Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Дверь открылась. - На выход! - Жёсткий гарк вертухая сотряс не только бетонные стены, грозясь осыпаться блеклой краской, но и тело страхом. От этого голоса захотелось сжаться в точку, исчезнуть, раствориться в кислороде атомами протонов и нейронов. Но тело подчинилось. Я будто во сне спрыгнул с пальмы(1) на пол, под хрип рации бугая в дверях. Его хмурый взгляд давил на сонный организм, хотя мозг уже проснулся, но тело ещё было во власти ленцы. Пастырь и Жало уже спешно надевали вещи, принимая стойку и покидая камеру, а я... я завис. Глаза зацепились за тело, распростёртое сломанной куклой на полу с раскинутыми конечностями. Лужица крови под трупом стала чёрной, превратившись в застывшую во времени массу, некогда даровавшую жизнь. НИ ЧТО лежал на животе с широко распахнутыми глазами, нереально вывернув голову в шее. Не думаю, что это перелом, просто слишком сильный угол поворота головы, слишком резко он контрастировал с телом, слишком неестественный. Это не страшно и не ужасно, это странно, дико, постыло. Глаза были стеклянными, застывшими, как у рыбы, с мутью в бездушных зрачках, а губы закушены зубами. Холодок пробежал по телу, передёргивая организм. Меня повело, и я оступился, чуть не рухнув рядом с телом. - На выход! - Снова рявкнул вертухай, и я, вздрогнув, стал собираться. Руки дрожали и тело ходило ходуном, в невозможности собрать себя в кучу трезвомыслящего организма из осколков необузданных, жалящих своими красками мучительных ощущений. Полминуты, и я стоял в коридоре, пытаясь дышать. Вдох, выдох, но такое чувство, что воздух не попадает в тело, просачиваясь в неизвестные отверстия в шее, не доходя до лёгких, будто со свистом вырываясь в начале горла. Эти глаза, мёртвые глаза, стояли перед мысленным взором, а в голове только и делал, что вертелся вопрос: "почему?". Как мы шли, я не помню. Просто шёл: шаг, шаг, ещё шаг, стена, шаг, стойка, стена, шаг... Очнулся только, когда услышал знакомый голос: - Быстро же мы с вами встретились, заключённый номер 534617, - сказал Хозяин. Я беспомощно поднял глаза на говорившего, словно выныривая из толщи воды, только сейчас приходя в себя, туго, как-то медленно возвращаясь в реальность. И снова мозг взорвал контраст красок и запах сигарет. Взгляд зацепился за ебучее растение в кадке у окна. Сегодня я его искренне ненавидел, хотя оно-то не виновато совершенно ни в чём. Как же здесь противно. - Здравствуйте, - выдавил я из себя, упираясь взглядом в пол. Да, нихера это не слабость! Просто я не хочу смотреть на мужика, начальника тюрьмы, и видеть в нём преуспевающую личность. Сытого, холёного, красиво одетого, явно недавно из нормального душа, с нотками парфюма на коже и с этой пресловутой сигаретой в зубах. Явно ночью бабу жарил в постели, нормальной постели, по глазам видно, что сыт, как мартовский кот. Тошно от всех этих лишений, тошно быть никем в мире под названием "Ничто". Тело уставшее, с израненной душой, оно тоже требует обычной ласки и тепла тела противоположного пола рядом. Такие простые незамысловатые воспоминания о нежности, они уже стёрлись здесь, самоуничтожились под прессингом тюремных будней. Анна-Мария, она так трепетно касалась меня... И какого чёрта я сейчас о ней вспомнил? Ненавижу. Всё. Всех. И вся! Теперь и её... - Я думаю, ты со мной разговариваешь, а не с моим ковром, - как-то весело заметил Хозяин. Я вздрогнул и поднял взгляд на мужчину. Его голос, хоть и весёлый, но ледяной, локомотивом врезался в сознание, отравляя хрипотцой. - С Вами, - подтвердил я, таки глядя в глаза собранного, с налётом надменности мужчины. - Что произошло в камере? - Тут же спросил он. А правильно, что