Сумасшедшие

      От автора: курсив - мысли Артура.       -------------------------------------------       Холодно как Титанику на дне.       Сколько ещё он будет там торчать? Я, конечно, не тропическая орхидея и не южная акация, но склеить ласты среди этих прекрасных, мать их, елей отнюдь не хочу. Да и не собираюсь, если честно. Одно но - Иван стоит на крыльце, как корабельная сосна, и двигаться с места однозначно не собирается. А пока он там - я тоже не пошевелюсь.       (Гарпун мне в глотку)       (И форштевень в ж...пу)       (Позвольте узнать, за что?)       (Нормальные люди сейчас в баре сидят)       Заткнитесь.       Пусть нормальные люди сидят, где хотят, а я с места не двинусь, пока он там нож в воздух подбрасывает. Интересно, кому предназначен сей сюрприз?       (Кому, кому... Ты же понимаешь, что вопрос риторический)       Ишь, играется... Подбросил - поймал, подбросил - поймал. И, вроде как, даже не смотрит на клинок, совершенно автоматически работает.       И курит.       Третья, что ли?       (Ну, так подойди, составь компанию)       Размечтались.       Хотел бы я знать, о чём он сейчас думает.       (А, главное, кто?)       Вопрос на галеон.       (Испанский? Загруженный?)       Да всё равно. Хоть из банка Гринготтс.       Минуты текут.       Огонёк сигареты чертит тёмный воздух, оставляя быстро гаснущие оранжевые дорожки. Потом застывает. Иван не шевелится, даже нож подбрасывать прекратил. Уставился в иссиня-чёрное морозное небо и словно письмена пламенные на нём выискивает.       Поднимаю руку.       Мушка выцеливает висок аккуратно и чётко, ровно-ровно. Только курок спустить - и снег станет багряным.       (Да ладно. Знаешь же, что не выстрелишь - ни легенды у тебя, ни прикрытия)       По крайней мере, не сейчас.       Подушечка пальца аккуратно гладит под завязку заполненный барабан. Можно сделать не один выстрел, а сразу несколько. Во всяком случае, Брагинскому понадобиться на порядок больше времени, чтобы восстановиться.       (Ай, перестань. Чего-чего, а импульсивных глупостей ты никогда не делал)       Фея моя... Предлагаешь очередную Фанни Каплан* поискать? А время у нас есть?       Впрочем, времени-то как раз полно. Другое дело, что никого ты, Артур Кёркленд, искать не станешь. Потому что ерунда всё это. Так, мелкое самолюбование прошлым, почёсывание имперского тщеславия, когда можно было без сомнений разряжать пистолеты и направлять клинки, а не размышлять в дубовом кабинете, на какую именно клетку и какую фигуру сдвинуть.       Насколько проще было в море... Цель, карта и никаких инсинуаций. Хочешь - стреляй. Хочешь - руби. Коли, топи, жги. Натягивай по самые гланды.       (Тс-ссс... Мы не одни)       Когда на смену риску приходят чернила - остаётся скука. Беспросветная. Всепоглощающая. Нет, некоторые партии даже интересны. Оригинальны. Заставляют пошевелить извилинами и взмокнуть подмышками. Но таких противников - раз, два и обчёлся.       Кстати о противниках. Иван, тебе не кажется, что при подобном кашле лучше не курить?       (Хе-хе, кхе-кхе...)       Впрочем, это доказывает только то, что по поводу внезапного недуга мысль о магической порче в твою голову не пришла. Даже не мелькнула. А вот я, пока, покрываясь морозной шпионской корочкой, на тебя пялился, кажется, понял, откуда ко мне прилетел тот эффектный снежный привет.       Слишком сложный состав был добавлен в чашку.       (Ну, правильно, ты же ко всем прочим колдовским изыскам и своей крови намешал - чтобы помочь определить вектор приложения и направить действие в нужном направлении)       Ну да. И наши ментальные поля в какой-то миг схлестнулись. Достаточно плотно, надо сказать. И пойди всё так, как задумывалось изначально... Ай, теперь гадать бессмысленно.       В общем, кроме однозначного соприкосновения «на высшем уровне», получается, что Иван, выпив зелье и позволив «агрессору» краешек проникновения в собственные мысли, но сохранив своеобразный иммунитет к магии, подспудно пытается абсорбировать заклятье, продолжая неосознанно защищаться. А как он обычно защищается? Совершенно верно. Отсюда и полный номер снега.       