Сумасшедшие

      Вечер, вечер, надевай варежки.       Человечек, ну давай баюшки.       Не плачь, не просыпайся... Я слежу       за полночью, я знаю расписание...       Сначала мышку в норку провожу,       дам таракану хлеб на покусание,       потом, как обещал (ведь сам с усами я)       про великана злого расскажу.       А ты не испугаешься?..       Ну слушай... *       По твёрдому насту можно идти, не проваливаясь, если знать, куда наступать. У меня это выработано даже не годами - столетиями. Тысяча лет бесценного опыта и ни одной способности выдирать из сердца с мясом, раз и навсегда.       Никого.       Олюшка говорит, что это достоинство, а не недостаток. Но...       Много ли пользы оно принесло?       Не очень, учитывая, что когда я начинал его - сердце, то есть - слушать, всё шло кувырком. Как бы я ни пытался - нельзя быть милым для всех сразу. Не один, так другой будет обижен.       «Зато ты научился давать сдачи»       С другой стороны, и любовь должна быть практичной, и дружба никому не в ущерб. Ну, по крайней мере, так считается. И про это мне в разное время и с разными интонациями твердили и Франс, и Артур, и даже Яо. Но почему-то не получалось. И как итог - всё с ног на голову, всё кувырком, бедлам с конями и огнями. Подчас - залповыми.       «О, фейерверк выходил знатным»       То ли пугались они, то ли я неправильно дружу, люблю или что там ещё.       Куда как проще ни на кого не оглядываться.       Вот только, когда чувствуешь - не получается это. А не чувствовать я не могу. А если я чувствую, то не получается с мясом.       Замкнутый круг.       Сейчас, впрочем, что-то такое ощущается - некая пустота. Лакуна. Зазор. Нет целостности.       «По милости нашего любимого Артура»       Вроде, ничего особенного, проходил я уже подобное. Казалось бы, малость такая - трещинка величиной с волосок между двумя сердечными волокнами. Но... Не схлопывается... Не затягивается... И... Волчьи боги, как же это...       «Не хочешь говорить со мной?»       Если нельзя восполнить, надо убрать. Тогда все проблемы - одним махом, и руки развязаны. Для чего угодно. Без сомнений. Вот только...       «Не хочешь?»       Ну, почему же...       «Тогда знаешь, что способ есть»       ...И вот из края Ледяных Долин       в рогатом шлеме и кольчуге кованой       отправится в дорогу Исполин.       И черный город,       тьмою околдованный,       услышав гул камней, песков и глин,       весь содрогнется...       Железный шаг тяжел,       тяжел, тяжел,       валов подземных ближе колыхание...       Дрожащий город каждым этажом       и каждой грудью, затаив дыхание,       узнает – он... пришел... пришел... пришел       Железный Бык... рогов его сверкание       убийственно...       Ледяные пальцы трогают лицо. От касаний скулы и виски покрываются тонкой коркой инея, морозные разводы ложатся на кожу, словно расписная броня. И там, где она ложится, вслед за короткой агонизирующей вспышкой наступает полное онемение. Бесчувствие.       И неважно, что у других после такого начинает отслаиваться кожа.       Мне проще. Я - персонификация. А, значит, некоторые физические характеристики у меня другие, чем у простых людей.       Но это не значит, что...       Волчьи боги... Как же больно.       - Если больно, значит, ты жив.       Но, дедушка... Должна же быть мера...       - У боли нет меры. Не было и никогда не будет.       Знаю. Но постоянно умудряюсь забывать. Сам виноват.       Он заглядывает в глаза. Зрачки - две чёрные лунки посередь ледяной глади. Глубокие, бесстрастные. Застывшая вода в никуда.       - Ты уверен в том, о чём меня просишь?       Да.       «Да»       - Уверен?       Дедушка, не переспрашивай. Видишь же, что не бегу.       - Тогда сожми зубы, мальчик.       Касание.       Даже сквозь жесткую, колючую шинель - ожог насквозь. Вместе с тканью, вместе с плотью. Чёрными красивыми узорами от центра и к подмышкам...       - Терпи.       Но я же терплю? Кажется, даже смеюсь - ещё немного и всё кончится.       - Не надо.       Касание к щекам. С шорохом сыплются по коже округлые льдинки. Одна за другой.       То, что всё сдвинулось с мёртвой точки, я понял несколько часов назад.       А по тому, что на подходе к столовой услышал общий хохот, восторженные вопли и кто-то, кажется, даже ладонью по столешнице лупит, убедился окончательно.       