со мной чванькаться? Я же никто: всего лишь ещё один кусок мяса с испоганенным прошлым, неясным будущим и лишь номером вместо имени в настоящем. От этого во рту образовалась желчь, она царапала вкусовые рецепторы, раздражая желудок поступающими со слюной крохами, казалось, что яда. И снова стеклянные глаза перед моими глазами. Поблевать бы. - Я не знаю, - выдавил я из себя через силу, борясь с тошнотой. - Неужели? - Ехидно уточнил он. - Почему это? А взгляд коршуна, цепкий, не отпускает, заставляет подчиняться, бояться, испытывать дискомфорт. - Я спал, - просто ответил я и замолчал. А что я ему скажу? Я, правда, ничего не видел и не слышал. И этот чёртов труп неизвестного мне мудака стал для меня утренним кошмаром, приведшим к какому-то глупому шоку, который до сих пор плескается отравой в венах. - Хо-ро-шо, - отрывисто произнёс Могила, пристально рассматривая меня. Глаза в глаза, и я напуган. Не знаю чем, но этот мужик, он какой-то... не страшный, он... От него веет ужасом, какой-то безысходностью, затравленностью. Точнее, он заставляет испытывать чувство гонения, будто уничтожает глазами. Смотреть ему в глаза - это равносильно тому, что смотришь в глаза палачу, ступая на плаху. Чувств и эмоций - ноль целых хуй десятых, будто не человек, а манекен передо мной. Но при этом чувствуется, что он живой, что под кожей бьётся сердце. И от этого становится ещё ужаснее внутри. - Громов, уведи, - кивнул главный охраннику, и мы пошли. Снова коридоры, решётки, лязг, а в голове ни одной мысли. Всё так тупо, пусто, словно утром, как только я продрал глаза, меня раскрасили мрачной, но радугой ощущений, напитанных шквалом эмоций. А сейчас, сейчас, выйдя из кабинета, я чувствую, что из меня всё это стёрли, удалили, вытерли все краски влажной половой тряпкой. И всё. Ключ мерзко скрипит в замочной скважине, и я понимаю, что слышу этот звук впервые. Слишком он острый, обдирает барабанные перепонки шумом. Живя в подобном месте, замкнутом, быстро ставшим обыденностью с монохромным течением времени и производимых действий, учишься ориентироваться не глазами, а именно по запаху, по звуку, ощущениям. Запинаюсь на ровном месте, шагая за порог, улавливая зрачками чуждый мне коридор. Всё как и везде, всё одинаково, но знаю, что не то, этот другой. Послушно иду вперёд. Стены, двери, в даль. Почти до конца. Дальше, под странную арку и направо, выжидающе предвкушая нечто новое. Боязно? Да. Но и интересно. Любопытство - не порок, но порой оно уничтожает. - Лицом к стене. Рыло в бетон. Ноги на ширину плеч, - чётко говорит вертухай. Ей Богу, с такими командами, да таким тоном, чувствую себя вшивым Бобиком на площадке для дрессировки четвероногих. Молча выполняю, а так хочется закричать: "Да знаю я, выучил уже!". И фыркнуть. Пафосно. Но нельзя. Здесь ничего нельзя. Порой кажется, что я дышу по приказу. Хотя, если охранник прикажет: "вдохни" и не прикажет: "выдохни", то я так и замру, мучаясь от нехватки кислорода, с распираемым углекислым газом лёгкие, давящим на тело камнем изнутри. Сделать что-то без указа "более высших людей" равносильно избиению дубинкой, после чего гарантирован отпуск в карцере. Не знаю, что в нём такого страшного, но карцера боятся. Для многих смерть милосерднее. Ну, я не оценил по достоинству те пенаты, когда был в бетонной коробке. Думаю, это к лучшему. Снова думая о своём, не заметил, как пришли на место. Сегодня я очень задумчив. Пора завязывать с этим. А то добром не кончится. Перед глазами странный коридор. Белый. С грязно-зелёными дверьми. Нет, они не испачканы, это тональность цвета. Передёргивает от вида этого места. Тянет свежим воздухом, от чего внутри что-то начинает трепетать. Какое-то