Взаимопроникновение, так сказать.       Вот и ломай голову, кто из нас в чей сон попал.       Если он в мой - это одно. Если я в его - Александр из смутной надежды на необоснованную истерику превращается в постоянную угрожающую величину.       Очень хорошо помню то 30 марта 1856 года**, когда подписание мирного договора завершило Крымскую кампанию. Не совсем так, как хотелось бы, но достаточно унизительно для Ивана. Он, впрочем, не проявлял ни досады, ни бравады. Стоял чуть сзади по левую руку от графа Орлова и ласково улыбался, словно был несказанно рад увидеть всех нас в одно время и в одном месте.       Некоторые не обратили внимания на то, как он одет, а мне оно очень сильно резануло по глазам. На политические сборища такого уровня принято являться при полном параде, дабы соблюсти политес и подчеркнуть весомость проблем и решений. Послы, во всяком случае, так и поступают, а персонификации следуют сообразно сопровождаемым.       Брагинский же явно выбивался из соответствия своему собственному представителю в частности и русской делегации вообще. Елизаветинская помпезность камзолов миновала, но и бравой парадностью военной формы не пахло. На Иване был почти совершенно тёмный мундир, если не считать детали сдержанной светлой отделки. При этом - ни намёка на крикливость золота в позументе и шнурах. Сабельная портупея и темляк тоже максимально простые - кожа ткани в тон, чернёные металлические петли.       Не то оскорбить пытается, не то...       Прав я был тогда, когда мне это самое второе «не то», ой, как не понравилось.       Крикливость вернулась потом - в одуряющей глубине кроваво-красных лампасов, кантов и фуражечного околыша, в вычурности галунов и нашивок, в подчёркнуто безукоризненной белизне перчаток, в сардонической победной ухмылке на бледных губах.       А тогда, словно подводя итог договору, он прижимает одну ладонь к груди и с совершенно беспечной улыбкой в лёгком кивке чуть склоняет голову. Словно не унизительный документ подписан, а состоялся обмен нарочитыми, но абсолютно шуточными колкостями на светском рауте между давними друзьями.       М-да...       Точно так же он улыбался, когда в тысяча девятьсот девятнадцатом в Туркестане сломал мне челюсть и практически раздавил язык. Отчётливо помню хруст песка между крошащимися зубами и грубой тёмной перчаткой. Незабываемые ощущения. Первый пламенный привет дальнейшего стремительного отчуждения.       «Я вас не звал».       А вы не ждали нас, а мы припёрлися...       И огребли. Чрезмерно опрометчивой оказалась мысль, что разобщённая революцией и гражданской войной Россия слаба, как никогда, и можно начать делёж. Персонификация - яркое тому доказательство. Внутренний раскол и так не сахар для нашей психики, а тут ещё полный слёт в едином порыве желающих «поклевать печень». Брагинского он явно не обрадовал...       Так, сигарета полетела в сугроб, а нож отправился за голенище. Похоже, конец моему мытарству - ведомый явно что-то для себя решил, сбежал по ступенькам и направляется в сторону бара.       Вот только... Что за тень осталась на крыльце?       Даже не тень - некий бесформенный силуэт, полупрозрачный и одновременно полный мрака...       Человек... Нет. Зверь... Вроде бы... Гигантская туша тяжёлой поступью спускается на дорожку... В гнетущей насыщенной черноте - яркие уголья глаз.       Какого...       Губы обжигает суматошный рваный пар изо рта, но так же, как и несколько минут назад, поднимаю руку, но на сей раз полностью безотчётно прицеливаюсь туда, где по моим представлениям должна находится массивная голова твари.       До пронзительного громкий в ночной тишине хруст инея на задетой еловой лапе.       Размазанное по пространству движение, абсолютно немыслимое по скорости и бесшумности, давящий утробный рык в лицо - сверху вниз, заслоняя ледяной окоём, нависает уже полностью материальное, из плоти и крови внушительное создание.       Не успеваю ни оберег шепнуть, ни на курок нажать. Стою неподвижно, как жена Лота, и только гляжу в немыслимые для зверя человеческие глаза на медвежьей морде.       Дыхание - клокочущее, ледяное - раздувает мне волосы.       Минута, другая...       