Сумасшедшие

      За спиной Александра разламывается Кассиопея.       Скользит вниз, рушится на горизонт.       Словно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь и остановить неизбежное падение вонзает бледные иглы давно погасшего света в звенящую тишину. Мир должен умирать в агонизирующем грохоте, но вокруг лишь нереальное ледяное безмолвие, кажется, навсегда застывшее в иссиня-фиолетовой ночной черноте.       Неровные зарницы мажут противника со спины, на короткие мгновения лаконично и точно вычерчивая абрис высокой сильной фигуры.       Почти суми-э, только наоборот и графичнее, с излишней резкостью контура.       - Брагинский.       - Артур.       Рвано дышу.       Может, моя внешность и не слишком располагает к портрету физически крепкого человека, способного при необходимости выдержать без сна несколько суток, идти, не останавливаясь, от зари до зари и рвать глотки сразу пяти врагам, но я это могу. Те, кто не может, не выживают.       Тем не менее, я на пределе.       С таким-то противником...       Дышу.       Улыбается.       Кожей чувствую, что улыбается, насмешливый и едкий, щёлочь...       Сволочь.       (Кто из вас?)       Какие козыри ещё остались? Что могу выдернуть из рукава и бросить в лицо?       (Всегда можно гордо плюнуть)       (А долетит?)       (А смысл?)       (Зато всегда можно сказать - выражен искренний протест!)       (О, да - это эффектно, а, главное, продуктивно)       Заткнитесь.       (Главное, слюны побольше, а на лету, глядишь, замёрзнет и кааак бздынькнет!)       Замолкните.       (Да! Да, да, да! Главное, чтобы «бздынькнуло»! И погромче, миленький, погромче)       И все почувствуют глубокое моральное удовлетворение, да, Артур?       - Что, замешательство в рядах, Англия?       Вопреки всем законам света и тени, глаза на его лице продолжают ярко светиться сквозь мрак, даже когда гаснут хрустальные вспышки на горизонте.       - Где он?       - Найди.       Найди... Это значит - обратно в лес. А обратно в лес значит, что...       - Иван... Ты ведь не убийца.       Улыбка мягкая, понимающая, сочувственная в какой-то степени. И - злая. Ох, какая же злая!       - За кого ты больше боишься, Артур?       Ещё одна вспышка - где-то вне поля зрения о терминатор ударяется Шедар. Всё так же беззвучно, но падение отдаётся в грудной клетке чудовищной какофонией.       - Да и не к тому ты обращаешься, Кёркленд.       Я прекрасно знаю, к кому обращаюсь.       Но ты не поверишь, за кого я действительно боюсь.              Очень странное ощущение. Я всё никак не могу понять, в чём именно оно заключается, потому что звенящий грохот в голове не даёт сосредоточится и собрать мысли воедино.       А почему, собственно, не могу?..       ... Да потому что, Jesus, мне холодно! Чертовски холодно, адски холодно, до ломоты в костях холодно!       ... А ещё я лежу на снегу - носом практически прямо в чьи-то заиндевелые сапоги. Знакомые такие - тяжёлая рубчатая подошва, тёмная хромированная кожа, твёрдый носок. В челюсть ими не раз прилетало. В челюсть, в пузо и другие жизненно важные органы. Те ещё воспоминания.       - В...вань?       Попытка приподняться оборачивается тем, что скольжу плечом по твёрдому насту и падаю обратно, едва не прикладываясь лбом о русские подошвы. Какого хрена?!       Эту глубокую мысль вслух и озвучиваю.       Хруст.       Иван присаживается на корточки, наклоняется и заботливо, но как-то рассеяно убирает с моего лица мокрые волосы, противно липнущие к щекам и попадающие в глаза.       - А я надеялся, что ты не проснёшься.       ...Э?       - Знаешь, говорят, что смерть от холода на самом деле всего милосерднее.       ...Ээ?       - Сначала, конечно, немного больно, неуютно и вообще... А потом тебя как в пуховую перину оборачивают - становится жарко, хорошо, зыбко... Словно уносит. Слышишь песни. Или сказки. Они невероятно волшебные, просто поверь.       ...Э?!!       Улыбка нежная и какая-то детская, будто он вспоминает нечто чудесное.       - Я никогда не мог понять, кто их рассказывает. Дедушка? Или это лес начинает оживать и каждая веточка, каждая тварь свой голос подаёт? Или пускает в свои сны? Знаешь, те, где бесконечное лето и белая кипень облаков?       