Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Сидеть на кафельном полу, конечно здорово, заставляет задуматься обо всём, что только что случилось, но уж как-то сыро и холодно. Вертухай глянул на меня своими тёмными почти злыми глазами и рявкнул: - Идти можешь? Я лишь вздрогнул, возвращаясь в мир реальности. - Или пригласить заключённых, чтобы тебя отнесли, принцесса?(1) – С каким-то отвращением оскорбил он меня. Я резко замотал головой. Одного взгляда на мужика в годах было достаточно, чтобы понять, что нянчиться со мной не станут, а уж убеждать охрана умеет, дубинками. - Тогда хрен ли сидишь, встал, оделся и за мной. Живо! У тебя семьдесят секунд на всё про всё. И я помчался одеваться. Конечно, мне хотелось задуматься, какого лешего здесь творится? Не в плане моего стращания другими зэками и их грубого пользования моим телом, а в плане того, что я каким-то чудесным образом оказался в той же тюряге, где и парень, которого я же и засадил за решётку год назад. Хотелось, но не стану. Сейчас я одна сплошная боль и порванные в ошмётки нервы. У меня ещё будет время подумать над всем этим, всё-таки это клетка без развлечений, единственное, что здесь остаётся неизменным - это скука, которая одолевает своей тяжестью с каждым днём всё сильнее. Слишком много свободного времени, которое некуда девать. А Лёша… Лёша это… Я не верю в судьбу, но её поведение заставляет меня нервничать. Страдая морально и физически, я кое-как влез в тюремную робу тёмно-синего цвета из грубой ткани с порядковым номером на груди справа. У некоторых заключённых она чёрная. Я видел. Её сами зэки красят каким-то непостижимым образом(2). Но чёрный цвет это не просто выделение из толпы, это привилегии, уважение, блажь. Чтобы надеть такую, надо быть как минимум вором в законе, куда мне, простому смертному, до здешних богов? Пока что я всего лишь человек. Хорошо хоть не таракан, таких давят и гнобят. Успел впритык. Двое громил более уголовной наружности, чем сами заключённые, в пятнистой форме ОМОНа отконвоировали меня на больничку(3). Зараза, я здесь всего неделю, а уже вешаюсь от местного жаргона, но надо вливаться в стадо, иначе меня перестанут игнорить и станут прессовать. - Руки за спину. Вперёд, – скомандовал охранник. Шёл я свободно, без наручников. Руки сцеплены одна другой за запястья пальцами. Это не строгач, обычная тюряга. Идиоты называют это место зоной, но на то они и идоты, ведь разница есть(4), особенно для тех, кто по эту сторону забора. Я не питал иллюзий по поводу того, что этот поступок у охраны был навеян им чувством жалости ко мне. Какая нахуй жалость? Здесь такой эмоции не существует, хотя самого себя мне действительно было жаль. У моих персональных, на данный момент, церберов на поясе болтались наручники, резиновая дубинка со стальным сердечником и мощный перцовый распылитель. Не аэрозоль, а водянистый, от аэрозоля в замкнутом помещении пострадают все, и охрана тоже, так что толку от него – пшик. - Стоять! – Громко окликает охранник справа. Замираю. Эти процедуры бесят, но так положено. - Лицом к стене! – Голос такой же стальной, как и решётка. Упираюсь лбом в болезненно-оранжевую краску стены, ноги на ширине плеч. Уже до колик надоевший звон ключей и скрежет металла открываемого замка, после, скрип распахиваемой решётки, они тут везде натыканы. Коридор пустой, длинный, ярко освещён. - Вперёд. Пересекаю грань порога, ровно два шага, и вздыхаю. Тут же накатывают воспоминания. В первый день пребывания здесь я испугался эха в коридоре, поворота ключа в замке, меня тогда просто переклинило, и я осознал, резко, до боли в висках, что я в ловушке. Паника убила во мне здравомыслие, и я дёрнулся. Нет, я не попытался бежать. Бесполезно. Хоть это я чётко понимал, хотя мне очень хотелось унестись отсюда прочь. Но я просто всего лишь опустил руки, они плетями повисли вдоль тела, и вздрогнул. Страх, животный, неконтролируемый страх поглотил меня целиком, отозвавшись острой болью удара поперёк спины дубинкой вертухая(5), и алые всполохи то ли ярости, то ли беспомощности, то ли загнанности возникли