детское предвкушение, словно ожидание подарка на праздник. Дверь открывается, и от меня требуют войти. Боже! Вдыхаю. Сильно. Глубоко. Радуюсь. Живо, насыщенно, жадно. Не думал, что смогу ощутить счастье в таком месте как тюрьма, но я его ощущаю. Здесь и сейчас. Глаза сами закрываются, и я дышу, дышу, дышу. Как же хорошо-то. - Двигайся! - Оклик будто сверху. Аж подпрыгиваю, выныривая из неги ощущений в облезлый, загаженный мир боли и одиночества из стали и бетона под натиск строгости и чётких действий. Непонимающе обвожу глазами помещение. Три стены. Пространство четыре на четыре метра. Два зэка в углах. Пиздец, один из них Лёша. А вместо потолка - небо. И пусть в клеточку. Не так романтично, как у Пушкина, но тоже вдохновляет. И пусть с вертухаем, который сжимает в сильных руках автомат и смотрит на меня так, будто я сейчас сбегу, готовясь открыть огонь. Он слишком напряжён, а я никак не могу оторвать глаз от облаков. Таких белых. Таких чистых. Таких пушистых. Таких... свободных. Боль. Она колет изнутри, разрывая душу и мне хочется рыдать, пальцами сдирая кожу с грудной клетки. Хочется кричать. Сильно, громко, свернувшись калачиком на грёбаном бетонном полу, потому что я не могу протянуть руку и пощупать воздух, ощутить вольность - естественная тяга личности, ощутить себя живым. Но всё не так, здесь нет простора. Ужас. Он ломает рёбра изнутри, и они острыми краями впиваются в плоть, отсылая потоки неимоверной боли по телу, сотрясая ими мозг. Я вновь в ловушке. Возвращаться в реальность неприятно. - ХОДИ! - Рявкает вертухай, и я слышу, как два смешка из разных углов сливаются в единый звук. Перевожу взгляд на тех, кто со мною в клетке, и начинаю двигаться. Машинально, вяло, опасаясь. Один - мужчина. Он в майке и штанах, просто сидит на корточках и нагло... курит. Блять! Тоже хочу, но не говорить же ему об этом. Мог бы, но не хочу быть должным тому, кому не доверяю. Хотя, о чём я говорю? Здесь никому нельзя доверять. Даже себе. У этого мужчины, на вид лет сорок, лицо доброе, гладковыбритое, с мимическими морщинками в виде витиеватых рисунков. Квадратный подбородок, тонкие брови. Только вот глаза... злые. Не просто злые, а озлобленные, тихо ненавидящие весь мир. Цепкие. Он следит за мной, за каждым движением, будто просчитывает меня. Это страшно. - Хахаха, Кент, не пугай МОЕГО Масика, - рассмеялся Лёша. - А то смотри, совсем парниша загнался из-за тебя. - Тьфу, - смачно сплюнул этот самый Кент на пол камеры, - надо больно, - фыркнул он и стал тоже нарезать круги, рассматривая стены, небо над головой. Небо. А в нём птицы. - Здравствуй, Масик, - уже ко мне обратился Лёша, отлипая от стены, которую подпирал плечом, убрав руки в карманы. Походка вальяжная, от бедра. Лёша будто по осеннему парку гуляет, шурша листвой под ногами, а не по ограниченному пространству долбаной камеры. - Я не Масик, - гордо сказал я, не останавливаясь. Не хочу, чтобы мне досталось из-за этого упыря. - Меня зовут Макро, - надменно ответил я и зачем-то вздёрнул подбородок. Ой, дура-а-а-ак. И кому я что пытался только что доказать? А?! Нахуя, блять? Лёша на меня как-то странно посмотрел, скрипнул зубами и, сделав два больших размашистых шага, схватил за грудки, вперив спиной в стену. Остро, сильно, до вышибленного воздуха из лёгких. Я лишь крякнул от неожиданности, боли и страха, сомкнувшего свои объятия, сковав тело оторопью. - Кому ты, сука, должен за своё новое имя? - Прошипел он мне в лицо, брызжа слюной. Шок. Мне, честно, захотелось нагадить в штаны. Таким я его не видел никогда. И охранник сверху лишь стоит и тупо сечёт нашу перепалку, даже не пытаясь помочь. Я громко сглотнул, помятуя о том, что нельзя казать свой