Сумасшедшие

Сам не свой я с этих пор, плачут, плачут в небе чайки (с) Мельница. «Королевна»

      В некоторой степени я чувствую себя даже отомщенным за все его подколы и подначки. И, якобы, невинные, и совершенно прямые, прошлые, настоящие и (надеюсь) будущие - такая гамма чувств и эмоций проходит по потрясённому лицу русского.       - Раздевайся, - повторяю почти инквизиторски, с садистским наслаждением и, выждав пару эффектных секунд, поясняю будничным тоном: - Буду тебя вскрывать.       Брагинский смотрит, как если бы перед ним в реальности вдруг во всём великолепии распустился ещё никем не виданный фрактал. Затем сводит брови:       - Англия, ты вот сейчас ё...ся, что ли, так шутить?       - Никоим образом, - качаю головой.       Наклоняюсь и вытаскиваю нож из его сапога.       Нет, я не обнаглел. Просто эта вещь - его. Помнит руки хозяина, его чувства, его, так сказать, ментальный фон. И постарается ему не навредить. Для непосвященных это дико звучит, но при этом никто не задается вопросом, почему для самых результативных магических действий не просто рекомендуется - настоятельно предписано использовать личные вещи тех, на кого направлено колдовство.       Объясняю Ивану суть решения.       Взгляд у него некоторое время стеклянный, потом он даже как-то растерянно ерошит всей пятернёй волосы:       - Это какой-то просто феерический п...ц.       - Да.       Расплаты, как правило, всегда масштабнее ошибок. И чаще всего так расплачивается неудавшийся интересант. То есть, я.       Вот только под нож ложиться ему. И ему нести малейшее последствие моей неточности или неловкости. Заклинание, которое я применю на начальной стадии, свяжет его тело со всей страной - не только общая ментальность, но ещё и материальный мир от нефтяных недр до линий электропередач. Не то, чтобы у персонификаций и без моей магии такой связи не было, отнюдь нет. Но - не на подобном уровне. Он будет получать всю возможную подпитку для сил и выдержки от всего, что только и держит его на свете, чему он обязан существованием - от вековых опыта и мыслей нации до детского смеха и шороха инея под собольими лапками.       Иначе адская боль его просто убьёт. А с ним пройдется по всему, с ним связанному. Почти как у Альфреда, но где-то более, а где-то менее масштабно - от разной тяжести природных катаклизмов до возможных техногенных катастроф.       Спрут проклятия, угнездившийся в его теле, запустил щупальца настолько глубоко и плотно, что одним чтением заклинаний, воскурением зелий и прочей мишурой его не изъять. Поэтому я действительно буду Ивана резать - в физическом, магическом и ментальном мирах одновременно. И отсекать проклятие по частям. И стараться, чтобы движения ножа только деревья в лесной глуши валили да раскраивали новые овраги, а не открывали кратеры и не вспучивали реки.       Я постараюсь свести последствия к минимуму, но работёнка предстоит адская. Без права на ошибку. Только... Эй, персонификации, кто рискнёт своим ради чужого?       Согласится ли он?       - Итак? - не выпуская ножа, выжидающе красноречиво складываю на груди руки.       Вопреки всем сплетням и злословию, Брагинский далеко не наивный дурачок, простые два и два - перспективы и последствия - как не фиг делать сложит.       Короткий, немножко нервный и злой смешок:       - Х...й с тобою, золотая рыбка. Делай.       Бодришься? Ну-ну. Впрочем, где ещё так много сказок про отважных Иванушек - сметливых царевичей и полностью ... гм ... блаженных.       - Надо ещё кое-что.       - ?       - Волосы твои. Скреплять обратно, - натянуто усмехаюсь. - Медицинский шёлк здесь не прокатит.       Смотрит так, словно подбиваю его на сожрать партийное удостоверение. Затем, глубоко вздохнув, резко дёргает себя за растрёпанную чёлку, разом вырывая не слабый такой клок.       Заставь дурака богу молиться.       - Мне бы десяти штук хватило.       Смотрит колюче:       - Я вам не барышня - пинцетами по волосине щипаться.       Принимается стаскивать одежду.       Это как тонкой хирургичности операцию делать, только - на всём теле.       Провожу ножом вдоль позвоночника, вскрывая хребет.       По телу Брагинского проходит короткая дрожь.       - Кёркленд, - произносит чуть хрипловато, - а анестезии для этого точно нет?       - Извини. Настоящая бесполезна, другая на тебя не действует, а варить, чтобы подать нежными женскими ручками, нет времени.       Нож, собственные кисти, как, впрочем, и всё окружающее, я сейчас вижу словно одновременно в трёх мирах - плотном материальном, чуть светящемся магическом и почти совершенно прозрачном духовном, том, где сведены в единое мысли и чувства, симпатии и привязанности, логичное и подсознательное.       Поддевая и вырезая щупальце за щупальцем, стараясь машинально не слизывать текущую по пальцам черную, чуть маслянистую влагу, которой в физическом мире на самом деле нет, я должен бы испытывать гордость от масштабности проделанной работы - настолько массово и слитно проросло сквозь Ивана напрочь испорченное, но совершенно блистательное заклятье, жаль, оценить некому. Но всё перевешивает тяжёлая досада - такая работа псу под хвост.       Нож в ладони тоже время от времени будто елозить принимается, словно пытаясь вывернуться и войти мне же в подбрюшье. Хорошо хоть, делает это действительно тогда, когда держу его снаружи, а не в хозяине.       В настоящем мире, не в магическом и ментальном, кровь течёт по рукам Ивана, по лопаткам, по бёдрам, тяжело капает на гладкий плиточный пол. Время от времени он тихо произносит:       - Подожди...       И, когда замираю, сильно-сильно, добела стискивает в кулаки пальцы. Один раз или два-три. Тогда левой рукой провожу по открытой ране, стараясь именно сейчас, когда он максимально раскрыт, самыми кончиками, мякотью подушечек положить на изнывающее тело хоть какое-то подобие анестетического пластыря.       Удаётся не очень. Впустить-то он меня впустил, но и только.       (Да что ему сделается)       (Уже делается. Джонсу - в том числе)       (Какие мы нежненькие. Ничего, что они оба сами виноваты?)       Так. Вот тебя мне не хватало до полного счастья...       Голосок, одновременно сладенький и противный, как вязнущая в джеме муха.       Это означает, что надо работать быстрее и, желательно, продуктивнее. А то снова потянет посмотреть, откуда у кошки жизни растут. Спасибо, один раз уже попытался...       А голосок продолжает курлычуще, словно напевая:       (Трусишка. Надо быть гадким, гадким, га-день-ким! Все любят плохишей)       Уйди, а?.. Ошибусь ведь и...       (Ты сам давно ли хотел поковырять ржавым гвоздём его сердечко? Или скажешь - неправда?)       Правда. Уйди.       (Так что тебя останавливает?)       Людвиг белый, словно полотно, но держится прямо, как и подобает воину. Только капля пота скользит по виску.       Иван смотрит на него в упор, худой, растрёпанный, закаменевший лицом. Покалеченная левая рука на перевязи, в правой - трофейный шмайсер. Мы все знаем, что сейчас он будет стрелять - одной длинной очередью, не останавливаясь, не жалея свинца, вбивающегося в плоть такими маленькими, но очень злыми кусочками. Стрелять до судороги в давящей на курок фаланге, до полного опустошения магазина, когда безжалостное оружие перестаёт стрекотать, а из докрасна раскалённого дула идёт сизоватый дымок.       Уже готовлюсь разжимать онемевшие пальцы.       Брагинский выпускает ствол, делает шаг и протягивает руку. Одним коротким рывком сдёргивает с шеи фон Кёнига железный крест и, оскалясь, сжимает на нём челюсти - бешено, осатанело, до скрипа эмали, до начинающей сочиться между зубов крови - точно поперёк вычервленной в середине свастики.       Слышу, как охнул Бонфуа, когда в обволакивающей нас немыслимой тишине вдруг с громким «крррак!» словно не прочный металл хрустнул, а раскрошился ржаной сухарь.       С улыбкой ... оскалом над растерзанными дёснами, русский выплёвывает отгрызенную половинку немцу под ноги. Глаза - багровые - полны совершенного чистого, ничем не замутнённого бешеного обещания.       Так будет с каждым.       Даже отсюда я каким-то немыслимым образом чувствую, как, словно в горячке, дрожит яростно напряжённое, словно звенящее тело Ивана - только воздух вокруг разве что не гудит.       (И только-то? Ну-уу, дружочек, какой-то ты слабонервный... последнюю сотню лет. Или две. Или, может быть, три)       - Англия... Всё?       По напряжённым лопаткам - мелкие волны судорог.       - Почти.       