Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Старичка звали Отец, сейчас это из уважения к его сединам. Изначально у этого человека было другое прозвище, но со временем оно изменилось. Это нормально, не все всю жизнь живут под "ником" Слона(1). Мужчина в этой тюрьме находится на птичьих правах, так сказать. Отец сидит уже давно, точнее уже в хуй знает который раз. Когда-то он был пацаном, попался на простом воровстве, по глупости. Вот и загремел в места не столь отдалённые. Когда вышел, прошло много времени. Его никто не ждал. Кому нужен уголовник? А жить-то как-то надо. Вот и стал вновь воровать - единственное, что он умеет. Снова попался, снова сел. Отзвонил(2). Вышел. Снова украл, снова сел, снова вышел. Теперь же, когда его срок закончился уже давно, он и сам не помнит когда, но благодаря тому, что в тюрьме Отец провёл времени больше, чем на воле, тюрьма стала ему домом. Он уже не сможет прижиться в нормальном мире и типа нормальном обществе. Отец говорил о том, что для него мир и общество это здесь, а там, за забором, там иная вселенная, где всё совсем другое, непривычное, ненужное. Болтаясь по тюрьмам, он заработал авторитет. Не заоблачные выси, но и того что есть, ему хватает. Всегда ведь знают заключённые, кто к ним придёт и за что сидел. Он не вор в законе, но определённый статус у Отца был. И он им пользовался. Не во вред ни себе, ни другим зэкам. Просто чтобы жить. Да, здесь он не выживает, здесь он именно живёт. Сам. По доброй воле. Его никто не держит, Отец сам не хочет уходить. Хозяин милостиво позволил ему остаться, почти в каждой тюрьме есть такие заключённые. Многих даже вертухаи не пасут. А зачем? Странно, но понять можно. Со всеми познакомиться не вышло, да я и не спешил. Надо бы, конечно, но эти уголовные рожи весьма напрягают моё ещё не огрубевшее здешней жизнью нутро. Видно, что мужчины чалятся(3) здесь не за просто так, а по статье и статье серьёзной, причём совершенно обосновано. И только ёбаный Рыба не давал мне покоя, глядя на меня в упор, будто пытаясь дыру прожечь взглядом. От его масляных глазок становилось дурно, но я не казал вида, в душе сходя с ума от холодного липкого страха, который порой не давал нормально дышать. Отвечать на вопросы Отца было сложно. Постоянно приходилось говорить что-то обтекаемое, уходя от прямого ответа. Мне не хотелось говорить, что я не виноват в том, в чём меня осудили, потому что это по-любому выглядело бы как то, что я наматываю сопли на кулак, плачась сокамерникам в жилетку, рассказывая слезливую историю, что меня тупо подставили. Так же я не собирался брать на себя вину в том, чего я не совершал. А зачем? Врать я не собирался. Уж точно не здесь и не так. Цинка на меня всё ещё не пришла. И где она гуляет?(4) Разговаривать с Отцом вообще было трудно. Я всё время боялся, опасался, что ляпну что-то не то. Что скажу что-то неверное. Что меня просто банально неправильно поймут и спустят на меня эту суку Рыбу. Просто боялся. Нормальное такое чувство страха, обусловленное замкнутым пространством в компании почти диких животных-людей. Я не задавал вопросов, из хода разговора было ясно, что не время, не э-ти-ч-но, блин, я просто слушал и отвечал на вопросы сам. Отец оказался словоохтливой личностью, наверное, ему просто было одиноко и так же, как и мне, пусто внутри, вот он и повествовал мне о себе, видя во мне просто новое лицо, нового благодарного слушателя. Разговоры - это пожалуй один из лучших и интереснейших способов убить время, которого здесь слишком много. Ещё я обратил внимание на парня, или мужчину, я так и не понял сколько ему. На вид можно было дать как и двадцать, так и тридцать лет. Довольно неплохо сложен, но тощеват. Не скажу, что запуган, но он