страх. Ни перед кем, даже перед самим собой. - Руки убрал, - рыкнул я, чуть отталкивая Лёшу от себя. - Никому я ничего не должен, это моя инициатива, которую Пастырь признал, - резко ответил я. Черты лица Лёши тут же смягчились, и он широко улыбнулся. - Молодец, не напортачил, - мягко произнёс он, прижимаясь ко мне. - Лёш... - протянул я. - Жук, - напомнил он. - Жук... - начал я. - Не забывай, КОМУ ты принадлежишь. Я обязан подтвердить это право, - прошептал он мне в самое ухо так, чтобы слышал только я, и прижался губами к моей шее. Мягко. Нежно. Влажно. Сука! Твою мать. Тело будто не моё. Будто чужое. Я так долго был лишён нежности и ласки, что оно, сука, меня тут же предало, подставляясь под чужие губы. До чего же мерзко. Противно. Воротит от самого себя, а сознание, падла, медленно уплывает в неведомые дали, влекомое чужим и чуждым теплом. Руки так и тянутся, чтобы оттолкнуть Жука, так и норовят зарядить ему кулаком под дых, отвесить пощёчину, чтобы тот клацнул зубами. Хочу с ненавистью посмотреть ему в глаза, вложив в свой взгляд всё презрение, что я к нему испытываю. Хочу прямо ему в лицо сплюнуть его же слюну, которую он проталкивает в мой рот вместе с языком. Когда же он успел добраться до губ? Стон. Не подчинения и наслаждения, а разочарования и беспомощности. О, как же он бесподобно облизывает моё нёбо, проникая кончиком языка в меня, щекоча и оглаживая, завлекая, заставляя поддаться на его ласку, растворяясь в нём. В его ритме. В его тихом стоне-рыке. Поцелуй. Всего один, но такой страстный. И вот я уже трусь пахом о его бедро, страдая от навязчивого желания избавиться от стояка, а заодно и от ублюдка из-за которого стоит. Нет. Нет. Нет, надо оттолкнуть. Надо врезать. Так хочу стукнуть ему коленом прямо в пах, чтобы скорчился у моих ног, сползая вниз, и сразу же пнуть Лёшу по его наглой роже ногой. До боли. До крови. До звёзд перед глазами. Под смачный хруст ломающегося носа. Как же я этого ХОЧУ! Но вместо этого только тупо цепляюсь за его лацканы, хныкая про себя из-за собственной слабости, силясь не наделать ошибок. Я не могу ему противиться, потому что меня тут же ждёт нечто мучительное и жу-у-утко болючее. Лучше терпеть эту мерзость - Жука - чем страдать от переломов и внутреннего кровотечения. При этом я не думаю, что лепила(2) сможет меня спасти. Мне мерзко! Аж с души воротит. Отвратительно от того, что тот, кто меня так рьяно трахал, избивал и снова трахал, не смотря на мои слёзы и боль, отражённую гримасой ужаса на лице, не смотря на кровь в разорванных мышцах, продолжал. Слепо. Не чувствуя, что так нельзя. Беря лишь то, что ему хочется, но не принадлежит. И теперь я здесь. Перед ним. Прижат к стене, а тело, словно шлюха, подставляется и наслаждается его касаниями. Его поцелуями. Его сбитым дыханием. Стуком. Его. Сердца... Что так ощутимо бьётся в груди. Так сильно, так громко, так неестественно быстро, резонируя в моём теле дрожью, сквозь слои одежды. Не-на-ви-жу! Жук отстраняется и смотрит мне в глаза. Блин, он возбуждён не меньше меня. А тело так и тянется продолжить, продлить контакт, против голоса разума. И от этого ломает. Ломают противоречия тела, во мне будто два меня: один - тварь похотливая, готовая даже на такую низость, лишь бы вновь ощутить тепло, желание меня, банальные чуткость и нежность; второй - разум здравомыслящий и понимающий, что это тупо и глупо вот так вот подчиняться Лёше, растекаясь грёбаной лужей желания у ног того, кого не просто терпеть не могу, а презираю в крайней степени ощущений. Ненавижу! И себя тоже! Знает, как огнём гореть - только пепел, вот так я себя сейчас и ощущаю. Пеплом. Серой горсткой ничего не значащей пыли под ногами того, кто