Я стараюсь не представлять, что он сейчас чувствует. Нельзя. Мне лишний раз дёрнуться не хватало, чтобы у него где-нибудь разом сошёл с ума артиллерийский расчёт. Или электростанция взлетела на воздух. Или ядерный реактор. Достаточно того, что неожиданно спускается по горному склону сель. Или бурно, неистово выходит из берегов река.       Руки снова сжимаются в кулаки. И раз. И другой. И третий.       Очень хочется положить ладонь ему на шею, запустить пальцы в волосы, погладить, успокоить...       Нельзя отвлекаться - чем дольше я копаюсь, тем хуже им обоим.       Не знаю, может быть это кровь Ивана, в физическом мире капающая с лезвия и моих рук, обжигающая, словно жидкий огонь, впитывается кожей и, мешаясь с моей собственной, вместе с каждым сокращением сердечной мышцы взлетая к груди и голове, вызывает короткие вспышки чёткой, словно кинематографической памяти...       - Мальчик мой, что ты хочешь, чтобы я рассказал?       - Что-нибудь интересное! Такое... Такое... Чтобы ух! И ах! А ещё - ого-го! И всех спасли!       Маленькие пальчики красноречивыми жестами рассекают воздух, словно повергая наземь мерзкого гоблина.       - Хорошо. Тогда я расскажу тебе сказку про Ледяного Короля.       - А герой будет?       - Конечно.       - А он сильный?       - Очень сильный. В одной руке - пламенный меч, в другой - щит из кожи каменного дракона, благословлённый самой Фата-Морганой.       Очень стараюсь не рассмеяться, но он уже смотрит во все глазёнки, вдохновлённый такими подробностями, а потому начинаю:       - Далеко-далеко на севере, в одной чужой и дикой стране, там, где птицы не могут летать, ибо холод превращает их крылья в тяжёлые стёкла, где вода на сотни ярдов вглубь скована вечными льдами, где рыщут волки, у которых вместо глаз синие огни, а клыки из белой стали, где даже звёзды плачут на скованную вечной стужей землю стылыми слезами, на самой вершине голой, острой, словно звериный коготь, скалы стоит замок Ледяного Короля - повелителя снежных бурь и владыки голодных вьюг. Мрачно чело его, тяжёл взгляд его, невыносимо прикосновение его, одним движением руки он убивает всё живое, ибо ничто живое не способно выдержать холод, идущий из недр его сердца.       - Всех-всех-всех убивает?       - Да.       - Но разве они не могут сразиться с ним?       - Могут. Но не в силах победить стужу его сердца, Альфред, ты как-то совсем не внимательно меня слушаешь.       - А почему оно такое?       - Потому что у Короля нет души.       (Ммм, ты такой выдумщик!)       Мне часто снятся гулкие каменные своды и пепел горящих пергаментных листов - тяжёлых, но летящих по воздуху, будто лёгкие перья.       Я выдирал их из ценнейших инкунабул и швырял в жадное жерло ревущего очага. И хохотал. Яростно, истерично, в припадке совершенно безумной ненависти. Сразу ко всем.       Но в первую очередь - к нему.       Треск, грохот, деревянные щепки и пыль столбом, заполошные крики мастеровых.       - О. Spasibo.       - Вы придурок или не англичанин?!!       По одежде видно, что не англичанин, но я всё равно ору, прокашлявшись и даже не удосужившись встать с этого ненормального, который таращится по сторонам на корабли и не видит, что делается буквально у него под носом.       - Prosti, ya ne ponimayu.       - Я не понимаю, глухослепой идиот!       ... Никак я не мог предполагать, что моё знакомство с воплощением далёкой таинственной северной страны начнётся не со встречи с русским посольством, а посреди шума и сутолоки гавани на судоремонтных верфях, куда любопытного, как кошка, русского завели резвые ноги.       Наверное, даже хорошо, что в тот момент он практически не понимал ни слова на моём языке, так как эпитетов и характеристик в те минуты - между несколькими мгновениями посреди двух ударов сердца, когда тяжёлая балка, ломая каркасы и вышибая заклёпки, рушилась вниз, и мигом, когда он всё-таки поднялся на ноги - я не жалел.       Поднялся, заодно поднимая и меня - в охапке своих рук.       Ясно улыбнулся, словно не случилось ничего, и оттого разозлив меня, всё никак не могущего остановиться, ещё больше:       - ... выпотрошило, как морская звезда моллюска, и полипами покрыло!       - Ne ushibsya?       - Кто ты вообще такой?- закатив глаза, спрашиваю, выбивая из камзола пыль и раздражаясь на чужую ладонь, помощнически отряхивающую мои плечи.       - Interesno, smojem podrujitsya?       