внутри, раня тупыми клинками душу, затягивая глубже в боль. Ноги подогнулись, воздух вырвался из лёгких и слёзы застлали глаза. Я тут же рухнул на колени, чувствуя новый удар дубинки и крик охраны. Мудак, что бил меня, что-то мне говорил, я слышал звук его голоса, шипящие звуки ноток, но не разбирал слов. Гул в голове, пульсация боли в теле, дрожь организма, я агонизировал. Били меня от души, а не душевно. Ещё один удар, и я чуть кишки не выплюнул на чистейший пол. В тот момент я подумал, что моя кровь на этом самом полу смотрелась бы дико и слишком ярко, не к месту. Здесь всё такое серое, унылое, не мёртвое, а будто застывшее во времени. Голос вертухая ворвался в сознание сверлом дрели, он жужжал и проворачивался в висках, накручивая нервы на сверло. - Руки за спиной. Всегда. Это порядок конвоирования заключённого. Запомни это. Уяснил? - Да, - пискнул я, ловя воздух ртом. - Повтори! – В голосе агрессия. - Не нарушать правил конвоирования и стойки заключённого при этом. Никогда, – отчеканил я на одном дыхании, превозмогая раздирающие меня изнутри ощущения. - Ещё раз выкинешь такой финт и будешь месяц кровью ссать. - Ясно, – прохрипел я, чётко понимая, что он не врёт. Меня вздёрнули вверх за шиворот, как котёнка, даже противно стало, и я тут же заставил себя принять нужную стойку, глотая боль, обиду и разочарование в жизни, выражая полное послушание. Не хочу сдохнуть в этом гадюшнике. - Лицом к стене! – Вернул меня из воспоминаний амбал. Снова лоб в бетон, лязг решётки, и вновь потеря надежды. Она меня покидает вновь и вновь с каждым звоном закрываемой двери, но упорная вера вновь и вновь возвращает её на место, давая мне повод дышать. Шесть постов за спиной, и мы на месте. Зашёл в медблок, охрана осталась снаружи. Я же не буйный. Синяя железная дверь резко контрастирует с белыми стенами в стандартную плитку на полтора метра ввысь, дальше побелка. Лампа дневного света, листы с какими-то нужными врачу распечатками, плакаты со строением человеческого тела резко контрастировали яркостью в этом мирке уныния и стерильности, противно царапая глаза. Красочные и подробные памятки о вшах, мондавошках, СПИДе были там же. То ли красный, то ли коричневый пол, тоже плитка, только, как в общественной бане. Отметил, что даже стыки этой самой плитки вычищены до педантичности, ни одной чёрной полоски в стыках. Деревянный стол врача, пара стульев, ширма. Койка, на которой красуются потрёпанные временем и процедурами ремни. На данный момент они удерживают другого зэка. Тощий, весь в страшных и безобразных тату, таких называют промокашка(6), кажется, рёбра торчат. Не брит, с синими и фиолетовыми пятнами по груди. Большие пальцы на ногах, судя по всему, сломаны, в гипсе. Он лежал на койке в компании стоящего рядом охранника-толстяка. Ясно, буйный. Я осмотрелся - такое чувство, что я попал в камеру пыток. Перед глазами тут же проносится видеосюжет, созданный моей фантазией: ночь, заключённый, доктор-псих, жуткий смех оного, опыты над бедолагой. И никто не слышит криков несчастного. Что-то из разряда: вскрыть человека без наркоза и узнать, за какое время наступит болевой шок, потом уточнить: за какое время «пациент» сдохнет от потери крови. При этом всё мотивировать с чисто научной точки зрения, хотя всё всем уже давно известно. И эта самая промокашка как раз идеально подходила под подобное. Что-то нерадостные мысли меня посещают. Тело резко и сильно передёрнуло, и предательский холодок вздыбил волосы на загривке. Доктор Самойлович - так он просил его называть - внешне был похож на старичка-боровичка. С бородкой, кудрявые каштановые короткие волосы, не толстый, но с плотной фигурой, в белом халате и чёрных брюках. На ногах синие бахилы. Осмотрев меня, он сказал, что переломов нет, ушибов нет, и ему не ясно, какого хера я тут забыл. Шикарно, ну прям светило медицины. Он что-то черканул в листке и гаденько осведомился: - Как вы получили столь оригинальный раскрас на теле? С косметичкой баловался, бля! А, значит, увечия всё-таки есть? Радует, что он заметил. - С лестницы упал! – «Честно» ответил я