Штормовое предупреждение

Бушующая накануне гроза к утру совершенно рассеялась, так что день задался удивительно светлым и дружелюбным. Даниэлла выглядывала в окно своего второго этажа, рассматривая задний двор с мокрыми росой цветными клумбами и идеально выстриженным кустарником. Она пыталась завязать на шее шелковый платок, а затем - поднять повыше волосы. Маленькие женские хитрости, призванные для того, чтобы ее облик максимально отличался от вчерашнего, учитывая, что на ней было все то же платье. В четверть девятого она последний раз собралась с духом, привела в относительный порядок рассредоточенные, мутные, неясные рассуждения и отворила дверь своей спальни. Мягко спускаясь по лестнице, она учуяла ароматный пряный запах и негромкое журчание масла, доносившееся, по-видимому, из кухни. Следуя на источник звука, мисс Ламберт преодолела гостиную, маленький коридор и увидела чуть приоткрытую, ведущую на кухню дверь - своего рода приглашение. Она неторопливо раскрыла ее и вошла в светлое, пропитанное вкусным уютным жаром помещение, где Ганнибал, стоя у плиты, завернутый по самую талию в плотный ослепительно белый передник, бодро и виртуозно, явно с наслаждением, орудовал блинной сковородой и жидким, пенистым тестом. Он поднял на нее невинные радостные глаза и улыбнулся. - Мисс Ламберт! Доброе утро. Вы как раз вовремя - я почти закончил. Он увлеченно подбросил вверх блинчик, перевернувшийся в воздухе, и ловко поймал его, уже другой стороной. Снова улыбнулся, залитый чистым солнечным светом, быстро взглянул на Даниэллу, добро и заговорщицки, и предвкушающе поджал губы, будто испытывал высшей степени наслаждение и умиротворение. Черт возьми, словно не было вчерашнего чудовищного вечера и растерзанного трупа в библиотеке... Как будто ничто на свете его не волновало, а был только этот лучистый теплый день и самозабвенно ласковое, как на картинах Парселье, солнце. Даниэлла тоже улыбнулась. Легко, беспечно, однако сдержанно - впрочем, как обычно. - От вчерашней бури, кажется, не осталось и следа, - сказала она бархатно, предоставляя Ганнибалу возможность увидеть этот второй подтекст, касающийся не только погоды, но и их вчерашнего потрясения - или не увидеть, смотря по желанию. Доктор Лектер метнул в нее по-прежнему довольный, слегка заинтересованный взгляд. Вдохнул носом, задумываясь, и, опустив глаза на шуршащий на сковороде, растекающийся до бортиков свежий блин, проговорил: - Однако в моем саду теперь красуется поваленное дерево. Это было правдой - Даниэлла видела грузно опавший, подмявший под себя пышный георгиновый куст, вязовый ствол. Загородившись на миг опущенными ресницами, она ответила: - Будет недолго вывезти его и посадить новое. - Но цветы уже не спасти, - он внимательно следил за ее лицом. - Бросьте! Всего-то и нужно, что подвязать пару стеблей, никто ничего и не заметит. В ее тонкой, открытой улыбке не было намека на сарказм и иронию. Подкинув и поймав очередной блинчик, Ганнибал выключил печь и деловито засуетился с посудой. - Не поможете мне со столом? Вот здесь ножи и вилки, прошу... Его чрезмерно хорошее настроение было своеобразным извинением. Мисс Ламберт принимала его. Пара прозрачных и щекотливых метафор за завтраком, взаимное понимание и согласие потушили и оставили позади разыгравшийся накануне инцидент - так было удобнее для них обоих. Даниэлла, прекрасно понимающая все помыслы и движущие им силы, благоразумно оставляла Ганнибалу право остаться не объясненным. Так же, как он оставлял это право и за ней. Обнажив кусочки настоящих себя, не вскрытых, а, скорее, надломленных, отколотых, как кракелюр, они решили обоюдно оставить это в тайне. Закончив с приемом пищи, обменявшись несколькими любезностями, доктор Лектер вызвал такси и с неизменным тактом проводил мисс Ламберт до автомобиля, пожелав всего наилучшего и поразительно естественно воздержавшись от планирования их дальнейших встреч. Добравшись до дома, Даниэлла, с трудом сдерживая нервные всхлипы, поспешила в ванную, на ходу стягивая словно намертво влитую одежду, впитавшую в себя все страхи и треволнения последних часов, чтобы, спустя минуту, разразиться под душем высвобожденными, опустошающими рыданиями. Она старалась смыть с себя весь липкий ужас отпечатавшихся в памяти картин, матовый, словно тончайший слой плесени, влажный налет раскрывшейся правды о Ганнибале, и предательское ощущение его горячих пальцев, таких властных и пытающихся доказать что-то, так выдающих его, так старательно притворяющихся бездушными, и - ее готовности принять даже это бессердечное овладение - хотя бы что-то, хотя бы эту маленькую фальшивую крупицу его близости, такой отчетливо подлинной и тесной - до выступающих теперь лиловых пятен - и такой эфемерной и ненастоящей... Пока что она не могла себе даже представить, как теперь жить с этим. Вернее, как теперь жить без этого... Но спустя полчаса она выйдет из ванной, отмытая до блеска, тщательно, скрупулезно счистив с себя корку осевших на ней страхов, и научится снова быть искренней, с собой и, конечно, с ним. Если, разумеется, он когда-нибудь снова захочет ее видеть, в чем Даниэлла была вовсе не уверена.