Странные у него глаза... Один цвета горечавки, а второй - как лесная гвоздика. Ясные, светлые и ... совершенно бесовские.       Так смотрит лишь рок.       Как ни странно (а может, как раз - ничего странного), довольно скоро Иван уже достаточно бегло говорил на моём языке.       Поразительно, какой он был жадный до знаний. Ему было всё интересно. Он слушал, как ребёнок, восторженно распахнув глаза. А я говорил, говорил, говорил... Он много расспрашивал. Я рассказывал. Он переспрашивал. Просил объяснить. Я хватал книги, кидал на стол, открывал как по наитию с первой же попытки на нужной странице. Водил пальцем по строкам, заставлял его перечитывать вслед за мной. Орал, ругался, бросал на пол остро очиненные перья, когда он не понимал очевидных вещей, снова хватал с полок фолианты... С ним было поразительно легко вести себя привычно и естественно. То есть - совершенно не по положенному для принятия гостей этикету.       Книгами и свитками было засыпано всё. Они лежали грудами на столе, на каминной полке, даже на полу. Чай остывал, не дождавшись чашек. Снова остывал. Старый лакей неодобрительно качал головой, но терпеливо менял подносы. Самые древние фолианты иногда просто рассыпались в руках и мы, стукаясь головами, ползали по холодным плитам, вместе собирая хрупкие страницы. Я проклинал бездну, жерла, якоря, кракенов, нарвалов, гоблинов и бестий, он смущенно просил прощения. А потом снова требовал рассказать, объяснить, ознакомить...       Весь кабинет был наполнен упоительным шелестом.       Это были потрясающие времена. Ещё никогда и ни с кем я так страстно не разговаривал о своей стране вообще и других в частности...       Хорошо, что он меры не знает. Я и представить не мог, что мне понадобиться столько волос...       Придерживая под локоть, помогаю сесть.       - Артур... В... сё?       - Сердце, - произношу, не колеблясь. - Я вынул щупальца, осталось извлечь средоточие.       Смотрит устало. Даже не спрашивает, почему нельзя было сделать это в первую очередь.       У магии свои законы.       - Иван, - шепчу почти отчаянно, - я не... не воспользуюсь.       (Ах, какой же ты гадкий! Кому ты врёшь?)       Кому я вру? Конечно же, воспользуюсь.       А он только слабо кивает.       Брагинский в кресле - как изломанная марионетка. Лунный свет от окна, на котором я всё-таки поднял роллеты (всё равно снаружи ни черта не видно) мажет по ключицам, по вскрытой грудной клетке, по закаменевшему, словно заострённому лицу. Вдвойне страшнее, что взгляд его при этом и остекленевший, и осмысленный одновременно. Сейчас он не осознаёт, что происходит вокруг, но всё-всё воспринимает... Разумеется, как может воспринимать окружающее вдруг испорченная кукла.       А вы как думали, что бывает, когда разделяют тело и сердце, в котором вопреки всем авторитетным и научным заявлениям всё-таки содержится душа?       Зато именно сейчас он перестал чувствовать боль.       Короткие обрубки щупалец судорожно шевелятся, пытаются тянуться, ищут вокруг, за что бы зацепиться, всосаться и снова пойти в рост. Меня не трогают. Я - хозяин.       Клинок ходит плавно, рисующе. Губы шепчут, короткими словами прижигая усечённые участки. Пот проел глаза. Как же сложно отделять живое от мёртвого, поддевать грубым лезвием и сплетения огня, и неспешно пульсирующую плоть, отчленяя чёрное от алого, дрянь от чистоты, вспыхивающей перед моими глазами и в моей голове вопреки моей воле и моему обещанию совершенно ясными и чёткими картинами - настолько глубоко погружение. Я стараюсь не сосредотачиваться на видениях, не запоминать их, обходить сокровенные участки там, где это возможно. Но, адское пекло, как это тяжко, особенно под пустым и тут же внимательным стерегущим взглядом, который пока что беспрепятственно позволяет мне препарировать самую его суть...       А что если есть такое, что увидеть категорически запрещено? Не может же его не быть.       Нож - почти в самом центре. Ещё немного.       Вспышка... Острие - над самой яркой искрой души. Именно в эту искру, словно жирная пиявка, впилась последняя часть моего неудавшегося заклятия...       Надо только провести честным металлом под огоньком, финальным движением рассекая связки.       ... Не будь у меня такой реакции, я бы просто не успел вынуть клинок из вдруг пошевелившегося и мгновенно напружинившегося тела. И чёрт знает, что бы тогда случилось.       Если удар тяжёлого кулака и не размозжил мой висок, то только потому, что я шарахнулся. Зато стеклянная медицинская ширма разлетелась вдребезги.       - Иван!       Голый, покрытый кровью, он идёт прямо на меня с чёрными, совершенно пустыми глазами, с бесстрастной размеренностью вдруг ожившего манекена, а я пячусь спиной вперёд, разом и напрочь потеряв понимание, где выход, где окна, да и нельзя сейчас бежать. Вот совершенно нельзя, абсолютно, ни под каким предлогом.       Дремучая, совершенно древняя первобытная тревога, находящаяся не в коре и даже не в подкорке, а много-много глубже, уводящая от опасности и защищающая вопреки доводам разума, всё-таки сработала. Этот огонёк в его сердце - слишком личное, слишком сокровенное, потаённое, что-то, к чему нельзя прикасаться наглыми пальцами даже спасения ради. Что-то, что оберегают от чужаков любой ценой, даже когда себя не контролируют и ничего не понимают.       Вот он и нападает, потому что - не сметь!       - Иван!       Удар ломает ещё одну ширму.       Отступать больше некуда, позади стена. Рука сгребает за шею, вжимает в белый кафель.       - И... ван...       Хриплю под сжимающимися пальцами.       Видимо, под неумолимым давлением перестаю связно соображать, иначе ничем иным, как недостатком притока кислорода к мозгу дальнейший свой поступок объяснить не могу.       Беру его лицо в обе трясущиеся руки.       Заминка.       Он, образно выражаясь, будто на стену натыкается.       - Бледнели жёлтые леса... - хриплю сквозь кровавый туман в глазах, - в реке рыдали голоса... закрыла буря небеса...       Мёртвая хватка разжимается, и я падаю на пол, над которым, оказывается, вишу.       - ... летя с востока в Камелот, - тихий срывающийся голос в зените.       И песню слышала волна,       И песня та была грустна,       В последний пела раз она,       Волшебница Шалот.       В потемневших... замутневших аметистах, словно сквозь копоть бьётся, прорывается живая метель.       У меня в руках ничего нет. Но одной прикасаюсь к груди.       - Иван...       Жалкий, ломкий, прерывистый шёпот.       - Иван, я... Сейчас нарисую вокруг тебя магический круг, а ты не сможешь из него выйти - ни перешагнуть, ни перепрыгнуть, несмотря на то, что ноги я тебе связывать не буду... и руки тоже...       Медленно кивает.       Добела стиснутой щёпотью веду вдоль его груди и лопаток, замыкая дрожащими пальцами невидимую кривую.       - Вот, - бормочу, - готово.       Он вздрагивает, словно по круговому контуру идут слабые электрические разряды, но не делает и попытки сойти с места, когда возвращаюсь к столу.       (Какой)       (же)       (ты)       (идиот)       (Кёркленд)       Поднимаю упавший нож.       Этот язычок пламени... Нельзя. Личное. Просто нельзя, никак нельзя, ни в коем случае...       Движение можно сделать быстро, стремительно, в одно чёткое мановение. И тогда видение будет мощным, но очень коротким и, если постараться, я выброшу его из головы болезненным, но упрямым волевым усилием, не сосредотачиваясь и ничего не запомнив.       Я обещал.       Но...       Не могу. Я должен знать.       Клинок идёт по связкам аккуратно.       И медленно.       Снег, ели, звёзды, текущие сквозь окоём... Шум, суета, перепалка... Довольные лица... Нахмуренные лица... Моё язвительное лицо... Режущий уши смех...       Недоверие... Осторожность... Любопытство... Ошеломление... Осторожность... Осторожность... Бешенство... Драка...       Коты...       Восторженное лицо Франциска. Восхищённое Антонио. Вдохновенное Яо. Сосредоточенное Кику. Строгое, но одобрительное Людвига.       Девочка в маленькой шапочке и со смешными помпонами на лёгком пальто...       Музыка... Шум... Смех... Лица...       Тепло. Тепло. Тепло...       Шоколад.       Перец.       Близко-близко - упрямый упёртый (упоротый) взгляд.       Ясно небушко...       ... А-завались-оно-всё-за-ящик!       