с твёрдым взглядом. - Хм! Вижу, падать вам понравилось, заключённый? – Усмехнулся док. Сюда специально таких набирают, чтобы жизнь мёдом не казалась, или это я такой везучий? – Ха! А попа не болит после падения? – Уточнил он. Сука. Ещё и издевается. - Нет, только голова, – спокойно ответил я. Тюремный этикет, мать его. - В следующий раз, когда будете падать, постарайтесь не так прицельно, – посоветовал он и юркнул к сейфу в углу кабинета. А он быстро двигается. - А я и не целился. Я. Просто. Упал. А потом мне так понравилось, что я упал ещё три раза, – съязвил я, зря, конечно, хамство боком выходит. - Да-да, и всё глазом о ступеньку, - притворно-сочувственно сказал он, капризно выпятив губу и протянул мне анальгин. Всемогущая штука. В России их три: анальгин, скотч и степлер. А не, прикольный мужик. Сам всё знает и не палит. А то мне карцер грозит, в любом случае, виновен - невиновен, не важно, главное, что в нарушении порядка участвовал. Но ведь меня ещё и допрашивать будут: кто, за что и почему; и если я их сдам, то буду крысой, а это всё, приговор. - Спасибо, - выдавил я из себя. Пусть я теперь и зэк, но не быдло это точно. Небо в клеточку не вытравит и не убьёт во мне человечность, я не позволю. К тому же, скоро подача апелляции, я уверен. Я выйду отсюда. Док в ответ промолчал, лишь странно на меня посмотрел. Шорох, крик, поворачиваюсь. Зэк вскочил с места, извернувшись ужом и перерезав ленты кожи на руках заточкой(7), спрыгнул на пол комнаты. Охранник дёрнулся к нему неуклюжей тушкой. Зэк шипит, брызжа слюной, быстро осматривается по сторонам, явно оценивая ситуацию, и всё в течение секунды. Уворот от удара дубинкой, проскакивает под рукой, подсечка, охранник летит спиной на пол, на лету вытаскивая перцовый сегмент, но не успевает воспользоваться. Спина громко ложится на плитку. - Ох! – Звучит сорвано с его губ. Занос руки зэка с лезвием, изворот охранника, удар ногой по карающей конечности, заточка летит в сторону. Врач кидается к борющемуся клубку. Охранник жмёт на сегмент, струя бьёт в лицо врача. Тот кашляет, пускает слюни, сопли, слёзы застилают глаза, зэк увернулся. Перехват, выворот руки, хруст сломанной грабли охранника. Вой и его широко распахнутые глаза, в них непонимание происходящего. Не дышу, слюна во рту стала каменной, не могу заставить себя шевелиться, тупо пялюсь. Док, невидяще и хрипя, отходит назад, спиной упираясь в стол рядом со мной, зэк подбирает заточку и дёргается вперёд. Лезвие входит в грудь вертухая с мерзким хлюпом и каким-то надрывом, пачкая заключённого кровью. А тот счастливо и бешено улыбается, кидаясь к доку, улыбка переходит в маниакальный оскал. Три шага, и зэк около стола. Врач дёрнулся к нему наперехват с криком-хрипом: - ОХРАНА!! – Будто из последних сил, будто крик души. Бьёт по нервам. С испуга дёргаюсь назад, теряя равновесие, ужас происходящего топит адреналином, и лечу спиной на пол вместе со стулом, больно ударяясь головой и спиной. Хлопок двери. Крик. Топот тракторной подошвы. - Я не знал, что с ним нельзя ручкаться! – Орёт нападавший. – Я не знал! – Отчаяние и скорбь голоса разлетаются по помещению. Док смотрит в упор на заключённого. Тот хватает карандаш и метит в глаз врача. Уворот, древко входит в шею. Меня заливает кровью, что хлещет из раненого. Врач так и стоит рядом со мной, только хрипит от боли и зажимает рану. Но кровь неудержимым потоком пачкает и его, и меня, будто говоря: «это конец!». - Я не знал, что с ним нельзя ручкаться! Я не знал. Не знал. Не знал!! – Продолжает верещать зэк, как заведённый. Охрана нападает на него. Град ударов, перцовка в глаза, а он так и повторяет свои слова, несмотря ни на что. Это истерика, вереск, брыкания, зэк словно горит заживо, пытаясь вырваться, и царапает в кровь лицо, сдирая кожу, будто пытается очиститься от грязи. И всё продолжает повторять одно и то же. Будто тумблер переключили, тут клинит меня. - Что значит ручкаться? Что ЭТО значит? – Сам не понимаю, что говорю, но повторяю одно и то же, дрожа телом и отползая подальше. Понимаю, что лучше бы мне промолчать, всем