Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Как бы то ни было, но волнение за Маришку плескалось внутри, как ненормальное. Ну, не тот она человек, чтобы взять и вот так вот пропасть, не сказав никому ни слова. Осталась последняя надежда на попытку прояснить ситуацию прямо сейчас. Окидываю смеющихся друзей взглядом и крикнув: - Я скоро. Убегаю к лестнице. Сейчас почти два, значит он будет на последнем этаже, отлично. Вверх по лестнице, не замечая ступенек, быстрый шаг по полу, поворот, ещё один и вот они - стая. Его стая. Ну, я их так называю про себя, потому что именно такое впечатление эта компания и производит. Всегда вместе, всегда сплочённые, они дышат будто в унисон, словно друг другом. Пятеро парней - четверо всегда одеты в один цвет, не сплошным полотном, но близко к этому, и пятый - Алексей - всегда в чёрном или белом. Блин, как это вычурно и пафосно, напоминает игру в "Мафию", не ту, что показывают по МТВ, а ту, где детки тешат своё самолюбие, стараясь быть взрослыми. Но именно этой стае это идёт, тут ничего не скажешь, умные, красивые и если и делают ошибку, то признают её, и тут же исправляют. Неслыханная блажь для современной молодёжи. - Народ, привет, - подлетаю я к парням, часто дыша. - Здоров. Как оно? - Улыбаются Кирилл и Саша. Оба светловолосые, но у Саши причёска ёжик, а у Кирилла - гранж.(1) С бледно-синим колором. Оба в серых футболках с абстрактными рисунками на груди. У Кирилла синие брюки, у Саши бежевые джинари. - Привет, - Миша и Стас. Миша черноволосый с причёской с выбритыми висками(2) и тату на плече в виде весьма оригинального черепа, который отлично видно, ибо он сегодня красуется в белой майке и серых штанах милитари. Стас, ну, Стас - пудель. У него даже бородка вилась, когда он пытался её отрастить. Рыжий, конопатый и безумно добрый по своей натуре. Он был в сером пиджаке, белой футболке и... в бермудах хаки(3). - Что случилось? - Ну, да, Лёха, сразу к делу, не любит все эти скучные и однотипные уси-пуси-привет-как-дела. Человек дела. Белые кроссы, белые штаны, белая кофта и белое полупальто из очень лёгкой ткани, с очками в белой оправе(4). - Эм, Лёш, ты не знаешь, что с Маришкой? - Спросил я, склонив голову на бок. Дурацкая привычка, но многим она кажется милой. - А что с ней? - Спросил парень, хмыкнув. Его лицо, как было каменной маской, так и осталось. Этим он меня всегда пугал, но Лёха - парень он хороший. Я даже одно время хотел затесаться в их компанию, но быстро понял, что мне это не светит. Они не просто стая, они семья, где Алексей для остальных заботливая мамочка. Парень редко улыбается и редко не выглядит надменным, но он справедлив и за ним идут. За полгода я уже привык к его заскокам, у каждого своя линия поведения. - Она не отвечает на звонки, смс-ки, мэйлы, как в воду канула. Переживаю, - игриво надулся я, хотя внутри всё переворачивалось от переживания за девушку. А этот стоит, как истукан и не говорит не слова. Гррр. - У неё... - Лёша замялся, на дне его глаз черти оскалились клыками острой белизны, - на это есть причины, - благосклонно ответил он. Блин, он меня только больше запутал. - Ты не в курсе, она на вписке сегодня будет? - Уточнил я. Блин, время поджимает, сейчас страшная дисциплина с неуравновешенным преподом, а Алексей, как всегда, разговаривает так, будто у него вечность в запасе. Ну, у него-то может и есть, а у меня нет. Хочется его поторопить, но не стану, он всегда такой и этого не изменить, величественность, бля, его кредо. Зато люди перед ним ропочут, а я просто дёргаюсь