Пальцы чертят по щеке. Такие же ледяные, как накануне, когда...       Память с резким щелчком возвращается на место, вызывая в несчастной башке ту самую боль, из-за которой и не могу соображать должным образом.       Неплохо же он меня приложил...       - Иван...       Пальцы за плечо жёстко впечатывают обратно в снег.       - Нет, Альфред, нет. Ты останешься тут. Вроде печального сувенира для всех прочих.       Теперь понятно, почему так несподручно и никак не удаётся встать или толком пошевелиться - руки намертво скручены за спиной. Так же, как и ноги. Верёвкой, в отличие от рук, плотно обёрнутых жгутом из моей же рубашки.       Браво. При отсутствии неудобной толщины, по прочности это потянет на разрыв каната. Даже для меня нереально.       - Россия... Ты совсем с катушек слетел? Воплощения не способны вот так взять и замёрзнуть!       ... Или способны?       Губы сжимаются в тонкую злую линию.       - Вот и проверим. Дед не может оказаться слабей чужого... Впрочем, даже если смерть не будет полной, хорошего Америка не ощутит.       Он ... осёкся или просто заговаривается?       -Ты же помнишь, что каждый из нас связан со своими детьми вот тут...       Касание к груди.       - И тут.       Касание к голове.       Я не понимаю, как такое возможно, но его рука ещё холоднее, чем вчера днём.       - Знаешь, мне чертовски понравился фильм «Послезавтра». Он ... красноречив.       Попытка сесть оборачивается ещё одним толчком в снег. Тогда просто смотрю прямо ему в глаза:       - За что?       Пожимает плечами:       - Можно было бы припомнить тысячу и одну причину. Или придумать. Но к чему враньё? Ты просто приманка. Разменная монета.       Со свистом втягиваю носом обжигающий воздух:       - И на кого охотишься?       Улыбается:       - А ты не догадываешься?       То есть, вот всё, что у нас было и что происходит сейчас он делает лишь ради того, чтобы добраться до Артура и навалять за старые обиды, мнимые и не очень? И только?       Наклоняется близко-близко, так, что обоюдный наш взгляд становится не просто прямым - взаимопроникающим, когда словно видишь душу на той стороне глазного яблока. И это - пустая бездна.       - Хреново быть пешкой на чужой доске, да, Ал?       Не в силах сделать ничего, пытаюсь сделать хоть что-то - но желание грызануть его за губу или за щеку, или вообще за что достану оборачивается с силой впустую лязгнувшими зубами и прорезавшим звенящую тишь резким хохотом:       - Сразу видно - родственнички. Две истеричные бабы.       Мне по фиг, о чём он. От солнечного сплетения прямо в горло идёт горячий столб обиды, кислотой растекающийся на языке.       - Мудак.       - И что нового ты сказал?       Короткий удар под дых, опять ложусь щекой в снег, чуть-чуть не на мою туда же брошенную куртку, а Иван снова поглаживает по лицу:       - Право слово, попробуй заснуть.       Дёргаюсь, как кузнечик, насаженный на крючок чтобы прельстить подбирающегося язя, но толку - ноль. Не в моих правилах сдаваться, но с каждой минутой холод наваливается сильнее, цепенящий, безжалостный, сковывающий. Тем более, что вижу, как со спины над русским нависает облачённый в старинный кольчужный доспех призрачный исполин, руки в железных перчатках на заиндевелое пальто кладёт. Мне даже на расстоянии веки обжигает, а Брагинский словно не замечает присутствия Генерала, который через его голову бесстрастно рассматривает мою полуголую фигуру, скорчившуюся между деревьев в бессознательной попытке задержать внутри хоть какие-то крохи тепла.       - Засни, Альфред. Дед приглядит за тобой.       Размеренный звук удаляющихся шагов. Неторопливое движение существа, полностью уверенного в своей правоте.       Как... больно.       Странно.       Тошно.       Непонятно.       За что?       И почему - Артур? Что он сделал такого, чего все мы не делали бы друг другу?       Иван...       Так странно для тебя.       Или нет?       Или?       