своим существом это понимаю, но так же осознаю, что просто так напавший не будет кричать эти слова. Они что-то значат, что-то очень важное. Важное и для меня. Упираюсь спиной в труп охранника и верещу. Тупой шок и страх. Мотаю головой. Встать не могу. Не могу пошевелиться, только и вижу открытые стеклянные мёртвые глаза вертухая. Заточку в груди. Кровь толчками покидает тело в районе раны, выбиваясь из плоти тугой массой по краям от ножа. Перевожу взгляд на автопилоте и вижу, как зэка превращают в месиво. Влажные удары дубинок, скрученные руки, наручники, щелчок замка. - Что значит ручкаться?! – Снова повторяю я, бешено взирая на картину перед глазами. Моргаю. Моргаю, вдох, крик вопроса, снова трясёт и слёзы почему-то на глазах. - Вот ублюдок, уже четвёртый раз нападает на персонал. Всё под психа косит, в дурку хочет, вместо срока, – пыхтит вертухай, пиная берцем скрючившегося заключённого. Тот пускает слюни на пол, лицо разбито, рядом валяются выбитые зубы. - В карцер его! – Командует кто-то. Краем сознания отмечаю, что охранник отрывается от зэка, который уже почти каша, с него льёт кровь, такая алая, такая яркая, и она пахнет. Пахнет гнилью и медью. Во рту рвотный рефлекс, но меня не выворачивает, лишь накатывают волны, раздражая организм. Охранник подбегает к доку, но тот в норме. Относительной. Карандаш попал не в шею, а в венку под ключицей, в суматохе сразу-то и не рассмотрели. Не опасно, жить будет, кости спасли от основного урона удара. Но он тоже весь алеет, по халату вниз ползёт ужасающее пятно. Страшно до невозможности. В помещении запах агрессии и боли. Нападавшего оттаскивают прочь из помещения, тот скребёт загипсованными пальцами по полу, оставляя красный след за собой. Тут церберы замечают меня и... Начинается новый ад. Этот более сильный, злой, с привкусом тупой боли от нанесённых ударов дубинкой, кулаков и сорванных хрипов охраны. Только и успеваю закрыть голову руками, скрючиваясь эмбрионом на полу. И снова яркий запах меди и солёно во рту. Новые синяки, ушибы и рассечения кожи добавляются к старым ранам, наслаиваются вновь и вновь, принося в мой внутренний мир неразумение и хаос. За что они меня бьют? За что они так со мной? Ведь я ничего не сделал! Я просто спросил, но не за вопрос же меня так. Новый удар и голова раскалывается на части, словно бьётся вдребезги и осыпается осколками боли в мою и чужую кровь, смешанную в единую лужу на полу. Не знаю как дышать. Просто не знаю. Не выходит! Кулаки охаживают спину, но будто по касательной, не чувствую, что это всё, на что способны озлобленные блюстители порядка. Лежу и вою, рыдаю, пускаю сопли и слюни. И мне ни разу не стыдно за то, что я так жалко выгляжу. Мне самому себя жалко. Жалко, что всё так. Жалко, что я здесь. Жалко, что пострадал ни за что. Мне противно от того, что здесь творится беспредел. Хотя, если задуматься, то парни просто выполняют свою работу. Они всего лишь подавляют бунт и гребут всех, возможно и не очень виновных, чтобы разобраться в ситуации позже. Это как остальным урок на будущее. Я мог бы об этом задуматься, но и этого я не могу. Все мысли - это боль. Все чувства - это боль. Все эмоции - это исступление. Я лишь кусок мяса, и именно ЭТО я должен чётко уяснить. - И этого в карцер. Потом разберёмся, кто виноват! - Рычит громила, сжимая в руке покоцанные временем и заключёнными наручники. - Н-не надо! - Хрипит Самойлович. Он бледен, но почти в порядке, испугался больше, чем пострадал. - Док? Чё это? - Он ни при чём. Он просто оказался не в то время не в том месте. Хватит его избивать! Оставьте... И меня отпустили. Шакалы-охранники расступились, создавая иллюзию личного пространства. Сразу возникло ощущение дикой радости и бешеной свободы. Вдох, судорожный и мелкий, но вдох. И боль вернулась вихрем. Я застонал, но всё же смог открыть глаза. На меня смотрело три вертухая. Дока латал фельдшер, невесть откуда нарисовавшийся на этом поприще мини-войны. Труп охранника так и лежал рядом со мной. Шипение рации, это инцидент, о котором цербер кому-то сообщал, наверное Куму(8); о таких схлёстах