Поразительно, но в воздухе ни намёка на смрад, который обычно бьёт из звериной пасти. Впрочем, отмечаю это как-то совсем уж краешком рассудка, все ресурсы которого брошены сейчас на единственное решение - не шевелиться. Вообще. Даже не моргать.       Такое чувство, будто я слышу за спиной тихий скрип качающегося жестяного фонаря...       Какими угодно безднами поклянусь - он ухмыльнулся, прежде чем опуститься обратно в снег на все четыре лапы. Отвернулся и не спеша двинулся в чащу. Видимо, демонстративно плюя на мой заряженный револьвер.       Т... твою мать!!!       (Бобёр, выдыхай)       (Может, это просто Тайга?)       (АГА, КОНЕЧНО!! Тотально сказочная!)       (Бабушка, бабушка... А почему у тебя такие вот глазки?)       Кажется, я ещё некоторое время просто сидел в сугробе, прежде чем встал, засунул оружие в подмышечную кобуру под куртку и потащился в бар.       Зачем?       А хрен знает. То ли согреться парой стопок коньяка, то ли с порога выпустить Брагинскому в голову всю обойму, как подмывало полчаса назад.       Коньяк перевесил.       Сижу в самом тёмном уголке, кручу в пальцах гранёный стопарь и время от времени нагибаюсь, чтобы не заметили и не утащили в центр дурдома «Гуляем!». А, впрочем, где ещё можно увидеть танцующий ламбаду живой паровозик, составленный из почти всех присутствующих, возглавляемый Францией и замыкаемый Швецией?       Не то, чтобы у меня по субботам в пабах не творилось нечто подобное... Творится, ещё как - зачастую доходит до меряния Биг Бенами (банально и в некоторых местах сразу подвергается презрительному освистыванию) и уже привычной демонстрацией нижнего белья - у кого цветистее и авангардней. Но во всём, происходящем здесь и сейчас, всё же есть какой-то немыслимый оксюморон.       Это такой же сюр, как, например, Людвиг, в пьяном состоянии громко выводящий:       - Du Taxi mit Aug ’n grun,       Halt bitte nun, halt bitte nun.       Und fahre bitte mich dorthin,       Wo ich erwartet immer bin. ***       Тот редкий случай, когда девятое мая они с Иваном проводят относительно спокойно - с неимоверным количеством спиртного, но без обоюдного мордобоя.       Италия, помнится, был в неописуемом восторге и всё никак не мог перестать хлопать. Собственно, у фон Кёнига в принципе натурально неплохой бас и отличный слух.       Как меняются времена...       Джонс, кажется, собирается побить свой собственный рекорд по количеству алкоголя на квадратный сантиметр Америки, а взглядом уже дырку в Брагинском протёр.       Дебил.       Очень хочется послать всё в пасть Ваала, скрестить локти на столешнице и подремать...       ... наверное, это я и сделал, так как, в очередной раз повернув к стойке голову, понял, что ни Ивана, ни Альфреда у неё не наблюдается.       Ну, вы и...       (Как полагаешь, там уже чучелко раскроили или небеса горят?)       (Пойдем, вежливо постучимся и осведомимся, как процесс?)       (Если реально хочешь изумления - попросись третьим)       Заткнитесь, сволочи. Без вас тошно.       И вообще - чего я там не видел?       (Например, как Россия пялит Америку. Или наоборот.)       Тоже мне удовольствие.       Патроны рассыпаны по полу, в барабане револьвера - один единственный. И барабан этот я, сидя на полу под окном, уже некоторое время тупо гоняю пальцем вокруг оси.       Джонс, кажется, совершенно забыл, что у нас соседние номера.       Очень странное состояние - вроде бы и надо погрохотать им пяткой в стену или выйти наружу и подубасить кулаком в дверь, а вроде и не хочется.       Нет, можно, конечно, перелезть через перила на соседний балкон и расстрелять их сквозь раму, но шевелиться тупо лень. Какая-то совершенно несусветная апатия.       И жрать хочется.       (Ни фига у тебя последовательность!)       Что у нас в холодильнике?..       ... трупик ямайского попугая. Тоска. Отчаянное желание расстрелять морозилку тоже навряд ли поможет.       Пока угрюмо размышляю над озарёнными чуть мертвенным сиянием недрами, между ног вдруг просовывается мохнатая ушастая башка:       - Мау?       - С-скотина! - подпрыгнув и едва не выронив револьвер, отпихиваю серого нахала, уже примеряющегося к возложению лап на нижнюю полку.       - Нет тут ни хрена, - поясняю на укоризненный взор. - А было бы - тебе бы точно не досталось. Всех запасов - бутылка водки, да и та неполная. Будешь?       Пытливо смотрит, слегка наклонив голову. Чтобы хоть один кот с первого раза поверил, что у вас нечего жрать?.. Смотрю в ответ, такой же весёлый, как Роджер. В животе - вполне ожидаемое, но неожиданное громкое урчание.       Он, кажется, тихо хмыкнул и, задрав пушистый хвост, неторопливо вытек в приоткрытую балконную дверь.       Развелось тут четверолапых умников.       Эх-х... Водка так водка. Хоть какое-то ощущение сытости. В бар я точно возвращаться не стану.       Ну во-ооот, долгожданное приятное ощущение тепла в кончиках пальцев ног. Ещё пара глотков - и спиртовые пары согреют пустой желудок, поднимутся к лопаткам, на некоторое время обманув и притупив чувство голода.       Все меня бросили.       Или не все? Тихие шлепки с балкона и массивное мохнатое чучело, пятная палас снежными следами, приближается и кладёт передо мной основательно погрызенный бутерброд.       - Мау.       Ну, охренеть, Иона, меня уже вражеские диверсанты подкармливают.       - Благодарю, сэр.       Протягиваю руку и за холку подтаскиваю мерзавца поближе. Серый добродушно ворчит, когда запускаю пальцы в густую шубу за его ушами, скребу по горлышку. Развалился в моих скрещённых ногах, как в раковине, и только наклоняет массивную башку туда-сюда, показывая, где чесать.       Виски бы ужасно ревновал. Он вообще жуткий собственник, даром, что ли, титулованный лорд в седьмом колене.       Насколько же с Васькой проще, чем с двуногим эквивалентом...       Тени вокруг начинают шевелиться, кружиться, медленно накатываются, накрывают бархатными лапами веки... И вместе с ними мягкой кошачьей поступью входит внутрь и принимается гладить голову протяжными гипнотическими движениями Господин Сон...       ... Бесконечный... Почти бескрайний луг цветущих гортензий... Ветер качает стебли, теребит пушистые соцветия... Опадают и тут же, подхваченные вихревыми потоками, кружатся в пространстве плотные лепестки. Сплетаются в рассыпающиеся и вновь вздымающиеся крутящиеся спиральные столбы... Острое, режущее слух пение сталкивающихся клинков... Короткий бросок, удар, блок, выпад, снова блок, удар, удар, удар насквозь... Огненными бусами взвешены в воздухе кровавые брызги... Горячие шарики медленно плывут... падают на бутоны... листья...       - Ого! Прекрасный удар!       - Не ожидал?       - Скорее, не рассчитывал.       Плеть дрока наподобие венка ложится на разлохмаченную голову, душистый завиток свисает вдоль виска. Запах короткого и потому ещё более сладостного ароматного лета разлит по воздуху, в этом запахе – неторопливый полдень, в медово-паточных струях которого деловито гудят мохнатые шмели, да сочно похрустывает на лошадиных губах трава. Протянутая рука поправляет щекочущий щеку стебель, укладывая его обратно в зеленый венец...       - Терновник.       - Что?       - Ты - как терновник.       - То есть, кислятина.       - То есть - колючий.       Темнота, теснота, рыбная вонь. Заунывное, почти на одной ноте пение без слов. Сухие узловатые пальцы раскладывают по засаленной, в жирных пятнах скатерти мятые карты.       Отвратительно.       Нелепость какая.       Дикую парочку мы увидели почти через сутки, да и то в обед. Джонс, согласно устоявшемуся поведению, влетел в столовую подобно торнадо, осветил окружающих белоснежным оскалом, приветственно вскинул руку и ... вдруг рухнул, словно подкошенный. Иван еле-еле успел подхватить его над самым полом.       Следующий час был лихорадочен. Брагинский, пока я баюкал Альфреда, переданного мне в руки, на своём плече, что-то рявкал в мобильный, куда-то сорвался, вернулся, ухватил Венециано разве что не за шиворот и поволок к выходу:       - Я штурман, ты поведешь! Скорая вышла, но мы встретим её сразу на трассе.       Они с Мэттью осторожно устраивают мелкого на заднем сидении внедорожника, затылком на мои колени, потом заскакивают внутрь, и вот уже летим по извилистой снежной ленте среди выбеленных деревьев.       