Картина идиллическая - сидят, значит, все в кружок, как моего тёзки рыцари (столы только квадратом сдвинуты), тарелками всё заставили и, похоже, треплются о ерунде. А Иван - во главе сего действа. Улыбчивый, как никогда.       Нда... Ключевое слово тут «никогда».       Первым меня увидел, но даже бровью не повёл. Усмехнулся только.       Я бы тоже усмехнулся.       Беру поднос, тащу на раздачу. Что-то мне на него кладут, что-то шлёпают, спрашивают о чём-то, и я даже отвечаю. Вот только ни фига не фиксирую - что именно.       - Артююююююююююр! Ты, наконец, проснулся?       Опомнился, винососище. Да я встал раньше вас всех, вместе взятых.       (Было - от чего)       - Иди к нам, у нас весело!       Угу. А куда, по-твоему, я ещё сяду? Гордо в стороночке, чтобы ты же первый и примчался мозг мне выносить вопросами и догадками?       Благодарно киваю Кику, уже подвинувшему свой стул, устраиваюсь между ним и Франциском, запускаю вилку в дымящийся омлет. Так, а где Джонс? Спит ещё или?.. А, нет, вон он - несколько сбоку. Похоже, рядом с Брагинским сесть хотел, но Яо успел раньше.       Это хорошо. Нужно, чтобы между вами постоянно кто-то находился.       - А вот ещё анекдот, - Иван жестикулирует кружкой, полной кипятка, так, словно стакан с газировочкой держит. И меня это смущает. Почему?       - Во французскую жандармерию... Да, да, Франс, именно во французскую!.. Во французскую жандармерию вбегает бледный турист: «Мсье, там у вас под мостом занимаются сексом!». «Но это же Франция - бесстрашная любовь, свободные нравы». «Да, но - с трупом?!». «Что?!». Жандармы вскакивают, убегают и... через пять минут возвращаются обратно. «Не волнуйтесь мсье, это не труп, это англичанка».       Голой рукой он его держит, вот что. За стенки, а не за ручку.       - Терпи.       - Терпи, Ваня. Ты же можешь, я это знаю.       Саша выходит из-за старческого надкольчужного плаща таким, каким я его помню в тот день, когда, зажимая рот, стоял напротив над ещё не остывшими телами - словно с головы до пят облит в чёрное, только шарф за плечами алым бьётся на промозглом ветру.       Стягивает белоснежные перчатки и обеими руками берёт моё лицо в ладони.       - Терпи.       Без тебя, наверное, не смог бы.       Я могу проклинать сколько угодно, могу делать вид, что тебя нет. Но правда в том, что ты существуешь. Так же, как, наверное, существуют другие - для каждого из нас. Как проклятие и как спасение.       Персональное зеркало, когда душа расколота надвое, когда мы пытаемся ничего не осязать, не обонять, не видеть и не слышать, малодушничая от отчаяния - ведь так проще.       Можно сколько угодно крутиться в кадрили на царском балу. Можно мчаться в пролётке по заснеженному Петербургу вдоль размытых скоростью улиц. Можно до одури хлестать горькую в «Волчьей долине» жутких московских трущоб - но всё равно ослепнуть, оглохнуть и онеметь не дано. Потому что не имеем мы права, иначе - конец.       Поэтому ты появлялся, словно из ниоткуда, выходил, как Чёрный Человек, из пустого угла и брал за руку. Бесполезно сопротивляться, бесполезно кричать, ругаться, драться. Всё, что в остатке - в кровь изрезанные кулаки, разбитое зеркало и насмерть перепуганный лакей.       И ты уводил меня с ярко освещённых проспектов, с полированного паркета и мягких ковров, в которых даже грубые сапоги могут тонуть по щиколотку. Уводил туда, где дым по сбитым полам из по-чёрному топленой печки, или даже нет печки, а лишь тонкий холод из-под заколоченных хлипким картоном оконец, пустая похлёбка и надрывный детский плач из колыбели, над которой женщина с провалившимися, пустыми глазами заунывно тянет тоскливое «аа-а, аа-а», зная, что и утром не будет просвета, пусть солнце и встанет вовремя, и сгонит с балясин прозрачную наледь.       А иногда и плача из колыбели нет, а есть чёрные, словно проклятье, глаза матери, ещё не осознающей, но всё качающей и качающей, отказываясь верить, что тишина - это уже навсегда. И что кроме хриплых причитаний в дальнем углу, где перекатываются пустые стеклянные пузыри, да раскачивается из стороны в сторону уже почти не похожее на человеческое, но всё ещё пытающееся драть волосы, тело - ничего не будет.       - Не отворачивайся, Иван. Смотри.       