит на меня через плечо.       - Мышь не просто повесилась, а вместе с подругами. Ты чего не спишь?       - Есть хочется, - жалуюсь, выбираясь наружу целиком, и сажусь, опуская ноги на пол.       Уй-ёооо...       Непроизвольно шиплю, стремительно вставая во весь рост.       Ну, как - стремительно... Насколько позволяет возмущение родной задницы.       Он сначала вздёргивает бровь, потом складывает губы в исключительно милую, но абсолютно ехидную улыбку и, подойдя, легонько щёлкает меня по носу:       - Что, принц гадский, хреново тебе?       Ой, сам-то тоже не белым лебедем плывёшь.       - Кто бы говорил, - подтаскиваю к себе за пояс и тянусь за поцелуем.       Сутки пролетели, как минута. Чего мы только не вытворяли! Можно я не буду вдаваться в подробности, а скажу лишь, что отомстили друг другу не по разу и теперь искренне наслаждаемся победами, судя по нашим же обоюдно довольным рожам.       Окрыляет, сколько всего не вытворено. А сколько ещё предстоит вытворить! Но тела настойчиво требуют подзарядки. Сейчас я искренне жалею, что мы где-то в отеле, а не у меня или у него - то есть, чтобы по-человечески пожрать придётся одеваться и волочиться в столовую, вряд ли два здоровых крепких организма удовольствуются обломками шоколада и бутербродом, не догрызенным котами. Может, в номер заказать?       - Шиш, - он непреклонен, - если уж мне таскаться весь день по сугробам и холоду, то и ты за тёплыми стенами не отсидишься. Одевайся и пойдём.       - Мог бы и не таскаться.       - А обязанности по приёму и развлечению дорогих вас ты за меня исполнять будешь?       - Только тебя касающиеся - в койке или на полу.       - Тьфу... Маньяк.       - Ага!       - Давай, давай, влезай в штаны. А я пойду, душ приму.       - Дверь не запирай.       - Хрен. Я пока что хочу продолжить передвигаться по-человечески, а не каракатицей, как ты.       - На себя посмотри!       По времени - как раз обед, и в столовой практически все наши. Ой, что-то мне не нравятся их откровенно любопытные рожи. Надеюсь, мы не очень шумели? Хотя лично мне наплевать.       Поднимаю руку в приветственном салюте и тут мир гаснет.