разжёг это ёбаное пламя внутри. Оно меня пожирает, съедает целыми кусками и рвёт на части, ожигая правдой горькой реальности. Невыносимо. Господи, эти холодные унылые стены, бесконечные коридоры, смотрители-блюстители порядка с их постными минами, бесконечные правила и слишком сильный страх за каждый сделанный лёгкими вдох, словно украденного у кого-то чужого, воздуха, всё это так давит, раздирает, выносит на задворки обычной человечности. Но я не потерял себя. Я - личность! И ей я и останусь. Во что бы то ни стало. - Понравилось? - Облизывается Жук. - НЕТ! - Резко отвечаю я, фыркая. Сука, да кого я обманываю? - Хахаха! Строптивая у тебя кобла(3) попалась, - грубо заявляет Кент. - Молчал бы уже, - рыкает ему Жук и презрительно смотрит на меня, говоря глазами: "Ты какого хуя творишь?". Ясно-понятно, нельзя, чтобы наш светлый образ развалился на глазах, а то мне не сладко будет, а не хотелось бы. - Страсти мало! - Процедил я сквозь зубы, но громко. Да за что мне это? Я себя так совсем никчёмностью полной считать буду. - Хахаха! - Снова заржал Кент. А Жук резко подался ко мне. Корпус в корпус. Вжимая в стену. Целуя так, что голова пошла кругом. Столько силы, столько страсти. Воздуха не хватает. Чистый адреналин под кожей, мурашками по телу, острыми стрелами в сердце, до частокола мышцы в груди, так, чтобы зашумело в мозгу, играя нотами звука прибоя. Это просто хождение по мукам. Хочу и оттолкнуть, и напинать, и в тоже время хочу прижаться к нему сильнее. Твою мать, я здесь совсем диким становлюсь. А как иначе? В душе не подрочить - за приглашение примут. В камере не погонять шкурку - посмотрят так, что член завянет и отвалится. Не в коридоре же такой хуйнёй страдать, по дороге в камеру? Так и тут никак. Охрана, блин. А Жук трётся, сильнее засасывая мой язык в себя, желая, чтобы я перенял инициативу. Я понимаю, что он хочет ощутить ответные действия, но я, блять, против, поэтому тупо отвечаю, но не доминирую. Он рычит мне в рот, сжимая ладонями мои ягодицы. От чего я взвизгиваю, и он сильнее присасывается ко мне. Ноги в дрожь. Цепляюсь за Лёшу непослушными пальцами. А он всё глубже, всё настырнее, без тени скромности, лишь чистый кайф. Падла, я же щас кончу. Отталкиваю его и выдыхаю: - Задушишь, - глубоко и быстро поглощая кислород припухшими губами. Ну, надо же мотивировать отказ от близости. Осматриваюсь. Вертухай усмехается и приподнимает брови. Блин, точно, двигаться. И начинаю ходить. - Да постой ты на месте, - одёргивает меня Жук. - Но... - пытаюсь высказать ему, что я должен шевелиться. - Успокойся, Кабан(4) всех новичков так разводит. У нас тюрьма обыкновенная(5), так что нет обязанности постоянно двигаться на прогулке, - весело отвечает мне Жук. - Блеск, - язвлю я и гневно смотрю на урода с Ак-47 в лапах. Тот откровенно ржёт. Вот чмо, а! - Жук, - заморожено произношу я, чувствуя, как член довольно сильно упирается в ткань робы. Это неприятно и гадко. Осознание, что я сдался, поддался телу, мимолётным эмоциям, а не голосу разума и ненависти. Но, блять, как же мне хочется близости. Простой. Человеческой. Чтобы почувствовать, хоть на миг, что я необходим. - Ты же уже знаешь о трупе в нашей камере? - Спрашиваю я, твёрдо глядя ему в глаза. Жук выдыхает, меняясь лицом, и отходит к противоположной стене, упираясь в неё спиной. Кент молчит. Да, да, хорошее правило - не встревать в чужие разговоры. - Знаю, - соглашается парень. - Почему? - Только и спрашиваю я. Одно слово, но и так понятно, что именно меня интересует. И мне страшно сейчас. Действительно страшно. Я сильно подавлен из-за этой смерти. Ведь никто не застрахован от того, что может произойти с ним. Вот возьмёт кто-то и решит, что ты