И я смотрю. Смотрю, как забивают плетьми только за то, что подобрал кусок хлеба, упавший со стола. Как отчаявшийся отец продаёт за несколько целковых одного из сыновей, лишь бы накормить двух других. Как в кабаках мелькают кулаки и сыплются на пол зубы - только потому, что податься некуда и жестокость - единственное веселье и последняя отдушина. И всё больше и больше их... Смотрю, как холера выкашивает целые поселения, а помощи ждать неоткуда. А если и есть откуда - кто денег даст на лазареты и простыни? Бывало, давали. Но боже мой, мизер, Господи, какой это мизер по сравнению со всеми нуждающимися! А то и вовсе смотрели угрюмо из-под бровей, тянули сквозь зубы - коли помчалася, так уж не остановишь.       Смотрю, а потом бегаю, обивая пороги, пытаясь достучаться до других - сытых и благополучных, покрытых орденами и сверкающих эполетами, выводящих скрипящими перьями росчерки судеб или просто перстом указующих: казнить/помиловать, дать/отобрать, рассмотреть/под сукно засунуть, ссыпать соседу зерна али пусть за стакан горькой мне гумно обмолотит... Сначала смиренно прошу, потом стыжу, потом проклинаю. Как юродивый у церковных врат, нелепый и не страх вызывающий, но лишь брезгливость одну. А когда уже не как юродивый, а молчаливый и страшный, не улыбающийся, но щерящийся - уже слишком поздно.       Слепцы сами копают свои могилы, а я схожу с ума. Потому что не вижу иного выхода, как ломать под корень. Не хочу, но буду. А когда ломаем мы - не просто щепки летят. Камни катятся, оползни сходят, и им всё равно - виноватый перед тобой или безвинный. Они - стихия. Сперва похороним, потом отпоём.       Нет невинных, все виноватые.       Так тоже проще.       Прихожу в себя, когда обеими руками пытаюсь разломать собственные рёбра и выдавить из лёгких кровь.       Поздно, поздно, слишком поздно... Уже всё горит, рушится, прорастает совершенно новыми травами. И можно скрещивать саблю с тем, другим, в чёрном мундире и с алым шарфом, можно кричать прямо в смеющиеся, но абсолютно ледяные глаза, всё это не более чем отражение меня самого, которого просто не может не быть на той, другой стороне. Так же, как я существую для него на этой - с моим же народом, но против себя самого.       Перешагиваю тела, волосы шевелятся.       Разве этого я хотел?       - Нет. Но дороги обратно не существует.       Брат на брата. Сын на отца. Плач, крики, проклятия. Но у каждого в груди - за Россию!       Почему я не умею иначе?! Или это никому не дано? Ведь не только же я...       - Не истери, баба. Начал - заканчивай.       Поднимаю воспалённые, больные глаза - стоит ровно напротив, там, где ещё недавно держала винтовки шеренга матросов с красными ленточками на бушлатах. И если я уже обтрёпанный, измятый и ничем не напоминаю кавалера, казалось, ещё так недавно ведущего в танце юную, донельзя смущённую Софию Августу Фредерику, то он, наоборот, будто внушительнее стал - без малейшего изъяна, аккуратный, прямой, словно на параде, улыбчивый и жёсткий...       Трясущимися пальцами вынимаю из маузера патрон за патроном, выковыриваю пули, подношу ко рту гильзу за гильзой и сыплю порох на язык. Сухой хруст, кисловатое, перекатывающееся крошево.       - Вкус заглушить пытаешься?       Пытаюсь. Водка лилась, что вода, но забвения не приносила. Только отвратный запах изо рта поутру.       - Сделай одолжение, оглянись.       Нехотя поворачиваюсь.       Это... что?       Тени. Стена теней едва ли не со всех сторон - и на западе, и на юге, и даже далеко на востоке, у Владивостокских бастионов и таёжных лесов.       - Они... Помочь пришли?       Произношу неуверенно, уже заранее зная, каков будет ответ.       - Они ждут, Иван. Ждут, когда на любой из сторон воскликнут не «За Россию», а «Будь ты проклята!».       Но... Как же так? Это же я болею. Я не един с собой, а вы... Вы пришли... Но вы ведь тоже когда-то... Франс?.. Артур?.. Аль...фред?       - Поверь мне - желающие кричать уже есть.       Не верь, не бойся, не проси.       Сколько раз на самом деле ты водил меня за руку и я смотрел? И хотелось выть... И каждый раз я пытался меняться, вылезал из собственной кожи, выворачивался наизнанку, нежными внутренностями наружу... Старательно и в угоду другим. Потому что так будет правильно.       Для кого?       Убеждали, что для меня.       