Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Утренняя побудка - как гвоздь в мозг. Жесть, и это нежно сказано. Кир - вещь классная, но одно (но!) здесь не подразумевается - нет возможности - опохмелиться. Жаль. Голова гудит, во рту - помойка, пардон, сухая выжженная помойка, и нифига не выспался. Вопреки тому, что засыпал я на пальме, проснулся я на полу. Отстой, но рядом спал колобок и нагло храпел в ухо. Не романтично, чё-то. Хотя, было приятно, ведь от Руби шло тепло, которое на бетонном полу было манной небесной. Его рисунки лежали рядом. Только не говорите, что он рисует и во сне. Хотя, тут я приметил рядом с распотрошённым на листы альбомом огарок свечи. Рисунок рассвета в горах особенно зацепил мой взгляд, так точно и чётко прорисованы линии, свет и тень душевно, да, душевно передают настроение рисунка, весь эскиз, словно дикий всплеск торжества. Такое чувство, что я сам там, в горах, дышу рассветом. - Ммм... - беспощадная боль рушит картину волшебства, разбивая её в осколки и швыряя моё корчащееся в агонии - "утро добрым не бывает" - тело назад, в опостылевшую реальность. Завтрак был шумный, хотя точно понять, что к чему, не представлялось возможным. И хоть все молчали, но вёслами(1) гремели основательно, двигали тарелками с жутким скрежетом и громко чавкали, будто в этих жестах обычного ребячества выражая свою злость. Или это просто я с бодунища так чувствителен к звукам? Казалось, завтрак кончился, так и не начавшись. Вертухаи забрали нас на отработки. В том же составе. Руби тоже куда-то увели, но у нас его так никто и не срисовал. Сегодня я красил ту же камеру и ту же стену. Запах краски раздражающе царапал ноздри, становясь комом в лёгких и липкой тошнотой колыхаясь в желудке. То и дело во рту сильно выделялась слюна, в эти моменты я мечтал только об одном - пообниматься с унитазом, которого здесь не было. Комбез навевал не самые приятные воспоминания о вчерашних событиях, хоть и секундно тогда было приятно, но сейчас я отчаянно жалел, что так просто сдался соблазну. Чёртов Жук подкупал своей посредственностью и, как бы странно это не казалось, но ненавязчивым вниманием. Чёрт, мозги скисли в этой клетке, мне бы проветриться, желательно до клуба, подышать парами табака и умопомрачительным запахом духов под разрывной бит электроники похуй какого клуба. Вот о духах я вспомнил зря, тошно. А сигареты, без них с похмелья ломало, поэтому я очень часто курил. Надо завязывать, а то я так лёгкие скоро выплюну, тёмной склизкой массой омертвевших клеток. От каждого шороха со стороны двери было боязно, и я вздрагивал, как застремавшийся задрот, пугаясь того, что в любую минуту, секунду, может распахнуться чёртова железка, и в камеру вплывёт желающий утех Жук. Я боялся того, что тот вновь позволит себе вольность. Очень боялся, что не смогу быть мужчиной и вновь проявлю бабский характер, подставляясь под простейшие ласки. Тюрьма - это не только мир лишений, но и мир комплексов, мир, в котором за стеной была бы грань. Очень боялся. Но зря. Лёша так и не пришёл, чему я был рад, и только вертухай, которого я про себя окрестил Шпала - тощий, тонкий, прилизанный - передал мне две пачки сигарет от Жука. Таких вертухаев, которые работают за вознаграждение на заключённых зовут Ноги. Они скользкие и изворотливые личности, обычно это люди с подленькой душой, которых по понятиям(2) не принимают ни свои же - охранники, ни заключённые, но пользуются все, потому что продажность их души подкупает мыслью: "а почему бы и не попользоваться?". По тому, как Шпала озирался по сторонам, можно было понять, что либо он боится кого-то из зэков, что в принципе невозможно, либо, что вероятнее, своих же. Значит, Шпала крысоватая личность, поэтому стоит держаться от него на расстоянии. Сигареты приятно грели карманы, а губы сами по себе растягивались в подобие улыбки. Херово: кажется, я впадаю в зависимость от внимания Жука, столь щедро направленного на меня. Плохо это, очень плохо, но, чёрт, так приятно. Сигареты здесь не просто никотиновые трубочки, которые в обычном мире успокаивают нервы и убивают время, здесь - это универсальная валюта. Причём от ценовой политики оторопь берёт. За десять сигарет можно достать дозу любой наркоты, за одну-четыре можно найти киллера для другого зэка, и так далее. Ужас. Душ не принёс ровно никакого удовольствия. Я просто маньячно оттирал кожу от трудовых нечистот, самое кайфовое - это смыть запах пота, его здесь слишком много. Отвратительно. Видел двоих зэков из тех, что меня в начале пытались типа изнасиловать. Они лишь прошли мимо, медленно, будто