в своих несуразных, сто раз ремонтированных затасканных очках выглядел здесь нелепо. Парень сидел в углу, у металлического серого шкафа с проржавевшими углами и петлями, в котором зэки хранят личные вещи. Очкарик (не в обиду ему такое прозвище) обнимал свои ноги и немного дрожал. Мелко и редко, не вздрагивал, а будто трясся явно от холода. Ведь сидел он на полу, а там только бетон. Казалось, что он почти не дышит, но глаза такие добрые, с открытым светлым лицом. Казалось, что он сюда не вписывается, и мне до безумия, до выпотрошенных собственноручно своих же внутренностей хотелось спросить, кто он и за что сидит, но я просто не посмел. Я здесь никто. Камера не наша. И люди слишком чужие... Здесь абсолютно всё чужое. Хотя и кажется, что это "дом". Кажется, что я просто раздваиваюсь личностью, разрушаясь на части в этом добланном месте, где одна часть меня видит во всём угрозу и понимает, что здесь не забалуешь, а другая видит в этом месте порядок и покой. Довольно странные и слишком противоречивые эмоции нахлынули на меня. А ещё... Ещё я боялся закрывать глаза, потому что, даже моргая, я видел трупы. Труп вертухая в больничке, труп НИ ЧТО, избитого до полусмерти Угря. Это страшно, страшно видеть такие ужасы перед мысленным взором, ужасно, что они давят своим существом и не отпускают. Хотя, не они меня не отпускали, а я не отпускаю их. Я сам за них цепляюсь. Почему? Потому что не хочу оказаться на месте тех, кого уже с нами нет. Вот и всё. И я не жалею, что те, кто умер, являются трупами. Нет я их не знал, тут и говорить не о чем. Но всё равно страшно. Просто. Тупо. Страшно. От того, что это может произойти снова. С любым из нас. А главное - со мной. И только Жук - тот, кому бы я реально пожелал долгой мучительной смерти, потому что он сука. Просто сука. И всё. - Позвольте спросить? - Встрял в наш разговор Рыба, оскалившись, когда я размышлял над ответом, а Отец степенно ожидал от меня действий. Мразь, явно что-то задумал. Вон как косится на меня. Аж передёрнуло. Ожидать от такого можно что угодно. - Спросить? - Зашипел Отец, кажется, что его глаза налились сталью и в них блеснули кинжалы. Я лишь сжался от такого вида вроде обычного старичка. - Что? С МЕНЯ спросить? Ну предъяви, если сможешь... - прошипел Отец. Пиздец, это чё всё это значит? Рыба тут же побледнел, стал отчаянно хвать ртом воздух. - Отец... Я... Это... - ПРЕДЪЯВИ! - Резко сказал он. Краем глаза я заметил, как все зэки в камере подобрались, придвинулись ближе, будто только и ждали, что знака о нападении на шпану. Если честно, то я несколько растерялся, абсолютно не мог понять, что не так. - Я Вам, - уважительно начал пацан, - ничего не предъявляю... - забегал глазами по камере парень, будто ища того, кто поможет. Но все были категоричны. - Я просто хотел спр... ут... уточнить, - тут же исправился Рыба. - Мелочь... Тебе правила при поступлении разъяснили. А ты? - Грозно спросил Отец. - Ты меня оскорбил. Рыба тут же вскочил, желая доказать что-то словесно, но задвинул свой гонор поглубже, не желая новых проблем. Видимо вспомнил, что перебивать нельзя. - Будешь убирать камеру. Пока не дам отмашку. И сегодня ты на голодном пайке, - вынес вердикт Отец. - Ещё раз осмелишься, и будет тебе туго. Ага, типичное воспитание молодняка вида "урка безбашенный", подвида "шестёрка обыкновенный". И чего выпендривается? Всё равно ТАК авторитет не заработать, это даже мне - новичку - ясно, как день. Хотя, будь он безбашенным, ему бы дали кликуху Бес(5), или что-то вроде. Рыба лишь обречённо кивнул, принимая наказание, и все расслабились, занявшись своими делами. А я сидел в прострации и пытался понять, что происходит. Значит, "спрашивать" при разговоре нельзя, это обидное