кому-то не угодил. Перо(6) под ребро и всё. Нет больше человека. И убийцу не найти. Все друг друга покрывают. Если, конечно, убийство не является исключением, типа: необоснованный мотив смерти, или мотив является слишком низменным для других зэков. Мысли об этом выкручивают внутренности в спираль, давя тоннами веса, будто прессом, разжигая пламя ужаса внутри. Я так хрупок, так беззащитен, так беспомощен. Я ещё ничего здесь не понимаю. Сплошные лабиринты, тёмные, сырые, холодные. Жук смотрит наверх, видит, что вертухай где-то шарится, потеряв к нам интерес. Он вообще-то и не должен, наверное, так усиленно следить за нами. Ведь прогулочных камер, думается мне - много, всё же в тюрьме не пара человек сидит, а сотни, соответственно, столько охраны не найти, чтобы пасти всех и сразу. К тому есть вышки, и там тоже вертухаи и тоже с автоматами. Но те если будут стрелять, то огонь будет на поражение и без предупреждения. Жук отталкивается от стены, осторожно подходит ко мне, складывая руки мне на плечи, и говорит, тихо, но вкрадчиво: - Это был отморозок. Он попал сюда по статье за изнасилование. Ребёнка. Педофилия. Девочка не выжила. Скончалась в больнице, на операционном столе. Таких не любят. Должны были грохнуть ещё в осуждёнке(7), но не срослось, потому что тогда у наших покровителей были бы проблемы. Соответственно, эта падла оказалась здесь. О нём узнали сразу, ещё до того, как он к нам поступил. Сама охрана и сдала... - Эээ... - на этих словах я завис, сильно меняясь в лице. Охрана сдала? Сама? И тут дошло понимание, что тот парень изнасиловал девочку. Стало как-то противно от того, в мире есть люди, которые могут совершить подобное. - Да, - с горькой усмешкой продолжил Жук, дав мне минутку переварить услышанное, но в голове его слова укладываться не хотели, - такое бывает. Люди, подобные той гниде, они... не люди. В них нет ничего человеческого. Они не должны марать землю, по которой ходят. - Значит, все в курсе? - Тупо спросил я. - Да. Думаю, я знаю о чём ты думаешь. О Хозяине. Зачем он тебя к себе вызывал на допрос? Верно? Я киваю. Прострация и отторжение реальности борются со мной за адекватность мысли. Выходит херово. - Это лишь мера, как бы, он сделал свою работу, обычный порядок, который нельзя нарушать. Хозяин знает правду, но не скажет, кто убил. Хозяин просто замнёт дело, а лепила подтвердит самоубийство. Вот и всё, - просто ответил Жук. Я прижимаюсь к Лёше сильнее, не в поисках тепла и ласки, а для того, чтобы задать очень тихо вопрос: - Почему ты зовёшь его Кент? Выбор смены темы пошёл мне на пользу. Не хочу зацикливаться на том, что произошло с НИ ЧТО и почему он здесь оказался. Слишком больно думать о подобного рода вещах. - Хех, это тюремный жаргон. В переводе значит "побратим". У каждого зэка должен быть побратим, один или несколько, чтобы вместе бороться за выживание, ну и просто тот, кому доверяешь, чтобы было кому прикрыть спину, и в ответ её прикроют тебе. - Но зачем? - Так же тихо, на самое ухо шепчу я. - Время вышло! - Громко крикнул дубак(8). - На выход, - двери открылись. Жук меня мимолётно поцеловал в губы, лишь мазнув, и ушёл в коридор. А я задумался. И было над чем. И снова всю дорогу не смотрел по сторонам. Хотя, к чему это? Все движения - полный автомат. Дверь камеры открылась, являя взору пятно крови. Меня передёрнуло от отвращения. Застопорило. Не хочу входить в камеру. Не хочу жить в таком месте, для меня оно испачкано не просто кровью, а гнилой душой человека без совести, морали и устоев жизни, общества. - Бери личные вещи и за мной! - Рыкает охранник в спину. Что? Зачем? Но лучше не спорить и не спрашивать лишнего. Перебарывая себя, переступаю порог. Сразу будто