Ох, как пригодилась ставшая притчей во языцех манера вождения Варгаса-младшего...       Женщина-врач, вместе с двумя санитарами выпрыгнувшая нам навстречу через задние дверцы фургона, коротко распорядилась:       - Сюда. И только родственники.       - Я старший брат!       - Я младший!       А Иван, буркнув Венециано «верни, откуда взяли», просто втиснулся вслед за носилками.       Лицо Джонса - белое, как наволочка, без единой кровинки. Веки вздрагивают, губы кривятся, стонет время от времени. К локтям и запястьям протянуты пластиковые трубки, электроды на висках и под ключицами. Мерно пикает монитор.       Сидим на стульях вдоль койки, так как удержать нас вне палаты никакими силами не вышло. Иван о чём-то тихо пошептался с главным, и нас оставили в покое. Мэттью время от времени осторожно, почти невесомо касается волос Альфреда, то одну прядку поправит, то другую, ладонью надо лбом проведёт.       Как будто это поможет.       Потому что уже знаю один ответ. В те насыщенные минуты, когда скорая неслась по шоссе, видимо, личная фея-крёстная подтолкнула меня к тому, чтобы взять мелкого за руку. Кисть и локоть практически мгновенно онемели, получив несколько внушительных, подобных электрическим, злых разрядов. Но я всё же увидел, как от Альфреда к Ивану тянется множество тёмных пульсирующих жилок.       Это многое объясняет. Осталось лишь убедиться.       Пока Уильямс в очередной раз склоняется над братом, коротко дёргаю Брагинского за рукав и, когда оборачивается, практически одними губами произношу:       - Поговорить нам надо. Серьёзно и без свидетелей.       - Ну... Пойдем, поговорим.       - Мэттью, - обращаюсь уже громко, - мы отлучимся. Я кое-что забыл в отеле, Иван меня отвезёт.       Сомнение и недоумение во встречном взгляде Уильямса совершенно открытые - он не может понять, как я могу оставить Джонса в такой момент, но, видимо, от широты сердца вслух этого не произносит.       Иван же, словно поддерживая, коротко наклоняет голову:       - Мэтти, ты тут бди, да? И звони, если что.       - Конечно.       Выходим из палаты. Брагинский впереди, я следом, мимо поста медсестры, по чёрной лестнице - в другое крыло и на другой этаж.       Привычка к советской конспирации? Впрочем, учитывая, что предположительно нам предстоит, поведение Брагинского оправдано, пусть он этого пока и не знает.       Тёмный пустой кабинет. То ли старая процедурная, в которой собираются делать ремонт, то ли процедурная новая, но ещё не дооборудованная, а потому используется как склад для разномастного оснащения и прочей больничной шелухи.       - Ну?       Поворачиваю ключ в замке, опускаю роллеты на окнах. Так... Окинуть взглядом место действия, прикидывая ещё раз.       - Ты не будешь против, если дополнительно приму некоторые меры безопасности?       - Гм... Всё интереснее. Валяй.       Снимаю ремень, тихо шепчу и бросаю на пол - к входу. Стаскиваю с рубашки френч, подхожу к окну, шепчу...       За спиной возня и восторженный голос:       - Охренеть!! Англия, у тебя даже одежда кусается!       Иван сидит на корточках и азартно пытается ухватить под пряжку мой ремень, который, извиваясь и покачиваясь, словно кобра, пытается металлическим зубом язычка тюкнуть его по запястью. Рука Брагинского подобна мангусту - жёсткая кожаная полоса разве что не шипит, обороняясь от агрессора.       - Россия... Оставь Ласнекю в покое!       - Лас... Какое-какое «кю»?       - Французское!       Бонфуа был бы польщён, узнай, что одно из моих защитных заклинаний названо в его честь*.       - Между прочим, я его не трогал! Оно само... Блин, Англия, это он или оно?       - Это ремень.       Ага, не трогал. И на стул Басби не садился, и пентаграмм не портил. Расскажи мне.       Сердитым пинком забрасываю орудие защиты обратно на положенное по замыслу место - под дверь. Ещё раз про себя проговариваю заклинание. Коротенькая вспышка. Прекрасно, теперь сюда точно никто не войдет, хоть из пушек палите.       - Я вот щас не понял - ты убить меня, что ли, пытаешься?       Поворачиваюсь.       Ну, кракен тебя дери...       