красуясь, цокнув в мою сторону языком, и скрылись за дверью. Сказать, что я испытал страх - соврать. И это тоже говорит о моей грёбаной зависимости от Жука, теперь я начал чувствовать себя в безопасности, зная, что он присматривает за мной. Пиздец глупо, но ничего не могу с собой поделать. Я просто чувствую, что всё хорошо, что меня никто не тронет, если сам не нарвусь, ощущаю странное чувство покоя. Нахуй мне это! Надо держать ухо востро, но организм не заставить, я уже автоматически полагаюсь на другого человека. Человека, который разрушил меня, растоптал, унизил, лишил гордости и заставил огрубеть. Боже, мне бы трепанацию черепа. Вот точно не помешает. После душа меня повели иными коридорами, в этих не было холода и отчуждённости, но было что-то зловещее и колкое. Стена, как стена, дверь, как дверь. Открыли, и вертухай с копной рыжих волос под кепкой пробасил прокуренным голосом: - Заключённый номер 534617, к вам пришли. Ваш адвокат. Время встречи не ограничено, но в пределах разумного. Я зашёл в просторную камеру с высоким потолком, стены не крашены, и только местами сыплется или является отполированным до стеклянной глади красный кирпич. Тёмно-красный, почти бурый. Меня от его вида передёрнуло, потому что автоматически пошла ассоциация с запёкшейся кровью. Стол намертво прикручен к полу, металлический, блестящий, в царапинах. Я заметил несколько огоньков, мигающих в углах, ясно, встреча под запись камер, но звук не пишут. Запрещено. За столом две лавки, на железном основании, обитые досками сверху. Замечательно, Хозяин беспокоится об удобстве? Странно заметить подобное. На одной лавке по левую сторону от меня сидел уставший от жизни мой адвокат, по правую сторону сел я. Адвокат? Ну вот, уже и здесь надо мной имеют власть тюремные привычки. Я не видел в нём человека, личность, не видел за мишурой костюма и общим видом черт лица, живые глаза, душу - то, что делает его живым, а не куклой. Я видел существо, у которого есть прозвище, заработанное им исходя из его заслуг перед обществом и его увлечений - адвокат. И всё. Ладно, пусть так. Не хочу заморачиваться о глупостях. Хотя задуматься над этим идиотизмом на досуге стоит. Разговор был долгим, местами на повышенных тонах. Мы много курили и горячо обсуждали факты моего дела. Было много предложений по поводу моей апелляции, но не в том ключе, в котором я рассчитывал. Хотелось поскорее покинуть эти мрачные жуткие стены и уже оказаться дома. Адвокат советовал не торопиться и дать больше времени для сбора данных. Конечно, я понимаю, что он хотел, как лучше, но мне опостылело ждать, когда же я смогу быть чист перед законом и уже обрету свою законную свободу. Всё было не так, как хотелось, совсем не так. Россия, блять, страна бюрократов, слишком много нужно было собрать документов и подтверждений к ним, нужны были действительно серьёзные основания, чтобы делу дали новый ход. Голова раскалывалась и разрывалась от обилия ненужной информации. Мне казалось, что всё это пустое. В какой-то момент мне вообще стало плохо от мысли о том, что я здесь застрял навсегда. Нет, я выйду отсюда, конечно, даже если отсижу весь срок, но это слишком долго. Это лучшие годы жизни, потерянные в таком месте, которое может меня изменить до неузнаваемости. Это то место, в котором нет права на ошибку, а я очень боюсь оступиться. Трудно жить, выживать, просто дышать, чётко осознавая, что ходишь по краю. Краю не пропасти без дна, а ямы, в которой на дне воткнуты в землю колья, обильно смазанные ядом. А мир, простой мир с обычными проблемами, привычными устоями, друзьями и семьёй, вот он, только руку протяни, сделай шаг в сторону и... И мне ещё ждать и ждать, и ждать этого самого права на этот единственный шаг, который меня отделяет от нормальности бытия. В конце концов, мы условились, что надо ещё немного времени подождать, чтобы в конечном итоге добиться нужного результата. С великой и сокрушающей болью далось мне это решение, но Адвокат - не идиот, он своё дело знает, а значит придётся подчиниться его воле, а значит - надо набраться терпения. А значит... Значит я снова буду здесь находиться в подвешенном состоянии. Надо бы родным маляву чиркануть(3), но, если честно, то не хочется. Что я им напишу? У меня здесь ничего особого не происходит, ну, не про Лёшу же писать? Это их выбьет из колеи. И не про убийства, это тоже как-то... не то, чем хотелось бы поделиться. Читать от них ответ, где всё пропитано жалостью и нервозностью? Опять же - я не хочу. Зачем? Только душу себе травить, зная, что каждое слово написано с осторожностью, дабы