Иногда просто сдирали панцирь, чтобы добраться до такой лакомой, нежной плоти, словно до деликатесного лобстера. И можно вовсю грозно щёлкать клешнями - ухватили-то за бока, пока из последних сил берегу горло, иначе моргнуть не успеешь, вопьются и в него. Костный мозг высосут, не побрезгуют...       Что бы я без тебя делал?       Что бы я делал сам без себя?       Так не бывает, но становится одновременно и легко, и безмерно тяжело, когда багровая ярость выплёскивается на волю, вкладывает в руки железо и направляет руку.       Они живы только потому, что почти не преследую. Я должен восстановить порядок внутри собственных границ. Восстановить и предъявить этому миру. Вместе с силой, которая никуда не делась, как бы на это не надеялись все прочие.       Это - главное.       Один лишь раз я не послушал... И если бы не твоё-наше упрямство, возможно, не стоял бы сейчас.       Нет тебя без меня. И нет меня без тебя.       - Молодец.       Вот только...       - Не нужно.       Когда ты приходишь - я теряю себя в тебе. И остаёшься лишь ты, Саша.       По крайней мере, мне так кажется.       Обнимает за плечи, ладонь ледяную на затылок кладёт. Или это дед касается?       Уже неважно.       От гогота уши закладывает, Бонфуа так вообще едва ли не визжит от смеха и по плечу меня лупит.       - Шееееееер! Это так показательно!       Фазан.       Глупый, напыщенный, хвостатый фазан. В кругу... Впрочем, нет, ни всех вместе, ни каждого из них по отдельности нельзя назвать баранами. Только слепцами.       - Как спалось, Артур?       Аппель?**       - Твоими молитвами, - невозмутимо жую, методично разделяя омлет на ровные ломтики.       Не батман***, конечно, скорее, вольт - показать, что...       - О, милый, ты снова начал ценить шейные платки? - Франциск смеётся, тянет за краешек тёмного шёлка.       Вечно ты влезешь не к месту и не ко времени... Ладонью отбиваю наглую руку.       - Просто мёрзну.       Не открывать же тебе шею.              Балкон мне вчера до самого вечера осаждали. Скакали, свистели, гневались - кормушки-то вторые сутки пусты. А потом расселись в рядок, и давай через стекло смотреть. Я влево - они головёнки влево. Я вправо - и они вправо. Молча. И ни на секунду из поля зрения не выпуская.       Или это у меня от сигарет уже крышу повело так, как давно не вело...       Стыдно признаться - сбежал из номера самым позорным образом. К Джонсу. Просто взял под мышку первую попавшуюся книгу, вышел в коридор и повернул ручку на соседней двери. Альфред почти никогда не запирается. Ну, если только не уходит никуда, да и то - не всегда и не везде.       И обиталище открыто, и мелкий на месте. Сидит на полу у дивана (всё понять не могу - почему? Удобнее же на самом диване), руками влево-вправо дёргает, носом в экран приставки уткнулся. Всё как всегда. Покосился на меня и ничего не сказал. Ну, и я расшаркиваться не стал, молча занял кресло и унёсся вместе с «Испаньолой». Сколько лет прошло, а всё не надоедает. Голову поднял лишь тогда, когда шея затекла, да хозяин принялся красноречиво ходить мимо нас с Сильвером то в одну, то в другую сторону. Уже выставляешь? А время-то хоть сколько?       Час ночи. Ни фига себе, сказал я себе.       - Уже уходишь?       Издеваешься, что ли? Мог бы сразу сказать, чтобы катился.       - Если только чаю не нальёшь.       - Нет.       - Свирись-свись-свись!       Здрассте... Вы тут почто? Всего-то пара, правда, но тоже носом, то есть, клювами в стекло. И шумят. Те-то молчали.       Смотрим друг на друга. Я и птицы. Джонc красноречиво зевает.       Снегири на подоконнике в час ночи. Россия - страна возможностей.       - Альфред.       - М?       - У тебя снотворное есть?       - Не знаю, в аптечке посмотри.       - В моей не было.       - Ну, и у меня, значит, нету.       Делаю несколько шагов к дверям и останавливаюсь на пороге.       - Снегири.       - Что?       - Смотрят.       Вот, какое-то подобие скептичного внимания.       - Да ладно?       - Не думаешь, что они за нами следят?       - Ага. И у каждого в глазу микроплёнка.       Снова зевает.       - Арти, иди уже спать. Тебе, похоже, вообще мозги проморозило. Снегири. Следят. Пхе...       Ничего не остаётся. Иду.       