Френч, словно зомби руки, вытянув рукава, пытается достать ими Брагинского, безуспешно тычась в некую невидимую стену.       Леди и джентльмены, вы имеете честь лицезреть знаменитый «русский рикошет» - магия нападает и проигрывает.       - Ну, чисто панночка, - задумчиво произносит Россия, наблюдая настойчивые инсинуации британской формы.       - ИВАН!!       Взгляд одновременно и обиженный, и возмущенный:       - То есть, опять я виноват?       Тихо рыча, за обшлага разворачиваю френч к окну, давя в себе сумасшедшее желание по-немецки рявкнуть «halt!».       Ещё пара слов. Ещё одна вспышка. Что ж, а теперь никто не только не войдёт, но заодно ничего не увидит и не услышит.       Весь дурдом на самом деле занял минуты три, не больше. Теперь - к делу. Как головой вниз с мачты:       - Брагинский, я пытался тебя отравить. Потому ты последние дни и кашляешь.       - Оба-на...       - Не перебивай. Это сложно, времени почти нет, а я должен доходчиво объяснить, чтобы ты без лишних вопросов въехал, что дело - дрянь.       - Да уж явно не розарий.       - ПОМОЛЧИ! Итак, все в курсе, что магия на тебя не действует, а если действует - то совершенно извращенным образом. Что поделать, если ты умудрился наработать такой защитный механизм. Поэтому последний раз... Как бы объяснить...       - Словами.       - Нет, чёрт подери, жесты читай!       - Кёркленд, не фони, говори толком.       - В общем, я пошёл по-другому. Самое действенное оружие - это яд.       Бровь приподнял.       - Мышьяка мне в кашу намешал?       - Почти. Не буду перечислять компоненты, скажу только - они очень действенные и абсолютно материального происхождения, - мерзко улыбаюсь, - ну, так и биологические разработки в нашем чокнутом мире на месте не стоят. Магии там самую малость - удержать вместе несопоставимое, помочь распознать точки воздействия и, до кучи, прикидываться «своими» для твоих... гм... ну, давай для простоты назовём их привычно - антитела.       - То есть, заслал диверсантов, удачно замаскировал и без изъянов справил документы?       - Да.       - Неугомонный ты. Не лень было?       Представь себе - ни капли.       - Не помню, правда, когда мы с тобой кашу делили.       - Не кашу, - поясняю неохотно. - Анна.       - Что?       - Просто так тебя не опоить. В здравом уме бокал с ядом ты из подозрительных рук не возьмешь - не дурак. В беспамятстве тоже не прокатывало, видимо, у тебя намертво вколочено, что любое сомнительное приношение - зло. Не спрашивай, я понятия не имею, как это работает. Но стоит подать тому, кого считаешь другом - и защита даже не чешется. А дальше всё само собой.       - Кофе, - не спрашивает. Уточняет.       - Да. Ты взял из её рук свою чашку. А я её подменил.       Уголок его рта легонько дёргается, на какую-то долю мига опускаясь. Правильно. Трещина в железной вере в своих - это достаточно неприятно. Тем не менее, сразу берёт себя в руки - та же маска, та же улыбка:       - Судя по обильному предисловию, что-то всё равно пошло не так.       - Да, - досада душит даже сейчас. - Это неконтролируемое чучело, долакав за тебя кружку, влезло в процесс. Итог перед тобой. И теперь я хочу понять, что именно происходит и как далеко всё зашло.       ... очень неудобно не доставать подошвами до пола.       - А сразу ты это сделать не мог, Англия? Чего дожидался?       Ярость в голосе сдержанная, но тяжёлая.       - Я пробовал его «прощупать». Не вышло. Пробовал спросить. Но он ведь толком и не болел никогда (ранения и потрясения не в счёт), для него плохое самочувствие в принципе - что-то из разряда малознакомых нонсенсов. Открыто послал меня подальше и ноу проблем. Ты сам-то по нему заметил, что не всё в порядке?       - Нет. Он упоминал, что болит голова, только я не представлял, что, оказывается, должен поставить диагноз. А ты, маг стохренлионного левела, и вдруг чего-то не смог?       - Представь себе. Можешь даже возликовать, если хочется. Я лишь по дороге сюда сумел увидеть, что задача как-то связана с тобой.       - И?       - Короче, чтобы наверняка понять, что происходит - я должен тебя «прочитать».       - В смысле?       - Слить нашу ментальность на всех уровнях - сознательном, бессознательном, интуитивном и так далее. Но для этого тебе надо раскрыться. Полностью. Словно перед лучшим из своих. А оптимальнее - как перед самим собой. Впрочем, учитывая твои заморочки с магией - не уверен, что сможешь это сделать.       Задумчиво меряет меня глазами, возможно прикидывая, сразу железом в рёбра или вначале назидательно по голове.       - Ну... Допустим, я справлюсь. Ты прочтёшь. А затем?       Почему у него слегка краснеет переносица?       - Буду знать, до чего докатилось - пойму, как решить проблему. В конце концов, это моё колдовство.       - Очень надеюсь. Ты меня гипнотизировать будешь или обняться предстоит?       - Нет, - буркнув, беру его за руки, - глаза закрой. И... почувствуешь опасность или панику, или просто беспокойство, постарайся не реагировать. Как-то не тянет вдруг сгореть.       - Это было бы эффектно, - привычные насмешливые интонации, - но немного неправильно.       - Сделай одолжение, не мешай.       Войти - неожиданно легко. Нет, сперва я, разумеется, двигался будто сквозь стену плотного, до вязкости густого тумана, норовящего каждую секунду отпружинить обратно, вытолкнуть непрошенного чужака. А потом... Потом словно по нисходящей спирали ухнул ... В кипящий водоворот. В котёл. В...       Адское жерло!       Это... совершенно ошеломляюще - вдруг одним махом целиком и полностью оказаться в шкуре человека, который недавно бурно и без оглядки занимался сексом. Всё ещё раскалённое тело, кажется, что звенит, по синапсам, нервным окончаниям и рецепторам - яркие молнии ощущений.       Возбуждение бежит от мгновенно покрывшейся мурашками шеи по спине вниз к копчику.       Позвоночник ватный, язык пересох, ноги подкашиваются...       Ну, вы и...       Едкий смешок где-то высоко:       - Справишься? Или тебе срочно гризетку** искать?       - Отвали, - огрызаюсь, стараясь не «размазаться» по волне непередаваемых чувств, - мне ваши игрища без надобности.       - Тогда ладони мне не раздави, вцепился.       Тебе раздавишь как же...       Охренеть, какой гейзер эмоций... Это у ледяного-то России!       (Пхе... Ты, прости, чему удивляешься?)       Мне должно быть противно. Да.       Пока взлелеянная веками пуританская сдержанность в истерике лупит Библией по макушке, не отказываю себе в удовольствии несколько мгновений глумливо понежиться в сокровенности чужого удовольствия.       Будем считать это маленькой местью.       От такого меня Бонфуа пришёл бы в неописуемый восторг. Впрочем, Бонфуа об этом знать не обязательно. Он, конечно, о чём-то подобном догадывается, пиратствовал я отнюдь не в рясе и позволял себе многое, если не сказать - всё, но озвучивать не решается. Слишком велик контраст между догадками и реальным, глаза намозолившим занудой-джентльменом Артуром Кёрклендом.       Как всё-таки проще было в море...       Ладно, летим дальше.       Вниз, вниз, вниз, по спирали, в каком-то сумасшедшем сиянии, в кипении мыслей, ощущений и намерений, сквозь плоть, кровь, образы, стараясь не тормозить, не отвлекаться, не позволять себе концентрироваться на постороннем.       Хотя некоторые вещи мучительно хочется приблизить и рассмотреть. Коснуться. Подержать в руках. Осмыслить. Вспомнить или запомнить.       Но - нельзя. Просто нет времени.       Дальше... Глубже...       Близко... Очень близко... Совсем рядом... Ещё чуть-чуть.       Он только вздрагивает и резко открывает глаза, когда здесь, в реальном мире, вдруг, словно в мякину, легко погружаю пальцы в его грудную клетку.       - Ш-шш!.. - Ладонью другой руки отчаянно накрываю его рот.       НЕ МЕШАЙ!! Один короткий миг, микрон секунды, совсем чуть-чуть - НЕ МЕШАЙ МНЕ!       ... Да.       Так и есть. Под кончиками пальцев - медленно, лениво копошащийся спрут...       Вынимаю руку.       - Твою ж...       Вырывается само собой, хотя как раз сейчас - именно сейчас! - никоим образом нельзя демонстрировать слабость и неуверенность. От этого зависит, смогу ли я убедить его на дальнейшее. То есть - всё.       - То есть - приплыли? - он опять скорее констатирует, совершенно уверенно подводя черту под моим погружением, ничуть не сомневаясь в ответе. - Что ж, читаю истину на лице твоём, Кёркленд.       