Закованный в тусклую броню гигант не шевелится, глядит на меня уже откуда-то с высоты небес, хрустящим плащом окоём накрывает. А руки в воронёных пластинчатых рукавицах - у самой моей груди. От них ток идёт обжигающий, насквозь прошивает, иней кладёт. Не касаясь. Иначе я бы сразу ледяной глыбой стал. Наверное.       Облачка пара всё реже вылетают изо рта, застывают, кажется, мгновенно, осязаемыми завитками, едва успевшими сорваться с потрескавшихся губ...       Поспать, да?       Поспать?       ... Почему, Иван?       «Потому что у Короля нет души»       Правда?       Абсолютно?       Честно-честно?       Но - отчего?       ... Почему-то именно сейчас я вспоминаю широкую, иной раз шире, чем даже моя, улыбку Дании.       «Помнишь, каким холодным был Кай?»              Фонарь не горит. И даже не качается, погасший, мёртвый. Когда он вдруг появился здесь, на опушке леса - до того, как я нагнал Брагинского или уже после?       Впрочем, неважно.       - Браво, Кёркленд, всё-таки, он тебе дорог.       - Где он?       Неопределённый жест головой куда-то в пространство. За спину. В лес.       - Там.       - Верни его.       - А я должен?       - Верни. Я же... пришёл.       Знакомая ухмылка, глумливая и однозначная:       - Похвально, Англия. Видел бы ты со стороны, как благородно одновременно сдержан и пафосен. Все рыдают и рукоплещут.       Очки, которые до этого он так и держал за дужки, с хрустом сминаются в кулаке.       - Я обещал, что начну с него. Обещаний не нарушаю. Особенно те, что даю своим ... друзьям.       Поворачивается и быстро идёт в чащу. И даже не боится, что ударю в спину.       А я бью. Из кольта точно между лопаток, несмотря на то, что рву курок, как ненормальный, и руку должно не просто вести - дёргать, будто у неопытного стрелка.       Кровавые капли разлетаются в разные стороны, сказочно пачкая белоснежный земной покров. Брагинский спотыкается, оборачивается, прижимая ладонь к груди, и ... хрипло хохочет:       - Такая короткая дуэль? А как же сабли, Артур?.. Впрочем, ладно, это я тебя вызвал, имеешь право. Но остальное? Секунданты, барьер, врач? Обнажение, в конце концов? Хотя бы френч сними!       Кровь в глаза, что ли, попала? Смотрю как сквозь грязную пелену.       - Где?!.. Он?!.. Ну?!       Каждое слово - ещё одна пуля. Точно в ладонь, сжавшую на шинели пальцы.       ... А заливается, будто не хлещет из него.       - И, по-твоему, я должен успеть ответить?       - Успей!       Тяжелеет взгляд, красноватый парок изо рта в унисон каждому шагу в обратную сторону.       - Снова нарушаешь все правила, а?       Последняя пуля - в упор. Как раз, когда смыкает ладонь мне на горле, с хрустом ломая позвонки и тяжело обрушиваясь сверху...              ... Мигаю.       Очередное наваждение, чтоб его... Чёртов Лес!       Зазубренная арматурина прошла в каких-то миллиметрах от щеки, разве что чудом не пригвоздив моё ухо к заиндевелой коре.       Впрочем, нет тут никакого чуда - талант вкупе с опытом не пропьёшь. Абордажный палаш штука, конечно, тяжёлая, но при умении и должной сноровке им ещё не такие удары отражать можно. А у меня практика даже не то чтобы обширная - исключительная.       Лес Русалок хорош тем (и только тем), что можно «позвать» - и дано тебе будет. В корнях у старой ели или в зарослях остролиста. Почти как в камне, но без последующей коронации и исключительно для защиты. Или игры. Тут как получится.       Александр ухмыляется над тёмным изгвазданным металлом.       - Неплохо, Англия. Ты всё ещё быстр.       Конечно, неплохо, учитывая, что с того мига, как мы окунулись в морозную лютость проклятого места, ты мне толком вздохнуть не даёшь, атакуя раз за разом, снова и снова.       Ледяные ступни удавленника, покачиваясь, стукают по затылку. Над самой моей головой пронизывающий тихий всхлип. И я пользуюсь этим звуком, чтобы быстро, лихорадочно втянуть в лёгкие лишнюю порцию промозглого воздуха, чтобы противник не мог услышать, как же на самом деле я запыхался. Смотрит он точнёхонько мне в глаза, так что есть шанс - заполошного движения грудной клетки не заметит.       