Вкус перца... И сквозь острый, неистовый аромат - усиливающийся, горчащий, но неожиданно сладкий вкус лимона - губы Альфреда... Наглые смеющиеся глаза... Суматошно дрожащие ресницы... Покрытое мелким бисером пота лицо, неожиданно ярко и чётко очерченное среди потёмков... Резкий стон, сумасшедшее дыхание... Domine Iesu dimitte nobis debita nostra salva nos ab igne inferiori... Тёплые тона неожиданной, совершенно нечеловеческой нежности... И усмешки... И немного - сожаления... Тепло усиливается... Пальцы перебирают взмокшие, потемневшие и потяжелевшие от влаги тонкозолотистые лохмы. Губы шепчут в ухо что-то ехидное... И снова вкус лимона и перца...       Это ещё не любовь, но уже что-то яркое, искреннее...       Хрупкое.       Нежданное.       Сильное.       Не «где-то-там», а «здесь-и-сейчас».       Как же больно!       Сил нет терпеть эту боль.       Вздрагиваю...       ... клинок тоже вздрагивает.       (Боже мой, какая прелесть! Ты решился!)       Я не хотел!       Острие - сразу и в магическом, и в духовном, и в физическом мирах - полосует глубоко и сильно, отделяя последнюю частицу дряни, но с ней - и эту искру, в падении вспыхнувшую, как микросверхновая, под которую я, словно надеясь исправить хоть что-то, судорожно подставляю вторую руку.       Яркий огонёк расслаивается, бледнеет и рассыпается.       Медленно, будто укоризненно, падают гаснущие точки.       Словно пепел горящих страниц.       Чувство, предназначенное другому, умирает на моей ладони.       Последний взблеск - тихий, счастливый смех Ивана.       И всё.       В горле как обломок кости застрял.       Я не хотел!       (Сам же говорил - что никому не отдашь)       Темнота, теснота, рыбная вонь. Заляпанный копотью абажур качается над замызганным столом, по которому на засаленную, в жирных пятнах и больше похожую на поломойную тряпку скатерть сухие узловатые пальцы раскладывают мятые и такие же замызганные карты. Заунывное, почти на одной ноте пение без слов.       Отвратительно.       Нелепость какая.       Минуты идут бесполезно и утомительно.       Наконец горбунья поднимает голову и вперивает в меня осмысленный, но совершенно тусклый взгляд:       - Гордый ты слишком, хлопец. Погубит оно тебя. Да ты и сам себя погубишь.       Ну, это уже слишком!       - Мадам, вы несёте откровенную ерунду. Простите, но я больше не могу здесь находиться.       Брезгливо поднимаюсь и торопливо покидаю скорбную юдоль.       Боже мой, и это - центр хвалёного Петербурга!       Иван так и стоит у кромки воды, словно прикованный к одному месту, но при виде меня оживает и торопится навстречу.       - Артур... Что ты видел?       У него - жадный ищущий взгляд. Немного нервный, словно я должен был найти в том доме невероятное сокровище, и теперь он отчаянно боится, что не нашёл.       Ну, собственно, так оно и есть.       - Не понимаю, зачем ты меня сюда привёл.       Говорю это достаточно резко, так как не люблю таких вот покрытых туманным многозначительным флёром, а на поверку оказывающихся совершенно дешёвыми розыгрышей.       - Глупая бабка в грязном балагане, несущая невесть что.       Сперва он мигает. Потом губы его печально кривятся.       - Так вот, всё-таки, каким ты меня видишь... Грязный, недалёкий, дремучий варвар...       Это неправда! Ну, то есть, не совсем. Ты варвар в нежелании уступать, даже когда доводы разумны, а аргументы весомы. Особенно - если есть хоть малейшее подозрение, что интересы твоей страны могут быть как-то ущемлены пусть и не прямо сейчас, но в будущей перспективе.       Ещё хуже - пытаться принудить тебя к чему-либо, стараясь сыграть на твоих чувствах. Политики и государства ведут сложные подковёрные интриги, в которых ты невольно принимаешь участие, но сам до отвращения ненавидишь фальшь, поэтому никогда не пытался стрелять глазками, как Франциск, или взывать к голосу разума, скрестив за спиной два пальца.       Мы с Бонфуа старые. Очень старые. Но это не делает нас умнее. Или проницательнее. Мне самому понадобился не один век, чтобы понять...       Но это - после. А тогда:       - Даже разбираться не стану, что ты имеешь в виду. Совершенно неаппетитная шутка, Иван!       Молчит.       Потом, много-много позже я понял, что его можно принять лишь целиком, всего, как есть, без остатка и оговорок - со всеми сложностями, противоречиями и упрямством. Иначе это не любовь, а так... Напомаженные игры.       Любят не за что-то, а вопреки всему.       