слово, проявление неуважения, если только действительно не собираешься с кого-то за что-то спросить, то есть устроить разбор полётов. Но вот в чём хрень, с Пастырем мы общались и общались отлично, при этом он мне не сказал, что спрашивать нельзя. Значит, можно только уточнять? Да, что, блять, всё это значит? Я не верю, что Пастырь хотел меня подставить. Хотя... Я здесь без году неделя и уже полностью доверяю человеку, которого и не знаю совсем. Тем более мы в таком месте обретаемся. Сука, до чего же я опрометчив и наивен. Самого на себя злость берёт. Вот же, а, чуть не лоханулся. Дверь камеры открылась. Принесли обед. Мы все неловко разместились за небольшим столом, и меня поразил тот факт, что все заключённые сидели тихо. Никто не толкался, не пихался локтями, не сетовал на тех, кто мешает нормальному, привычному приёму пищи. И не было строгости, не было неловкости, мы все были словно один единый организм, который нормально и весьма спокойно справлялся с неудобвствами. Очкарик пододвинул мне пайку(6), при этом неловко улыбнулся, будто стеснялся проявлять ко мне ничего не значащий знак внимания. Когда он протягивал хлеб Отцу, то на его лице не было такого смятения. Не скажу, что это странно, просто меня видят здесь впервые. И снова Рыба не спускал с меня глаз, словно жадно облизывал каждый сантиметр кожи глазами, ощупывал своими обмылками(7), словно что-то пытался во мне усмотреть. Его вулькалы(7) не были голодными или злыми, они были жестокими и жадными. Такое чувство, что в них плескалась зависть. Да, чему тут завидовать-то? Еда была отвратительной. Но я уже и к ней привык. Никакого вкуса. Отец махнул рукой, и Рыба притащил из шкафа соль. И ни слова сказано не было. Немного напрягала именно это - тишина. Мы не разговаривали с Пастырем за столом и раньше. Это дурной тон, но всё равно, было словно общение глазами. Здесь этот контакт был потерян. Противный чай встал в горле, пришлось его силой проталкивать в желудок, чтобы хоть как-то напитать организм влагой. После обеда Я, Жало, Рыба, Очкарик и ещё один индивид были выведены из камеры. Нас куда-то вели. - Скажи, - тихо прошипел за моей спиной Рыба, - тот, кто тебя оттрахал, был с тобой нежен? - Спросил он, от чего я вздрогнул. - Я, так, был бы груб! - Самодовольно произнёс он. - Ещё слово, и в карцер. ОБА! - Рыкнул дубина. Воцарилась тишина. Снова коридоры. Звуки шагов. Взгляды охраны в нашу сторону, тяжёлые и давящие. Очкарик странно смотрел на меня со смесью нежности и осторожности. Странный он. Разве в тюрьме есть такие? Хотя, я и сам здесь кажусь наивной бестолочью. Те, кто остались в камере - счастливчики, отдыхают после "сытного" обеда. Почему они там? Почему их не вывели как и нас? Так хочется уже всё знать, понимать, быть "в теме". Мне это всё, если честно, нафиг не надо, но просто необходимо для выживания. Вот и приходится учиться каждый день, будто вновь, впитывая в себя новую информацию. Весь мыслительный процесс крутился вокруг Пастыря. Нужно будет у него спро... уточнить, да, надо и мысленно привыкать к этому слову, а то влипну в невесть что. Уточнить, почему он мне не сказал об этом правиле. А скажет ли он правду? А хочу ли я её знать? - Рылом в стену! - Приказал вертухай, и мы, как по команде, заняли стойку. В этом коридоре было как-то мрачно, но всё равно светло. Мрачность была не реальной, а несколько затаённой, подсознательной, будто мною же надуманной. Пахло сыростью, свежестью, издалека доносились ароматы с пище-блока, и от них кружилась голова. Нет, есть не хотелось, было противно, запахи не были приятными и заманчивыми, они раздражали, такое чувство, что я лежу в больнице. Именно такие ассоциации у меня шли. Были ещё какие-то неизвестные ароматы. Лязг металла. Порыв