в нетерпении. Я ещё кофе хотел захватить в буфете, но явно не успею. Жаль. Мозг уже плавится, нужен кофеин. - Не переживай, - встрял в разговор Стас и дружески похлопал меня по плечу. Брр, от его взгляда захотелось сдохнуть. А когда его рука опустилась на моё плечо, трепля, я вообще вздрогнул. Как мне надоел этот фарс. Так хочется всё рассказать Лёше, но не могу. Обещал же. Я... Я просто устал. - Точно? - На кой я это спросил? Время! - Точно! Видимо ТВОЯ, - выделил слово интонацией Стас, - девушка готовит тебе очередной сюрприз, - елейно закончил он и я снова вздрогнул. Это же Стас. Маришка, гррр. Все знают, как она помешана на всяких приколах и все ей в этом потрафляют. Лёша её оберегает, как бешеный, и сколько я не пытался узнать у них обоих причину их связи, так и не смог и слова вытянуть. - Всё путём, - мягко добавил Лёша, - я за тобой заеду и подброшу до вечеринки. Лёха - мировой человек, он всегда не прочь помочь. "Своим", но это самое "свои" имеет очень узкие рамки. Я-то в них вписываюсь, а вот остальным приходится за блаж платить. И дело не в деньгах. - О, спасиб, друг! - Улыбнулся я. - Окей, тогда в девять? - Уточнил он, изящно приподымая бровь. - Угу! И я отправился на свою пару, сетуя, что кофе мне ещё долго не светит. Хотя... Забил на неадекватного препода и такой же предмет и отправился за чёрным кофеином, горячим и сладким под пару тяг никотина. Это маленькая, но слабость для меня. Редко себе такое позволяю. Девять, конечно поздновато - все уже будут в умат, хотя, какая разница, я там не задержусь. Только найду Маришку и... И как обычно, обниму, поцелую, затискаю. В дверь постучали ровно в девять. Всё крыло уже пустовало, ибо новенький на свою пати, казалось, решил собрать ВСЁ общежитие целиком. А что? Простой и лёгкий способ стать любимым и обожаемым толпой - просто "прикормить" и ву-а-ля, тебя обожают! Открывая дверь, я безумно улыбался - я всегда на позитиве, - но резкая боль в носу и кровь, хлынувшая алым под аккомпанемент хруста перегородки дыхательного аппарата, шум крови в голове и яркие звёздочки перед глазами, стёрли мою радость на раз. - Ты, - выплюнул Лёша небрежно, - это всё ТЫ виноват. Он в чёрном, словно палач. - Чт... Вопрос застрял в горле под градом колющих ударов кулаков и ног. Лёша остервенело бил меня, пинал, таскал за волосы, брызжа слюной и что-то неразборчиво рыча, а я только и мог, что скулить, потеряв ориентацию в пространстве и происходящем. Словно нырнул в темноте, а как вынырнуть не знаю, сбившись с понятия верх-низ, отчаянно барахтаюсь в алебастровой пустоте, заполненной холодом и ожесточённостью. Ни одна попытка дать отпор и банально защититься не увенчалась успехом. Лёша тут же грубо и весьма ощутимо для тела пресекал все мои потуги, вновь и вновь окуная в боль, словно макая связанного меня вниз головой в чан с соляной кислотой, которая мгновенно плавила кожу, проникая, казалось бы, в саму сердцевину каждой косточки организма. Лёша был не зол, и даже не в ярости, это было нечто переходящее все рамки сознательного и подходящего под словесное определение. Его тело, словно кусок льда и металла, сильное с душком вечной мерзлоты далёкого полюса, гнуло меня, ломая психически, оставляя на теле жуткие следы деяний. Он кричал, кричал, кричал, почти не прекращая, что я виноват. Виноват. Кричал, пока в горле не стало першить, но он всё равно упорно продолжал, сопя и давя из себя одно единственное обвинение. А я даже спросить не мог, что он имеет в виду. После очередного удара Лёши по моему лицу, я так