Вы замечали, что когда мы черним кого-либо - то чаще всего приписываем ему наши собственные недостатки, которые старательно пытаемся скрыть от самих себя в первую очередь? Нет? Так в следующий раз обратите внимание.       Вымарать. Вывозить. Выпачкать во всей возможной грязи его имя, его репутацию, его ценности, раз за разом, слой за слоем наклеивая на вечный герметик ярлыки «зло» и «лицемер» - лишь для того, чтобы самому поверить во всю эту грязь, возненавидеть, выкинуть из головы. Избавиться, наконец, от напасти, что зовётся «чувства»... Все эти информационные войны ради того и затеяны, чтобы убедить самого себя, что он - дьявольское отродье. А заодно - заставить возненавидеть в ответ. Так же яростно, гадко и грязно, как ненавидишь сам.       Раз за разом бить по протянутой руке.       А после поносить, когда её перестают протягивать.       Как же мерзко бояться, что он расскажет...       Никто, слышите, никто в целом мире и знать не должен, что старик Кёркленд способен терять голову, как зелёный мальчишка. Краснеть от неловких пауз в беседах. Исступлённо ждать встреч. Ликовать, когда они случаются, пусть даже короткие и рваные ввиду неспокойных времён. Скрипеть зубами, что снова разбегаемся.       Задыхаться от желания...       На самом деле, если решиться и заглянуть под все слои дерьма, которым твой разум, Артур, окутан так, что самому мерзко в него погружаться, найдешь ты там только одну цель - чтобы к России никто и подойти не помышлял...       Не доставайся ж ты никому, Иван, раз сам я истерично боюсь снова сделать шаг навстречу.       Да, я сволочь.       Ревнивая, гадкая, принципиальная.       Политически грамотная и тонко чувствующая, когда меняется ветер.       Ты - чуткий, а потому успевающий противостоять. Сильный, а потому выносящий груз неимоверной тяжести, и зачастую - это далеко не голод и не раны. Верный себе, своим принципам, своему народу - пусть даже народ склонен порицать и поносить тебя, кто-то - любя, кто-то - в безмерной дурости (впрочем, людям это свойственно - мешать политиков, бытовых обидчиков и просто разную шваль (выходцев из их же собственных рядов) с образом Родины).       А потому ты способен наводить ужас одной лишь готовностью защищать. Причём защищать, искренне не замечая, как твоя безграничная любовь может накрыть, словно плотным покрывалом. Защищать, слепо убеждая в необходимости этой защиты. Слепо и, подчас, неистово. До взаимного непонимания и трагедий. До жестокости - так надо, вы просто не разумеете.       Но я люблю тебя и такого - сильного, злого, готового на всё.       Может быть, тебя-ледяного люблю даже больше, чем тебя-тёплого.       Дьявола - жарче, чем Человека.       Я мазохист. Да, Александр?       И при этом я готов растоптать тебя, лишь бы другие не узнали моей тайны.       Ты никому ничего не говорил. Ни тогда, ни сейчас. Да и потом вряд ли скажешь. Если бы хотел - поведал бы «по секрету всему свету» давным-давно, когда я только начинал зачёрпывать из-под ног.       Но ты придаешь слишком много значения чувствам. В отличие от меня, не верящему ни во что и никому (даже тебе. В первую очередь - тебе (Франциск бы сказал «Господи, что за дурацкая шутка!»)). Для тебя чувства - святое. И потому бьёшь в ответ, но молчишь, несмотря на все мои эскапады и выпады.       Я садист. Да, Иван?       Я не могу владеть тобой, но и никому тебя не отдам.       Ты мой.       Понятно?       Мутное отражение в расколотом стекле кивает.       Ему понятно.       Мне понятно и подавно, а другим про это знать не обязательно.       Как танцуют пальцы по бледной коже, как кружатся пылинки в лунных лучах, просочившихся через прорехи до неприличия старой ширмы, как тепло и доверчиво ложится в дрожащую ладонь щека, и как подрагивают резкие стрелы ресниц над закрытыми, совершенно невозможными глазами...       Всего-то - позволил себе протянуть руку и провести ею по чужому лицу.       Но утром с головой накрывает безотчётный, безмерный ужас осознания, что впустил в зону отчуждения, позволил заползти под кожу, разрешил увидеть больше, чем положено. А с ужасом приходит понимание - теперь этим непременно воспользуются...       Ведь сам я проделывал это столько раз... Не сосчитаешь.       