Еще одна ходячая шаверма.

15. Не будь оптимистом. POV Нацу. Резкая острая боль клином пронзает тело. Чувствую его в себе… Секунду назад я был готов стонать от неземных приятных ласк, что дарил мне иллюзионист. От его прикосновений кожа все еще горит обжигающим пламенем, что меткой клеймит места, где он меня дотрагивался. Но теперь я сгорал в этом огне, мне больше не было приятно. Мне было больно до темноты в глазах. Огонь. Это больше не моя стихия. Я превратился в жалкого слабого кота, не способного дать отпор даже собственному насильнику. Драгнил… Как ты до такого докатился? Возбуждение, мучительно вырываясь, покидает меня. Я не чувствую больше удовольствие. Но и… Мне не отвратительно. Мне казалось, что у этого мужчины особенные глаза. Такие добрые, лучащиеся чем-то нежным… Но с огромной, словно океан и больше, глубокой грустью, в которой он топится и ищет на замену другие эмоции, чтобы забыться. А сверху они подернуты дымкой агрессии и желания. Очень часто у людей с бесконечной добротой во взоре печаль и примесь фальшивых отрицательных эмоций. Ведь именно их сильнее всех ранят слова и поступки окружающих, которые они, кажется, бросают так небрежно, не задумываясь, не замечая светлоту души. Быть добрым – самое жестокое наказание, которое может быть в этой жизни. Но я не думаю, что этот человек такой. Иллюзионистом словно что-то управляло. Мне казалось, мужчина странно себя вел. Будто… Не хотел этого? Нет, он определенно хотел. Задницей его стояк чую. Словно он искал другие варианты развития этого же сюжета. Но почему? Почему я не вижу в нем врага? Почему все так сложно? Он же мог просто сказать мне, зачем, мать вашу, выкачивать из меня жизнь и прижимать полудохлое тело к стене в грязной подворотне?! А что далее? Скрипя зубами, утыкаешься мне в шею, чтобы я не видел твои глаза, тварь. Будешь молча насиловать, не поднимая взора? Я совсем не понимаю нынешних романтиков. Незнакомец делает грубое первое движение, резко подаваясь бедрами вперед. Мышцы напрягаются, принося неприятные ощущения. Ослабленное тело в миллионы раз острее чувствует боль. Невыносимо. Зажмуриваю глаза, впиваюсь ногтями в собственные ладони, сдирая на них кожу. Закусываю и так уже опухшие кровоточившие губы. Чудовищно. Не могу… Не могу молчать. Из горла вырывается истошный крик, который сильным давлением отдается в голове. А он продолжает, уже войдя во вкус, ошалело вдалбливаться в мое тело. Каждый толчок ощущался четче. Глубже. Я чувствовал, что меня уже порвали. Дикая неистовая боль разрывала сознание острыми когтями на багровые неровные куски, заставляя кричать лишь громче. Теплая кровь, мешаясь с густой спермой тонкой струйкой стекала по бедру. Иллюзионист использовал это отвратительное сочетание на манер смазки, с каждым разом, каждой секундой ускоряя темп движений. От пошлых звуков шлепков и хлюпаний хотелось блевать. Чувствую, я весь мокрый. Голос срывается на истеричный крик, когда ору очередное бредовое проклятье. Стараюсь сосредоточиться на боли. Нельзя сейчас зацикливаться на унижении… Я готов сейчас даже умереть, лишь бы все это кончилось. Конец POV. POV Грея. Сердце бешено бьет изнутри, разгоняя по телу волны горячей крови. Пульс стучал даже на кончиках судорожно сжатых пальцев. Дыхание беспорядочное и рваное. Мысли хаотично проносились одна за другой, без секундной задержки. Я бежал вперед, не чувствуя усталости. Спотыкаясь, чуть не падая, путаясь в собственных ногах. Я бежал к Нацу. Я слышал, как он кричал, слышал его стоны. Мой кот выл от боли и беспомощности. Громко, протяжно… Однако, он не молил о позорной пощаде. Но я все равно бежал к Нацу, чтобы помочь. Я хотел его спасти. Оберечь от мучений. От боли. Ведь