сообщают напрямую. Данное событие должно быть рассмотрено и обработано в незамедлительном порядке. Кажется, у них тут такие правила. Не знаю, как я так смог, думаю, в этот момент во мне просто играл адреналин, нервные окончания хлестало упорство, а может я просто всем и вся, а главное себе, хотел доказать то, что я не так слаб, как кажусь. Как бы то ни было, но я встал на ноги. Кряхтя, шатаясь, с безумным желанием рухнуть назад, но встал. Сам встал, превозмогая боль в отбитых конечностях и некоторых частях тела. Я просто сделал это всем назло. Жажда добиться цели - есть сильный двигатель, как физический, так и моральный. - Ты как? - Грубо бросил мне охранник. Вот знают же, что они ошиблись на мой счёт, а в глазах ни стыда, ни совести. Сами охранники здесь такие же заключённые, как и осужденные, с такой же мёртвой, как у зэков душой. А вот я ещё не умер, внутренне, во мне ещё живёт хорошее, и сейчас, глядя в эти до безумия тёмные, но такие не чужие, а чужеродные, по-другому и не скажешь, глаза, мне искренне жаль этого человека. Глупо? Может быть. Но мне нравится это чувство и я буду его в себе беречь. - Жить буду. Обещаю, - глухо ответил я и дрожащей рукой утёр окровавленные губы. Зуб шатается. А, нет, два. Почки ноют, но терпимо. По крайней мере пока. По себе знаю, что боль вернётся ночью. Ой, язык прокушен насквозь, справа. Промолчу. Только мне ещё швов во рту не хватает. - Хахаха! - Заржали гиены в форме каким-то странным, сухим смехом. Он карябал слух, и от этого тело непроизвольно сжималось в нечто мелкое, слабое, в тщетном поиске тепла в центре ледяного урагана. Фельдшер отлепился от Самойлова, который прилёг на койку, и подошёл ко мне. Быстрый осмотр показал, что переломов нет. Охрана, сучары, знают как бить, и чтобы больно было, и чтобы целостность организма сохранить. Кому нужны проблемы с изуродованным заключённым? За таким смотреть надо, да место на больничке выделять. А это никому не удобно, в камере-то животное держать проще, ведь зэки для персонала страны Небо-В-Клеточку - просто стадо диких зверей, прибывших сюда для дрессировки и перевоспитания. - Что значит ручкаться? – Еле ворочаю я языком во рту, но говорю твёрдо и чётко. - Что это значит? - Предательские слёзы по щекам. И что я так застрял на этой фразе? Чувствую, что глаза у меня сейчас стеклянные. Хлесть. Пощёчина. Мне врезал цербер с квадратным лицом. Он нависает надо мной, чуть согнувшись. Глаза его в бешенстве, раж от боя ещё не сошёл, и выглядит это страшно. Кровь, она на его лице и её много, это пугает ещё сильней. Снова страх - уже опостылело. Труп охранника тоже не добавляет радужного настроения, а он так и лежит под ногами. - Что значит ручкаться? – Спрашиваю у него, как ребёнок. Отчаянно и жизненно необходимо. - Это значит, что парень не тому пожал руку, – ровно отвечает он и выпрямляется во весь рост. Это ведь была жалость? Он из жалости ответил на вопрос? Значит... этот мир не так прогнил? А глаза-то безжизненные. Я ошибся. Сглатывать больно, будто сам только что верещал не переставая, а ведь я всего лишь говорил, спрашивал, и даже когда били, не орал, я тупо рыдал, подвывая. Меня вновь встряхивают, ставя на ноги, и уводят прочь на непослушных конечностях. - Руки за спину. Шагай вперёд, – рычит охранник мне уже в коридоре. Да, руки за спину, сцепить в замок. И я иду. Иду словно призрак. Иду, еле переставляя ноги, стараясь дышать через раз, и через силу. Но я иду. Иду вперёд, считая это великим достижением. ____________________________________________________ От Автора: Всё необходимое в "Комментарии к части" не влезло(( Допишу здесь! Если что не ясно - спрашивайте. Автор прочитал и выслушал очень много информации, чтобы описать более-менее реальные будни (и не только) тюрьмы. Конечно, будут мелкие расхождения, но Автор их пояснит. Так же сообщаю, что жаргонные слова и фразы везде свои, разные источники дают разную информацию. В выборе оного Автор отталкивается от наиболее часто встречающихся в повторе слов/фраз. От Беты: Бете очень тяжело даётся эта история. Но она очень ждёт хороший конец!