ветра. Что? За дверью оказалась улица. Настоящая. В смысле без коридоров, боксов, решёток, а просто улица, просто пространство с видом на здания и асфальт под ногами. - Вперёд. Шаг в шаг, - скомандовали нам и мы пошли. Дышалось просто сногсшибательно. После задушенных помещений улица пьянила чистым кислородом, давила иллюзией свободы, резала пониманием, что это всё лишь краткий миг. Больно. Очень больно, как от колотой раны в боку живота, когда каждый вдох похож на глоток серной кислоты, разъедающей своим составом тело, наживую. Но над этим можно пострадать и позже, сейчас хотелось наслаждаться ясным днём. Как же это прекрасно. Мы просто шли вперёд, недалеко стояла церквушка, или как это называется здесь? По крайней мере с куполами и крестами на шпилях. Купола чистейшего белого цвета и стены охряно-красного - безумное, дикое и такое прекрасное сочетание. Строение было интересным, потянуло туда зайти. Ведь можно? Нет, не помолиться, а просто... А я и сам не знаю зачем, но чувствую, что надо. И бах, миг счастья умер, оставив после себя дымку призрачного умиротворения. Нас завели в противоположное здание из грязного облезлого старого кирпича. Такое чувство, что плюнь на стену - от неё отвалится офигенный кусок. Бррр, лишь бы эта конструкция не развалилась, пока мы внутри. Света и тут было много. Слишком. Он слепил глаза, заставляя тело инстинктивно жмуриться, пряча зрачки за пологом ресниц. Было неуютно и странно, и нашей процессии приходилось идти на ощупь. Видимо - дополнительная функция защиты, стоит кому-то из нас дать дёру, результат ясен - далеко не убежим, банально не увидим куда. Ну, а в слепую вряд ли кто догадается бежать. Интересно, а многие зэки думают о побеге? Зелёная лестница. Путь вверх, спотыкаясь почти на каждой ступеньке. Тонны мата про себя, по кругу, в виде всего словарного запаса целиком. Нас провели по странному коридору, в котором воняло химическими веществами отделочных работ. Кругом лежали какие-то разномастные инструменты, и было много охраны. Понятно, чтобы заключённые не кидались, как на блюстителей порядка, так и друг на друга, вооружившись отвёртками, молотками, ножовками, мастерками. И что мы здесь забыли? - Заключённый номер 534617 и номер 2822569 сюда, - указал толстый мудак с прыщавой рожей на открытую дверь. Мы с Очкариком прошли в помещение, и я застыл. Да тут разруха. Правда, весьма миленько. Серый цвет стен делился на два неровных тона: старый - грязный, замызганный, и новый - яркий, насыщенный. На полу целлофан, валики в углу, прибамбасы для покраски, ведёрки, лотки, стремянка - древняя, как говно мамонта. - Ну что, давай за работу? - Спросил Очкарик, усмехнувшись, и стал влезать в комбез, лежащий на подоконнике. Форма рабочего была ему слишком велика, зато в неё можно было влезть не переодеваясь, прямо поверх робы, и очень замызгана каплями серо-белого-в-красную-крапинку цвета. Белый был явно побелкой. - Ты здесь не в первый раз? - Уточнил я, глядя на парня. - Нет. Это отработки на благо общества, - усмехнулся Очкарик. - Лучше это, чем то, что делают другие. Что там делают другие, я уточнять не стал. И так не по себе, только от одной обречённости, появившейся в его глазах на этих словах. Ему что, их жаль? Серьёзно? Видимо, я тут не один такой наивный. - А как тебя зовут? - Спросил я и тоже стал натягивать на себя форму. - Ласточка, - отозвался парень. - Чё? - Я аж челюсть потерял в мусоре на полу, при этом шея мерзко хрустнула, когда я резко вздёрнул голову вверх. А перед глазами мухи. Радужные. Яркие. Светятся. И никак не хотят отвалить. Хорошо, что не жужжат, а то совсем печально было бы. - Хахаха! Тебя так легко сбить с толку. Я не удержался. Не держи на меня зла, - отсмеявшись