осознание этого пришло только сейчас. Когда я его уже потерял. Когда ему уже больно… Слышу нецензурную брань. Усмешка облегчения сама наползает на губы. Нацу. Это его голос. Сорванный, хриплый… Его. Резко сворачиваю за угол, чуть не выворачивая суставы. Вижу его.. Их. На уровне подсознания что-то кричу и со всей дури огреваю ледяной кувалдой незнакомого человека по голове. Подбегаю, бью еще раз, под дых. Не даю падать, выворачиваю обе руки, сцепив их сзади. Наступаю ногой на спину, не обращая внимания на крики и поток мощной магии, что пытается меня сбить. Не выйдет. Резко со всей силы нажимаю толстой подошвой на тело подо мной. Заставляю прогнуться подо мной. Слышу хруст… Стоп. Мое тело ослабевает. Руки опускаются. Ноги подкашиваются. Падаю… Я не успел поймать тот момент, когда ярость и бешенство помутнили рассудок и завладели мной. Я лишь увидел, как теплого моему сердцу человека калечат. Насилуют. Этот ублюдок… ОН ИЗНАСИЛОВАЛ НАЦУ! КОТОРОГО Я ЛЮБЛЮ! Щелчок в голове. Вскакиваю, бросаясь к Драгнилу. Неправильно наступив, падаю на асфальт рядом с ним. Вижу его. Бледного. В крови. Слабого. Сглатываю и провожу ледяными пальцами по его щеке. - Я люблю тебя… - Вырывается шепот. А на душе больно. Словно у меня отодрали кусок сердца. Стараюсь сдержать слезы, щиплющие глаза. - Сволочь… Ты обязан выжить. Ведь я люблю тебя! Конец POV. Темнота прекрасною вуалью застилает просторное небо. Ни одного пушистого облачка не видно, которые решились бы прикрыть собой сверкающие яркие звезды. Игривый теплый ветерок гоняет по земле пару зеленых листочков, сорванных днем детьми. Трава плавно колыхается под его игрой, приятно шурша. По ночной улице ступает красивый парень. Его волосы были цвета поздней летней ночи. А темные глубокие глаза, словно налитые водицею, отражали звезды. На его руках спал милый мальчик, с розовыми вихрами волос на голове. Они напоминали цветы сакуры. На его мягких губах покоилась слабая улыбка даже сквозь сон. Парни действительно красиво смотрелись вместе. Без преувеличений. Были, словно день и ночь. Стихии их тел были противоположны, так же как и внешность. Но было между ними что-то общее. Что-то до боли похожее и близкое. Наверняка, при многих различиях души их сходились вместе, дополняя друг друга и образуя единое целое. Но… Нельзя быть оптимистом до мозга костей. Это создает иллюзии. Ведь реальная картина была совершенно иная. Ночь зловеще нависала над городом. Небо казалось хмурым и тяжелым, что создавало сильное давление. Толстые тучи торжествующе заслоняли все, насколько могли расплыться. Редкие звезды, отвоевавшие себе кусочек неба меж туч, пугающе сверкали своими острыми концами, словно иглами. Наверняка этими иглами можно было бы с легкостью пронзить плоть… И тогда звезды бы сияли всевозможными багровыми оттенками. А может, не сверкали бы вовсе, скрывая блеск под коркой запекшейся крови. По ледяной пустынной дороге медленно брел потрепанный парень. Он устал. Его глаза были застланы мутной пеленой с названием «отчаяние». Они не сверкали, словно у живого человека. Они лишь зеркалами отражали окружающую тьму, что своими липкими лапами заволокла все вокруг. Страшно. Очень страшно идти по такой аллее. Н у этого потрепанного усталого юноши была своя ноша. На его руках покоился израненный паренек. Все его тело было искалечено. На излишне бледной, мертвенно-бледной коже ярко запечатлелись царапины, синяки, следы от зубов, кровоподтеки… засосы. Его детское лицо искажала гримаса боли, а тело судорожно вздрагивало. Болезненно вздрагивало. Боль чувствовалась даже сквозь пелену беспокойного сна, а неспособность правильно дышать и захлебистый кашель помогали мукам стать лишь сильней. Романтика? Совсем нет.