задыхаюсь от вони, хотя её в реальности нет, это просто острое воображение, которое против личности того трупа, что недавно откинул копыта прямо на этом полу. Интересно, кто его убил? Пастырь? Жало? Кто?! Молча собираюсь и иду за вертухаем, точнее - он за мной, а я держу вещи и слышу, как он командует мне в спину, где остановиться, где повернуть. Глухие коридоры, и снова убитая надежда. А прогулка, точнее небо над головой, так было непривычно, заманчиво, великолепно. Так хотелось продлить тот миг свободы. Иллюзия. Но... Мы все живём мечтами - это свойство человека. Снова всё другое, звуки, запахи, двери. Останавливаемся около одной. Снова мордой в стену. Достало. И я устал, нет сил даже на то, чтобы думать. Хотя, мы ведь так и не завтракали. Я хочу есть. Об этом мне сообщает и мой желудок. Прости, родной, магазинов тут нет. Дверь открывается, шаг вправо, шаг в камеру, и стопорюсь. Пиздец, приплыли. На меня смотрят шесть пар глаз, из них я узнаю Пастыря и Жало, остальных вижу впервые. - Проходи, - говорит какой-то дряхлый старик, садясь на нижней койке. - Гостем будешь. Выбирай себе любое место, - и указывает на свободное место на полу. Это что, прикол такой? Стою, как вкопанный, чё за хуйня. - Нас временно перевели в эту камеру, потому что в нашей покончил жизнь самоубийством... некто, - степенно отвечает на мой немой вопрос Пастырь. - Это почти барак. Садись, где тебе нравится, сейчас будет обед, - и снова утыкается носом в книгу. Он сидит на подоконнике, прижавшись спиной к стене и вытянув ноги. Заебись, и как мы тут будем жить? Нас семь человек, а коек только четыре. - Чё встал, а? Ну-ка сел, кому сказали? - Взбеленился на меня какой-то мальчишка, дико вылупив глаза. - Оставь его, Рыба, - тихо сказал старичок. А на меня все так и смотрят. Я так полагаю, этот Рыба - это та самая пресловутая шпана, которая жить всем мешает. От меня чего-то ждут. Ждут, что я выберу место. И я выбираю. Я смело иду к окну и сажусь в ногах Пастыря на пол. По крайней мере не у параши. Это место слишком... Напряжное. Не по свойству, по отношению за него. Старичок хмыкает и предлагает познакомиться за светской беседой. Что ж, я не против. Всё равно здесь делать больше нечего. Главное, не сказать лишнего. Главное, реагировать адекватно на выпады Рыбы. Главное, узнать, как можно больше, это поможет мне выжить. Чувствуется мне, что просто жить в этой клетке у меня не выйдет. "А ведь я хотел завоевать авторитет!" - запоздалая мысль приходит ко мне в голову, когда я понимаю, что совсем забыл о ней. КАК же здесь всё сложно! ________________________________ От Автора: 1 - Пальма - верхний ярус нар. 2 - Лепила - врач. 3 - Кобла. Вообще-то, обычно "коблой" называют одну лесбиянку, которая удовлетворяет другую. Но в некоторых мужских тюрьмах так же называют и мужчин, являющихся в нижней позиции при совокуплении. 4 - Кабан - это прозвище вертухая. Так как Жук имеет подвязки с охраной, то ему разрешена такая вольность, как обращение к вышестоящему по рангу в свойственной зэку форме, то есть кликухе. Позже это в тексте пропишу, а пока объясняю здесь, чтобы ясно было. 5 - Обыкновенная. Здесь имеется в виду, что в тюрьмах строгого режима заключённых действительно заставляют под дулом автомата бродить по кругу. За неподчинение - светит изолятор и избиение в стиле "моргуша". Могруша - это весьма болючий удар в висок, скулу, редко телу, так, чтобы не осталось синяка. 6 - Перо - это заточка. В принципе, "перья" есть у, где-то, 90% заключённых. Постоянные разборки и страх за свою шкуру заставляют их иметь при себе. 7 - Осуждёнка - это камера, где держат уже осужденных лиц. Так сказать, промежуточное заключение между СИЗО и тюрьмой.