А луна неестественно яркая, гигантская, весь мир призрачным холодом залила и ровнёхонько в раму заглядывает - точно в лицо. Спать не даёт, текучим светом веки трогает, зрачки колет. Со стоном сажусь на постели, пытаясь закрыть глаза рукой. Но уже что-то мелькнуло между луной и мною, силуэт тёмный и беззвучный, как тень.       Рама распахнута, но тяжёлые шторы даже не шевелятся, будто застыло всё...       «... показался сидящим Басаврюк, весь синий, как мертвец. Хоть бы пошевелился одним пальцем. Очи недвижно уставлены на что-то, видимое ему одному только; рот вполовину разинут, и ни ответа»       Почему мне это в голову пришло? Да всё то же, только - Иван. И бледный, а не синий.       Такой же оцепенелый, словно из камня, руками колено обхватил, сидит на подоконнике, не мигая, в лицо мне смотрит.       Шинель на груди насквозь промокла.       - Иван?       Произношу неуверенно, спускаю ноги на ледяной пол. Хорошо, что последние ночи я сплю, как по наитию, не раздеваясь. Просто падаю поверх покрывала и отрубаюсь. Когда удаётся, конечно. Зато сейчас шерстяные носки какую-никакую, а дают защиту ногам. По крайней мере, не чувствую себя вообще ни на что не способным, как когда стою босыми ступнями по щиколотку в снегу.       И всё равно что-то не так. Что-то очень, очень не так. Куда как проще было бы вогнать мне железо в грудную клетку, пока, постанывая сквозь сон, пытался уйти от этого мертвенного, но неестественно слепящего света.       Неуверенный шаг.       Ни движения в ответ, лишь зрачки за мной следуют точно, не выпуская ни на мгновение, как гончие след лисицы.       - Иван?       ... Или?       Может, если третий раз окликнуть, то вернётся?       Пошевелился.       - И летят покойники и планеты по небу. Кто-нибудь, услышь меня. Услышь меня, кто-нибудь.****       Усмехается.       - Иван... Что...       - Ты у МЕНЯ это спрашиваешь?       Соскок на пол резкий, прямо с места. Но на ноги он приземляется мягко, подобравшись, прежде чем распрямиться, словно большой кот.       - Ты что-то забрал у меня, Артур, не так ли?       Так.       - Возможно.       - Будешь так добр - отдашь?       Ты не поверишь - хотел бы. Но не могу.       - Похоже, что молчание сейчас далеко не согласие. Тогда, может, просто скажешь, что же ты забрал?       Не скажу. Потому что ты уже не осознаешь, как это важно, поэтому лишь плечами пожмешь, поскольку не чувствуешь, а, значит, не поверишь.       Вы замечали, насколько незначительным кажется то, к чему мы когда-то что-то испытывали, а потом охладели?       (Лишились)       - Жжаааль...       Прищур острый, как бритва. Как удар рапиры - точно в корпус и насквозь. Была бы она в руке - меня можно было бы смело вешать на стенку, среди кабаньих голов и оленьих рогов.       Так какого чёрта опять руки протягиваю? Касаюсь совершенно не заскорузлого, влажного (чуть надави - и сукровицей засочится) сукна на груди.       - Иван.       Вздрагивает, словно это я в него железо вогнал, а не пальцами по сердцу вожу.       - Не сметь!       Шипение сдавленное, свистящее. Он, кажется, становится ещё белее.       Другой рукой жёсткую, напряжённую скулу трогаю.       (А ты, миленький, поцеловать его попробуй. В сказках оно ведь как? Чмоки, чмоки - да за свадебку!)       - Ва... ня...       Судорожно, отрывисто выдыхая, он льнёт сухой, горячечной щекой к ладони...       ... Совсем, как тогда. Точно так же ресницы падают, глаза прячут, подрагивая.       - Вот так. Да, Артур?       Прикосновение к бёдрам, затем он медленно, неторопливо скользит руками вверх, к моему поясу.       А я что? Я ничего. Челюстью в пол ударил, а так совершенно в порядке.       (Об этом мы и мечтать не могли, миленький?)       Без суеты справляется с пряжкой и тянет из петель ремень. Просто и незамысловато, как умеет он один. И точно так же на моей шее его захлёстывает.       Рывок резкий, безумной силы, швыряет на пол, выбивая дыхание, вызывая яркие вспышки перед судорожно вытаращенными, враз ослепшими глазами.       (Ахаха! Об этом мы точно мечтать не могли!)       - Так - правильно, Артур?.. Правильно?.. Как ты считаешь?.. - Каждую фразу сопровождает короткое, рвущее движение руки, затягивающее кожаную петлю, безотчётно царапаемую ломающимися ногтями, ещё сильнее. - Я вот уверен, что исключительно верно!       Колено на моей грудной клетке, словно тумба чугунная, давит, давит, давит... Рёбра хрустят, поддаваясь, сминаясь, проламываясь внутрь, крошатся с позвонками вместе...       