сказал он. - Я - Баклан. - И что это значит? - Не унимался я в расспросах, пытаясь справиться с молнией на огромном комбезе. Блять, да он на дядю Сарая шит. Точно. - Это значит, что я загремел по хулиганке, - просто ответил Очкарик. Как-то Очкариком его про себя называть мне стало привычным. - И ты за хулиганку ЗДЕСЬ? - Моему удивлению не было предела. - Ну там... обстоятельства... - как-то кисло отозвался Баклан. - Бери валик, давай красить, а то пасут, скоты, - тут же повеселел парень. А я обернулся и заметил, что тот прыщавый хмырь смотрит на нас по-недоброму. Я взялся за валик, макнул поролон в краску и нанёс пробный мазок на стену. Отличная работа, не скажу, что люблю заниматься чем-то таким, но подобные движения можно совершать машинально, а значит, будет время кое-что обдумать. Раз, два я прошёлся по стене, оставляя на ней след своего вмешательства. Странный, какой-то лёгкий, почти ненавязчивый, но остро ощутимый взгляд скользил по мне, отдаваясь мурашками в теле. Боковым зрением я заметил, что Баклан косится на меня, рассматривает. - Баклан, что не так? - Спросил я, поворачиваясь резко и ловя испуганный взгляд парня. Будто поймал его за чем-то непристойным. Господи, он покраснел, этот очкарик ещё и смущаться умеет. Офигеть, блин! - Т-ты о чём? - Запнулся он языком. - Почему ты на меня так смотришь? И Рыба меня слишком уж сильно рассматривал. На мне узоров нет и красотой я не блещу. Смешок с его стороны. - У тебя... у тебя засосы на шее. Яркие. "Лёша, сука, пометил", - зло подумал я, но в слух ничего не сказал. - Тебе... - замялся парень, - ...ну, нормально... что ты спишь с ним? - Спросил наконец-то очкастый. Я лишь фыркнул и отвернулся к стене. Не хочу я отвечать на такого рода вопросы. Да и зачем? Плакаться я ему не собираюсь, жаловаться - тоже, да и помощи просить не стану. И вообще - не его это дело. Краска ложилась на стену ровным слоем, но меня гнела тишина. Хотелось поговорить. Но я не знал о чём. И наверное, так бы и молчал, как услышал за спиной: - Баклан, вали отсюда. Валик грохнулся на пол с противным "шмяк". Тело резко развернулось на сто восемьдесят градусов. Блять! - Ты здесь что забыл? - Удивился я, глядя на Лёшу, подпирающего косяк. - Пришёл проведать свою Мурку(8), - отозвался он, хищно сверкнув глазами. ______________________________________________________________ От Автора: Вот и новая главка. Как и обещала! :) 1 - Слон - довольно распространённое прозвище в тюрьме, на зоне и т.д. Давно оно означало -"Соловецкие лагеря особого назначения" - еще при Сталине. А теперь — «Смерть легавым от ножа». В общем-то то же самое, что в обычной жизни сделать что-то эдакое и после чего самому себе сказать: "Теперь доказывай всем, что ты не лось"! Думаю, формулировка ясна. Чтобы прописать её подробно - получится почти глава. Так что, если всё же не ясно, спрашивайте. 2 - Отзвонить - отсидеть срок до конца. УДО в "отзвонить" не входит, ибо по сроку заключения не вписывается в ранг "от звонка до звонка", вынесенного приговором судьи. 3 - Сидят. 4 - По поводу цинки. Из текста ясно, что про каких-то зэков узнают сразу, про других - лишь время спустя. Всё это зависит от тяжести совершённого преступления и статуса в уголовном мире будущего/нынешнего заключённого. 5 - Бесами называют неуправляемых, неконтролируемых, но уважаемых людей. Хотя, не совсем уважаемых, но не из низшей касты. Так, середнячок. 6 - Обычно пайкой зовётся баланда - каша, там, суп, чай, целиком весь набор еды. Но именно здесь имеется в виду порция хлеба, так как во многих тюрьмах именно хлеб называют пайкой. Причём часто бывает так, что пайку (хлеб) выдают утром, и на весь день, соответственно пайкой считается суточная норма хлеба на одного зэка.