не травмировать меня. Блять, я не ребёнок, их забота приятна, но не так. Это ущемляет. Дорога в камеру оказалась для меня слишком тяжёлой. Было больно идти по привычным коридорам, слыша привычные звуки. Я всем своим существом стремился прочь отсюда. Я словно груз камней и железа нёс на себе, словно ноги были по бедро в воде, ледяной и мутной. Словно муть, в голове плавали мысли, разрозненными осколками причиняя боль внутри. Шёл так, словно в грозу, сквозь поперечный ветер, преодолевая препятствия и шаг за шагом продвигаясь вперёд, в неизвестность, и чем дальше, тем сложнее. Зайдя в камеру, я забился на пальму, остальные о чём-то говорили, почти все, но я не вникал в суть. Просто не до них было. Ко мне не лезут - уже хорошо, странно, но здесь идеально соблюдается понятие личного пространства. Руки сами потянулись к сигаретам, без никотина вынести осознание того, что я здесь, похоже, надолго - не представлялось возможным чисто физически, тело требовало что-то, на что можно было бы отвлечься. Сакраментальные мысли заполонили мою голову, разрывая разум в ошмётки, мне не понравилось, как рвано и дёргано отвечал на мои вопросы Адвокат. Или он мне что-то недоговаривает, или в этом месте у меня развилась патологическая паранойя. И тут мне жутко захотелось провыть дурным голосом: - Эта жизнь не для белых, Эта жизнь не для черных, нет Эта жизнь без надежды на просвет! У подруги моей тоже собственный ад, Но там нет ничего: ни чертей, ни огня Только страх темноты... Я вчера видел крыс - завтра грянет чума И пойдет пировать, поджигая дома Всем раздаст по кресту И на Страшный Суд отправит строем А сегодня все пьют, чтоб не выть на Луну Пир во время чумы, кто есть кто, не пойму Я бегу чтобы жить, А вокруг ликует паранойя. Да, именно так я себя сейчас и чувствую. Снова взгрустнулось. Я не должен здесь быть. Интересно, а сколько здесь таких же? Интересно, сколькие жалеют о том, что они здесь? Интересно? Вру! Похуй мне на них. Мне есть дело только до себя. Вот же, а. Раньше я не был таким тщедушным, мелочным и эгоистичным, а теперь я сам от себя в ужасе. Дверь камеры открылась как-то неожиданно. Вертухай осмотрел нас пресным взглядом с ломтиком презрения и гаркнул: - Заключённый номер 2618334. С вещами на выход! Как ни странно, но им оказался колобок. Руби тяжко встал и, протянув Отцу альбом с рисунками, тихо произнёс: - Спасибо, Отец... Я впервые услышал его голос - кроме вокального исполнения, тогда он всё же ноты тянул, да и я подшофе был - он был тёплым и добродушным, и явно, что таким он был только по отношению именно к Отцу. Зэк молча взял вещи и быстро выкатился в коридор. Дверь захлопнулась, отделяя нас от него, и наступила тишина. Почему-то внутри гулко ухало сердце, будто страх душил. Но ведь я не боялся, просто как-то неожиданно это было. Блять, слишком много неуверенных "что-то", "как-то", "почему-то" в последнее время появилось в моём мысленном лексиконе. Надо избавляться. - Отец, мне бы уточнить... - начал я, рассматривая дверь камеры. - Слушаю, - отозвался он снизу. - Почему Руби увели? Раз с вещами, значит, он не вернётся? Непривычно было спр..уточнять интересующие меня вещи не у Пастыря. И это меня гложило, внутри было странное чувство вины, будто, задавая вопросы не ему, я его предавал. Блять, заебала вся эта рутина. - Да, не вернётся. Руби был у нас временно. Он вор, и его перевели в камеры к заключённым с тем же составом преступления, - спокойно поведал мне Отец. - Строгая иерархия, - уже тише добавил Пастырь, и я был ему безумно благодарен за эти слова. Надо же, как быстро я привык к общению с ним. А теперь, пребывая в этой камере, у меня нет возможности общаться с этим человеком, нет, не зэком, именно человеком, нормально. Жаль. Следя за тем, как Руби покидает камеру, я заметил, КАК дёрнулся Рыба. Он действительно был похож на рыбу, сидел и хватал ртом воздух. А когда дверь закрылась, парень глубоко выдохнул, будто радуясь, что колобка больше нет с нами в камере. Сейчас же я вижу, как Рыба пристально рассматривает дверь, будто со страхом ждёт того, что Руби вернётся. Да что с этим парнем такое? Руби же не серийный убийца-маньяк-потрошитель, не псих и не насильник. Тогда почему у говнистого парня с гонором с небоскрёб и острым языком-скальпелем такое отношение к обычному вору? Безумно интересно. Вопрос: и как это выяснить? Хм... Идеи есть, воплотить бы только. Любопытство - порок!(4) А любопытной Варваре... Да, только я не баба, а это тюрьма, а не базар. Так что - всё прокатит. Да, главное - быть уверенным в себе. Но почему тогда силы предают?