С воплем подскакиваю, пытаясь сбросить с шеи невидимое ярмо, судорожно луплю по ней ладонями, мокрый, перепуганный...       (Жалкий)       ... и лишь несколько секунд спустя осознаю - сон. Очередной-мать-его-всего-навсего-сон. Только чувство острого взгляда никуда не делось. Сверлит сквозь кирпич и пластик гостиничных стен.       На подгибающихся, отказывающихся повиноваться ногах заставляю себя подобраться к окну.       Стоит.       Среди живого серебра, призрачного стекла, лунного света и стонущих от мороза деревьев. Стоит, глаза полуприкрыв, и будто немножечко сонный. И словно не видит меня.       Ну, не по лунатизму же ты там нарисовался - тогда вообще красовался бы в пижаме. И потом, хоть веки и опущены - будто видишь сквозь них.       Минута. Другая. Ничего не меняется. Он замер, я смотрю.       Ан, нет. Пошевелился. Словно вынырнул откуда-то - голову запрокинул и лицо поднял, уже осмысленным чистым взглядом в стекло упёрся.       Узрел меня, голову набок мило так наклонил и рукой манит.       Угу. Уже мчусь, штаны на ходу теряю. Чтобы ты мне голыми руками рёбра переломал, лишь бы до сердца добраться и раздавить со вздохом облегчения?       (А ты, типа, не заслужил?)       Потяжелел взгляд. Но Иван просто отступает, исчезая за стеной деревьев.       Горло, шея - всё болит. Даже дышу ещё с трудом. Поднимаю руки, касаюсь пальцами. В литературе обычно пишут «он тихо взвыл». Ну, примерно. Кожа под пальцами разве что не горит, и я даже без зеркала знаю, что тёмно-красные, почти чёрные пятна на ней - объективная реальность, данная мне в ощущении.       Прокусил же я ему тогда руку.       Не выйдет он. Не выйдет. Слишком хорошо понимает, что на кону.       «Если только не...»       Думаешь, поставит на это благополучие собственной нации?       «А мы проверим»       Пока Артур и Иван какими-то им одним понятными взглядами перебрасываются, я судорожно пытаюсь придумать, о чем мне заговорить, когда пойдём из столовой. Мы же должны когда-нибудь отсюда пойти, не до самого же завтрашнего отлёта сидеть тут будем?       Я ничего не понимаю. Точнее, никак в толк не возьму, что произошло? Вот был Иван, которого я обнимал, как ненормальный, одурев от самой возможности, ещё несколько дней назад, и вот его уже нет. Вернее, он-то есть, а меня словно не было. Или будто между нами опять железная стена - непроницаемая ни для звуков, ни для взглядов.       Почему? Он боится подцепить от меня что-нибудь этакое, что взяло и без причин уложило на больничную койку на целые сутки?       Даже для меня глупо звучит и так не похоже на Брагинского, который обычно ни бога, ни чёрта...       - А вот ещё был случай...       Все ржут, я тоже улыбаюсь, хотя в мыслях отнюдь не весело. Ещё, вон, Артур не ржёт, но он последнее время вообще невыносим - буквально с плеч у меня не слазит, чем раздражает не по-детски. Вбил себе в голову, что Иван мне шею свернуть должен. Не сейчас, так потом. Даже то, что мы сутки в одной постели провели, его, кажется, только сильнее в этом мнении укрепило.       В общем, две трети беседы я просто мимо ушей пропустил. Опомнился лишь, когда все завозились, принялись двигать столы и потянулись на выход. Брагинский - первым.       Стул я точно опрокинул, когда стартанул за ним по пятам. Ну и пусть. Не дураки же они, в самом деле. Наверняка всё, что между нами, ещё тогда поняли.       - Ро... Бра... ВАНЬ!       Ух, ты, прогресс! Остановился, хотя последние дни только и делал, что всей спиной глухоту изображал. Повернулся, смотрит приветливо и спокойно. Так обычно менеджеры на рецепции смотрят - чем могу? А если ничем - извольте выйти.       - Да, Джонс?       Джонс?       Не-по-ни-ма-ю!       Беру за руку. Вообще-то сперва за рукав хотел, чтобы осторожно, не пугая. Вдруг у него синдром какой на нервной почве? Он ведь по жизни не совсем... уравновешенный. Ну, или так считается...       Oh, Jesus, до чего холодная... Греть и греть.       Упрямо заглядываю в глаза.       - Ты называл меня по имени. Что изменилось?       Он позволяет касаться ладони секунды полторы, не более. Потом каким-то совсем неуловимым жестом отнимает руку, несмотря на то, что вцепился я, в общем-то, мёртвой хваткой. По крайней мере, так мне казалось.       - Ты о чём?       - О нас.       Я упёртый. Снова пытаюсь ухватить ускользающие пальцы.       - О нас? Прости, не понимаю.       Он смеётся? Издевается? Или проблема во мне? Или прилетели Похитители тел и дело своё чёрное начали не с кого-нибудь, а вот с этого светловолосого пня, на котором клином сходится всё, что можно?       - О нас - это о нас. Коты, драка, мумия, грузовик, вездеход, танцы, лассо, шоколад, койка, омайгод, тунгусский метеорит, задушить тебя хочется, паразиты крадут колбасу... Вань, на тебя, что ли, сосулька какая-нибудь свалилась и память отшибла? Так я напомню.       Третья попытка. Тогда он просто сцепляет руки за спиной. И молчит.       - М? Иван?       Смотрит. Будто на ровное место, бесстрастно и сдержанно:       - Альфред, у вас там, что, опять ураганы над Канзасом?       Э?       - С чего ты взял?       - Тебе крышу конкретно рвёт.       Повернулся и пошёл, а я в спину таращусь, разом растеряв и слова, и междометия. Вот и поговорили...       Не бывает так. Ну, не бывает!       День впустую. Дорожную сумку собрать, найти переноску для ушастой морды, которая ни фига не делала, а дрыхла с самого обеда и до ужина, потом опрокинула чашку с кофе, когда тырила мясо из моего сэндвича и ускакала, ликуя, через балкон. До утра не найдёшься - вот и оставайся тут, в снегах этих идиотских. Сам виноват будешь, сволочь хвостатая!       Кажется, как и вчера вечером попытался зайти Артур, но сегодня я дверь намертво запер. Никого видеть не хочу. Поскорее бы в самолёт и на хрен.       Домой, то есть.       Время можно поторопить, если заставить его подчиниться. Вот я и подчинил - грохнулся на койку и отрубился неожиданно для себя самого.       Просыпаюсь, от того, что дышится не очень и тяжело не по-божески - опять Абрикос на груди дрыхнет. Тоже мне, взял привычку. Сперва нашкодит, а потом придёт, как ни в чём не бывало и развалится, весь такой из себя хозяин мира, дышать не даёт и жарко от него, как от солнца над Дэйтоунэ.       Накрываю ладонью сверху - погладить.       Гм.       Что-то не похоже на кошачий мех...       Приподнимаю с подушки затылок - разглядеть.       Переносице становится жарко, от пяток к лопаткам проносится волна острых мурашек, в ушах - звонкий шум крови.       Иван.       Вытянулся рядом, голова правой щекой как раз на рёбрах, под которыми суматошно заходится моё сердце...       - Лежи, - тихий голос в потёмках. - Пожалуйста, не шевелись. Просто лежи.       Я и лежу, стараясь не дёргаться. Только если у меня сейчас сердце через горло вылетит - это будет исключительно твоя вина.       Он слышит, что ли, о чём думаю? Поднимает башку свою лохматую, ставит подбородком на рёбра, разгибает локоть и мягко, неторопливо гладит по рубашке прямо там, где бухает. И буханье, следуя за этим неспешным поглаживанием, сбавляет темп, легчает, возвращаясь к привычному ритму.       - Рос... Иван. Всё в порядке, да?       - Нет.       Садится на диване.       - Не в порядке. Потому я и пришёл.       Хреново. Начало было лучше.       - Я силюсь понять, что именно ты вбил себе в голову и - не понимаю.       - То есть, сексом со мной ты просто так занимался, от нечего делать?       Ох, не мой конёк - прочувствованные вдумчивые беседы. Отнюдь не мой!       - Мы всего лишь занимались сексом.       Всего лишь?!       Ты и я?!       Ну, знаете ли!       Вот только он мне и рта раскрыть не даёт.       - Джонс. Мы - персонификации. У нас в принципе не может быть отношений, и ты прекрасно понимаешь, почему.       - И это мне впаривает существо, столько лет пропагандирующее дружбу народов!       - Дружбу, Джонс. Не е#лю же. И потом, мы ведь не совсем люди.       - Ну да. У меня по два уха на коленках, у тебя на хоботе спинной плавник.       - Судя по ответам, уши у тебя как раз таки на жопе. Попытайся вспомнить, что мы - средоточия своих наций.       - И что?       - А этого мало?       Руками всплеснуть хочется. Или просто по башке его треснуть, может, придёт в себя?       - Иван... - я всё-таки пытаюсь лихорадочно подыскать нужные слова, потому что ещё никогда и никому не помогало незатейливо бить Россию по голове: - Ну, при чём здесь страны и нации? Подумай на минутку... Хотя бы просто попытайся представить. Они - это они, а мы - это мы... Вне политики. Вне союзов. Ты и я. Отдельно.       - Так не бывает.       - ДА ПОЧЕМУ?!       - Потому что.       - Отговорки!       Изо всех сил цепляюсь за последнюю соломинку. Нельзя разом перечеркнуть что-то, не имея веских аргументов. А он ничего дельного так и не произнёс.       - Отговорки, Иван! Ты просто боишься!       Во, какой-то проблеск в этих бесстрастных зенках!       - Боюсь? - тихо, словно сам себе. - Возможно.       - Ну, так!       - Хотя нет. Не боюсь. Не имею права.       Хочется взвыть. Опять эти его тоталитарные коммунистические штучки. Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». В эсесесере секса нет. В конфликте чувств и долга побеждает долг, а кто ещё? Киты русской классики - читаешь, и удавиться тянет! Кто, бишь, у России за такие конфликты отвечал? Герцен?.. А, нет, тот, в основном, вопросами задавался.       Вот прямо как я сейчас.       Да, я действительно тщательно изучал своего противника, но можете не верить.       - Ленинское бревно!       - Э?       - Сборник доктрин! Устав казарменный!       Моргает. Недоумённый такой, как ребёнок.       - Джонс... Ты ругаешься, что ли?       - Да, кирза надпортяночная!       - Аа.       Опять смотрит... Смотрит так, что...       Чего я не понимаю?! Вот чего?! Он, вроде, и не опровергает, но и глаза такие... Будто я действительно не въезжаю в его, в общем-то, совершенно прямой ответ!       Тихий-тихий смешок.       Э?       Отворачивается.       Прежде чем сделать шаг к выходу, рукой треплет меня по макушке.       - Глупый-глупый Джонс...       Заладили, ёпт. Что он, что Артур.       Тыльной стороной ладони бью его по запястью, отбрасывая руку.       - Возраст - не мерило. - Шиплю, наверное, так же красочно, как мой белобрысый дармоед, когда пылесосом по кухне гоняю.       Обеими руками обхватываю за шею и крепко впиваюсь в его рот.       Иван не похож на неврастеничную девственницу, которой и хочется, и колется, но сейчас я готов к чему угодно - к вспышке ярости, к агрессии, к истерике, к тому, что он мне врежет...       Но только не к тому, что ответит на поцелуй.       А отталкивает как раз в тот момент, когда доказательства моих намерений становятся слишком очевидными.       Улыбается. Мягко.       - Это мой последний подарок.       Последний? Да что, чёрт побери...       Улыбка искривляется.       - Ива...       Темнеет... Видимо, мне на голову точным, хорошо поставленным ударом опускают нечто тяжёлое и железное.       Луна личинкой по небу ползет.       Когда она устанет и окуклится,       багровый Марс ей зелье поднесет.       Луна его в нутро свое всосет,       и сразу небо сузится как улица       и звезды как пылинки отрясет,       и душный город темнотой обуглится.       Хм, а у России даже в настоящем поэзия не плоха. Возможно, однажды и это назовут классикой. Впрочем, что есть будущая классика, как не старания текущих дней?       Не знаю, кто забыл в столовой эту книжку, но я походил вокруг неё кругами, походил, да и унёс.       (Склептоманил, можно сказать)       Всё равно привезённое уже перечитано не по разу, а листать местные журналы - увольте. Я этим в рабочее время занимаюсь. Уезжать будем - на рецепции оставлю, глядишь, и найдётся хозяин.       Осталось всего ничего - ночь переспать, а утром «пока, пока, Россия!».       И всё закончится. Лучший способ выиграть битву - не вступать в неё.       (Вот ведь печалька!)       Зачитался я - дело к полуночи, а багаж не упакован.       Таскаюсь из угла в угол, носки, как придётся, по отделениям чемодана распихиваю, чертыхаюсь над мятыми рубашками. Чтоб к вам в гардероб однажды кто-нибудь точно так же забрался.       Ну, не без моей помощи, но всё равно.       Блямс.       Что?       Блямс, блямс.       Снежки по окну, один за другим. Какого дьявола?       Раздражённо отдёргиваю штору.       Снова Иван.       На том же месте, такой же улыбчивый и так же ручкой машет.       Смотри, как бы кисть не оторвалась.       Другую руку из кармана вынул, и ладонь мне демонстрирует. Потом, для пущей надёжности, двумя пальцами берёт лежащие на ней очки за дужки и покачивает туда-сюда, как Фемида весы.       (О, ты и правда убедил себя, что только один ему и нужен, и что он не пойдёт на шантаж? Ох, миленький... Прав мальчоночка - проморозило тебе тут мозги)       На лестнице я, кажется, один раз упал.