То, что я болезненно воспринимал как нежелание Ивана надевать на шею политическое ярмо или, говоря моим же официальным языком - в дремучем варварстве не идти на самые элементарные уступки, на самом деле лишь отголоски моего собственного ужаса с кем-то не справиться. Быть кем-то пойманным. Кем-то, кто способен посмотреть в самое нутро. Кем-то, кто будет держать мои чувства на ладони, как жемчужины в горсти. Кем-то, кто, как бы трудно не приходилось, сможет различать их по малейшему оттенку, гладкости и неправильности, а, следовательно - читать меня, как раскрытую книгу. И пользоваться этим.       Хотя... Льстишь ты себе, Кёркленд, без меры и без дна. Какой, к дьяволу, жемчуг? Грязноватая морская галька, обкатанная волнами и местами покрытая тиной...       Да и пожалуйста! Галька, говорите? Славно! Намного удобнее (и больнее!) швырять в чью-то голову прибрежные камни, а не жемчужные зёрна.       Главное, не убить до смерти.       Я тогда окончательно спячу, и огребёте вы всем составом...       Иван.       Ты мой, понятно?       И никому я тебя не отдам.       Никаким Америкам.       Глупый Джонс.       Русский журавль и английская цапля. Охренеть, сказочка.       Физический мир.       Магический мир.       Духовный мир.       Под едкие замечания невидимого оппонента, счастливые смешки и восторженные аплодисменты, на удивление бесстрастными руками восстанавливаю сердце Ивана, скрепляя серебристыми волосами, словно светлыми нитями.       ... И понимаю, что пропал. Та искра была мала, но такой неистовой силы, что, оказывается, в её отсутствие мозаика не хочет смыкаться - рассыпается. Без неё что-то неотвратимо испортилось. Что-то, что удерживало воедино всю суть.       Я не могу собрать его сердце, сколько бы его же волос не использовал - оно просто распадается под моими пальцами.       (Вот же неожиданный поворот, верно, миленький?)       (Что ты натворил...)       Не знаю, сколько прошло времени, пока, наконец, «пазл» кое-как не сложился.       Ключевое слово тут - кое-как. Лакуны просто чудовищные.       Не представляю, каким он вернётся на грешную землю.       Очень хочется выть.       Ресницы, дрогнув, наконец, поднимаются, и он поворачивает голову - тёплое дыхание прямо в мою, мгновение назад прижатую к его щеке, ладонь.       - Ты... как?       - Да, вроде, нормально...       Слава тебе, Господи!       Медленно одевается.       - Как Альфред?       - Когда я мог о нём справиться? Вместе сходим.       Делает шаг к двери, неловко спотыкается. Закрывает глаза.       Он словно прислушивается к чему-то.       Резко поворачивается ко мне:       - Ты же обещал!       Рано я возносил хвалы.       - Ты обещал, Артур!       (А ты и поверил? Большая собака до старых...)       (ЗАТКНИСЬ!)       Попытка подойти оборачивается судорогой неловких движений, словно неопытный кукловод запутался в нитках и кукла не понимает, что должна делать.       На самом деле это очень страшно выглядит.       Всей пятернёй сгребает рубашку на груди.       - Что... Ты... Сделал... Англия?!       - Я не хотел.       Конечно, он мне не верит.       Бешеный взгляд.       Альфред жив и здоров. Только мрачен.       Совсем скоро нам убираться восвояси, а с Брагинским мы практически не видимся. Нет, он всё так же организовывает и подлёдную рыбалку, и поход на снегоходах глубоко в тайгу, но с нами не ездит, оставляя всё на откуп опытных сопровождающих. Приходит на завтраки, иногда на обеды, улыбчиво отвечает на приветствия, но садится в самом дальнем углу, отгораживаясь от всех непроницаемым барьером молчания. И только тогда, когда Джонс либо уже поел, либо точно ещё не придёт.       В нём словно сломался невидимый балансир.       Нет, и говорит и ходит он вполне осмысленно. Но только я один, наверное, знаю, чего ему это стоит.       Ощущение, что весь Иван - одна грозящая вот-вот рассыпаться мозаика.       Каждый день он меняет рубашки. И практически не расстёгивает шинель. Расколотое сердце - это очень больно. И достаточно кроваво.       Я честно, но как-то малоосмысленно езжу вместе со всеми и на экскурсии, и по лесам. А вечером сижу в номере, дымлю в потолок пачка за пачкой и жду.       Не знаю, что будет с Иваном дальше, сколько он будет восстанавливаться и восстановится ли вообще, но одно знаю точно - Александр непременно придёт. В этом я совершенно уверен, он честно предупреждал.       Вот тогда и потягаемся.       Ибо умирать не имею права.