Ещё одна ухмылка. Он отводит локоть назад очень медленно (или мне так кажется), но когда движение будет закончено, тот с немыслимой быстротой рванётся вперёд, чтобы увенчать стремительное прохождение железа через грудину тупым ударом о ствол. И тогда этот наверху сможет вечно колотить окостеневшими конечностями о мою голову.       Слишком прямолинейные забавы, Александр. В таком-то месте? Что ж, можем и поиграть.       Бросаю себя навстречу целиком без остатка. Не физически - ментально. Черпаю мощь из всего вокруг - и из плоской чёрно-белой ночи, и из глухих стонов, и из далёкого плача за деревьями, там, где непробиваемыми толщами скована медленная вода.       Ты ведь сам мне открылся, и я, кажется, до сих пор чувствую этот слабый, как волосок, канал, связавший нас намертво и по которому между нами струится дымящееся серебро - то ли душа твоя постепенно вытекает через лакуну в сердце, то ли я её выпиваю.       Вне Леса, скорее всего, чувствовать его перестану, но сейчас...       Прости, Иван. Но я должен, мне ещё глупого Альфреда искать. Искать в проклятом гнусном месте, и кто, как не ты, лучше других знает, как легко здесь утрачиваются воля и разум. Безвозвратно и до конца, если вовремя не уйдёшь. А терять их нельзя.       Прости.       Впрочем, ты же всегда всем прощаешь.       Богородица не писаная.       Каждое сердце хранит отпечаток стороннего воздействия. Любого, абсолютно любого, какой силы и качества оно бы ни было. Вот и твоё несёт в себе след моего единственного удавшегося проклятия... Дотягиваюсь, касаюсь и - обратно. Со всей силы, со всей дури, словно поводья взбесившегося жеребца на себя рву. Как чеку из гранаты - швырнуть под ноги.       От изумления глаза твои разве что из орбит не выкатываются, когда судорога раздирает гортань и принимаешься кашлять, вцепившись себе же в горло и выталкивая из глотки чёрный удушливый пепел, пачкающий рот, подбородок, пальцы и снег вокруг грянувшихся в него коленей.       - Суу... кха-аааа...       - Не более других.       Его ненависть обжигает даже сквозь удушье.       - Сн... нова-аа... кхааа... наа... кхааа-аа... рушаааешь...       Ухмыляюсь:       - Обещание я Ивану давал. Не тебе.       Ивану, да. Одно тело, но две души.       (Или одна?)       Подбираю палаш и бреду сквозь ветки прочь. Подальше от поляны, на которой корчится распадающееся на чернографитные хлопья тело.       Альфред... Надо найти его, пока... Пока всё (или все), что (или кто) способно найти меня в чёртовом Лесу, не нашло и не навалилось скопом. А уже после того можно будет...       Острая плеть шиповника пробивает торс, выходит насквозь, пятная густыми брызгами русалку, уже протянувшую к моему лицу изглоданные пальцы.       Мертвецы любят живую кровь. Человеческую. Она для них и лакомство, и единственная ниточка, способная на короткий миг связать с той, минувшей жизнью. Связать и дать несколько сладостных секунд прожить заново и первый крик, и каждую боль, и агонию плотской любви, и биение сердца... Самая страшная мука - помнить восторг жизни и не мочь насладиться им.       Но мы - не люди. Не совсем люди. А, может быть, слишком люди. Недаром в сказках можно сделать лишь один глоток живой или мёртвой воды - несчастная сгорает с воплем, поднявшим с деревьев тучи пирующего воронья, на несколько мгновений освещает собой всё вокруг так, что я, дёргаясь на раз за разом пронзающих тело ветвях, вижу и кривую улыбку, и перекошенное судорогой лицо своего врага.       В книгах безвестные колдуны и могучие шаманы описывают руками странные жесты, шепчут никому, даже самым посвящённым, неведомые доселе проклятия, поражая противника неожиданным искусством.       А Иван... Александр просто стоит. Стоит, размазывая по лицу пепел, и смотрит. И под взглядом этим шиповник прорастает меня насквозь.       Из меня. Откуда-то изнутри. Вздёргивая над алеющим снегом.       Колючий.       Жёсткий.       Пламенеющий.       Бутоны раскрываются между шипов.       - Собачья роза... Символично, Артур, не находишь? Так какое оно - твоё сердце? - Короткий едкий смешок: - В эти игры можно играть вдвоём.       В какой-то момент я, утомлённый нашей не то борьбой, не то страстью, заснул прямо посреди поцелуя, не успев оторваться от губ, а когда через некоторое время раскрыл глаза - Иван сидел, привалясь к стене, удобно поджав под себя ноги, и с книгой в одной руке, с сигаретой в другой.       