Любой бы прочёл.       - Это заклинание... Что ты пытался сделать и что получилось?       - Образно выражаясь, старался добиться, чтобы ты безотказно слушал, когда буду «дуть в уши».       Полправды, но сейчас это не важно. И уже не обязательно.       - А в итоге?       - Как уже сказал, ты не допил, - произношу с досадой, хмурясь, - вернее, Джонс не дал. А ни одно заклинание никогда нельзя разбивать, ни за что и ни под каким предлогом, кроме случаев, когда так задумано изначально. Оно либо теряет свойства, что было бы всего желаннее, но чаще (и именно в нашей ситуации) нарушенные связи искажаются и трансформируются. Обычно смертельно. Вот вам и досталось... Тебе львиная доля, Джонсу - от щедрот, как эхо.       - И?       - А то ты не догадываешься, - произношу резко. - Головная боль...       Вижу, что продолжать не надо - он уже и так всё понял. Достаёт спички, сигарету и медленно, не торопясь, закуривает.       Про себя не спрашивает. Ну, а что спрашивать?       - Теперь очевидно, почему, когда я пытался его прощупать и убрать последствия, ничего не вышло. Фишка в том, что локальный источник - у тебя. Альфред просто ловит отголоски.       (И порчу не снял, и по роже получил)       - Приёмник-ретранслятор, значит... Англия, если ты с ним сейчас возьмешь и умотаешь куда подальше, на другой конец мира или просто в свой особняк, то есть, от меня по максимуму - поможет?       - Нет. Если объяснять в низменных аналогиях - ты представляешь себе эффект лучевой болезни? Вот. Альфред нахватался под завязку - разделение ничего не даст.       - Ясно. Продолжай.       - Выход один - чтобы ему помочь, я должен воздействовать на тебя. Напрямую. И ментально, и физически. Один шаг ты уже сделал - раскрылся для чтения. Это будет ... почти так же.       Смотрит.       Неопределённо хмыкает.       Глубоко втягивает сигаретный дым.       Делаю шаг и вцепляюсь в отвороты его шинели.       - Иван, - практически шиплю, - ты же меня знаешь. Если откажешься, я... я на всё пойду! Всех на уши поставлю, всех против обращу, но устрою, что, если потребуется, тебя всем миром будут держать за руки и за ноги, но вынудят мне помочь.       - А малютка Джонс в курсе, как ты привязан к его ветреному куполу?       Александр никогда не спит.       Я готов разбить ему лицо за эту ухмылку.       - Наплевать, если и догадается!       Наверное, сейчас я похож на гюрзу, готовую к атаке. Но Иван - снова Иван.       - И как это будет? - спрашивает спокойно.       - Что?       - Красочный американский финал.       - Не знаю, - всё так же, не смягчая интонаций. - Но вероятнее всего - у него просто взорвётся голова, - с силой тычу себя пальцем в висок.       Смотрит.       - Ну, то есть, не буквально, а...       - Я понимаю.       Смотрит.       Персонификация - суть духовное воплощение всей страны, всей, названной её именем, нации. Неважно, какой этнос входит в состав. И то, что я назвал «взорвется голова» будет выглядеть как... пожалуй, это будет что-то вроде одномоментного массового безумия. Кто-то с визгом бросится в окно, кто-то возьмёт дробовик, а кто-то потянется к красной кнопке... По всей стране пройдет волна глобальных катастроф... Будем циничны до конца - ладно, если только по ней, я ведь уже помянул про кнопку.       Но даже если не принимать в расчёт кнопку - Джонсу хватит и своего. Он напасти не переживёт. Потому что - разом.       - Иван?       Смотрит.       Смотрит.       Смотрит.       Бросает окурок и отвешивает мне оплеуху.       - За цацки с ведьмовством, - произносит будничным тоном, пока я, держась за щеку, гляжу, как яркая досада на его лице снова переходит в отрешённость.       Обиды не чувствую. Странно хотя бы одно то, что моя голова до сих пор цела - при его-то шансах на исход.       Хотя, если по сути, как раз пока она цела - шанс у него есть. И наверняка он это прекрасно понимает.       - Итак, от меня-то что требуется?       Всё?       Так быстро?       Догадливый какой.       - Уверен?       Вижу, ох, хорошо вижу, что ему хочется съёрничать, но он лишь молча кивает. Ну, тогда...       - Раздевайся.