Морщась от табачного дыма, подлезаю поближе, подбородок на плечо укладываю. Он косится на мой недовольный нос, но я не комментирую, поэтому и он не язвит.       - Что читаешь?       Молча разворачивает книгу обложкой. «Поэзия Серебряного века».       - Клаааассика, - тяну разочарованно, - опять?       - Не опять, а снова. Читать вообще полезно.       - Я тоже читаю, - возмущаюсь, слегка кусая его за плечо и с удовольствием ощущая мускус на языке, - и к твоему сведению, не одни только комиксы.       - Угу. Чередуешь их с глянцевыми журналами или хентайной мангой нашего друга.       - Ты имеешь что-то против хентайной манги? - Кусаю снова. - Или против Кику?       Смотрит с лукавым юмором.       - Нет, против Кику я ничего не имею. Обычно имеет он, и это всё одна и та же претензия.       - Он просто твёрдо знает, чего от тебя хочет.       - Хотеть не вредно.       - Согласен, - киваю, кусаю. - Хочу тебя.       Краснеет. Немного. В опускающихся сумерках почти не видно, но я внимательный.       - У нас перекур.       - Я подожду, - снова киваю, вожусь подбородком, устраиваясь поудобнее, и отбираю сигарету, чтобы затянуться самому.       Кашляю навзрыд. Адское зелье, правильно я сделал, что бросил, даже старый опыт не помог.       - Не ржи, зараза!       - Имею право!       - Меня ты имеешь, остальное по ситуации.       Во, теперь кашляет и он. Равновесие восстановлено. Всё-таки есть разница между без оглядки заниматься любовью и невзначай болтать об этом. Во всяком случае - для тебя.       Так забавно смущать Ивана, когда при этом лежишь с ним в одной постели.       - И всё-таки, почему именно классика?       Трёт переносицу.       - Всё ещё приходится навёрстывать упущенное.       - Мм?       Суёт книгу раскрытой страницей мне под нос:       В полночь я заметил на своей простыне черного и твердого,       величиной с клопа       в красной бахроме ножек.       Прижег его спичкой. А он, потолстел без ожога,       как повернутая дном железная бутылка...       Я подумал: мало было огня?...       Но ведь, для такого - спичка как бревно!..       Пришедшие мои друзья набросали на него щепок,       бумаги с керосином - и подожгли...       Когда дым рассеялся - мы заметили зверька,       сидящего в углу кровати       в позе Будды (ростом с 1/4 аршина)       И, как би-ба-бо ехидно улыбающегося.       Поняв, что это ОСОБОЕ существо,       я отправился за спиртом в аптеку       а тем временем       приятели ввертели ему окурками в живот       пепельницу.       Топтали каблуками, били по щекам, поджаривали уши,       а кто-то накаливал спинку кровати на свечке.       Вернувшись, я спросил:       - Ну как?       В темноте тихо ответили:       - Все уже кончено!       - Сожгли?       - Нет, сам застрелился...       ПОТОМУ ЧТО, сказал он,       В ОГНЕ Я УЗНАЛ НЕЧТО ЛУЧШЕЕ!       Открываю рот. Закрываю рот. Два-один.       - Надеюсь, мне ты уши поджаривать не будешь?       Хохочет. Бьёт книгой по макушке.       - Так и знал, что ни хрена ты не поймёшь!       - А что я должен был понять?! - ору оскорблённо и кидаюсь, опрокидывая обратно на постель. Впиваюсь в рот, он в ответ до крови вцепляется мне в губу...       ... Вздрагиваю, с трудом разлепляю почти смёрзшиеся ресницы. Воспоминание о боли настолько яркое, что кажется, на язык снова течёт солёное и горячее.       Это и есть те прекрасные сказки, которые я должен был услышать?       Наверное, я ещё не совсем замёрз, раз обещанного нет и нет. Вяло вожусь в белой пелене, руки почти не шевелятся, кончики пальцев вообще где-то потерялись, но всё продолжаю пробовать и пробовать на прочность стягивающую запястья мокрую от снега ткань.       Мокрую...       Переворачиваюсь на спину, всматриваюсь в чёрное беззвёздное небо, но ни следа призрачной тени в нём не вижу. Ни следочка.       Владения большие, и все их надо обойти дозором.       ... Всё выстужено, деревья вокруг стеклянно звенят, а я резко поднимаю и опускаю тело, падая на локти и снова складываясь к согнутым коленям, будто чокнутый, качая пресс...