прикусил язык, что тот распух, не позволяя произносить слова, лишь звуки. Видимо попал по нерву, а может просто сильно прокусил. Господи, да в чём я могу быть перед ним виноват? Да, ещё и настолько? Мысли путались, их топило отчаяние и солёный вкус меди во рту от в кашу разбитых губ. В ушах гудело и пищало, словно противный визг клаксона по барабанным перепонкам до отвращения в душе. Перед глазами серая муть, окрашивающаяся в бордо. И я ненавидел, отчаянно до умопомрачения, каждую грёбаную клеточку своего организма за то, что так слаб, за то, что мне так больно, что не могу протестовать, отстаивая своё право на жизнь. Абстрагироваться тоже не выходило и я пропускал через себя весь спектр ломящей пытки. Я уже не понимал, где пол, где потолок, словно вися в пространстве. Властная вспышка боли вернула мне ясность. В живот врезалась линия стола, она оказалась неожиданно острой и слишком твёрдой, выбивая из меня возглас боли, вышибая воздух из лёгких, выдавливая потоки из давно опухших глаз. Горло саднило и скребло, но я всё равно пытался кричать. Вот только горло меня предало. В нём сильно свербило, словно я наглотался острых камней, поэтому я изо всех сил старался не кашлять, рискуя выплюнуть не только содержимое желудка, но и органы моего измученного тела. Слёзы душили. В груди клокотало. Боль была наэлетризованной словно тысячи мегавольт. Лёша с силой вдавил мою голову в столешницу щекой, ожигая кожу о гладь стола, вминая меня в дерево так, будто череп ладонью пытался размозжить. Агония. Кажется в шее хрустнуло, не больно, но сила звука испугала. Вздрогнул, мечась. Штаны слетели с таза, словно их волною смыло, и холод ожёг нагую кожу ягодиц и бёдер. Мурашки прошлись по нижней части тела, заставляя меня всем существом дрожать. Я уже просто скулил, захлёбываясь слезами, соплями и приторной солёностью. Они душили, травили, терзали рецепторы. Спина ныла, а пальцы рук бесполезно скребли гладь стола. Пытался оттолкнуться руками от столешницы, пытался стряхнуть с себя чужой вес, но опаляющая боль от новых и новых ударов по хребту выбивала почву из-под ног, расцветая яркими пятнами в глазах и новым удушьем в горле. Попытки пнуть Лёшу и извернуться из хватки не привели ни к чему хорошему. А сердце дрожало в груди, оно заходилось бешеным битом, рискуя захлебнуться едким адреналином. Страх, дикий, животный страх почти травмировал сознание. Пинок по одной и тут же по второй голени. На автомате расставил ноги, уходя от касаний, взвыв белугой. Паника травила. Пальцы сжались в обременительном захвате на затылке, дёргая мою голову назад. Снова хруст, как щелчок, как выстрел огнестрела во тьме сознания, наполненного отчаянием. Пальцы запутались в волосах и были до странного нежными. Мурашки от головы хлынули вниз по спине, врезаясь в копчик, щекоча жаром. Непривычно. Не хочу так. Дико. Слишком... ненормально. Обкусанные губы содрало в кровь грубой тканью с едким запахом парфюма. Галстук, догадался я. Боль вспорола затылок на месте, где узел завязанный полосками чёрного атласа вгрызся жёсткостью в плоть. Трепыхнулся. Бесполезно. Он вжимал меня пахом в стол. - Сука! - Прошипел Лёша, проникая в меня пальцами. Резь. Мычание. Забился на столе птицей со сломанными крыльями. Удар кулака по почке справа. Взвыл от жгучей боли. В глазах всё расплылось, теряя фокус. Силы покинули тело, вытекая струйками алого из меня на пару с мычанием, оставляя тело грудой сломанного мусора на поверхности стола. И снова резь, и снова крик, снова клокотание и отторжение организмом ощущений, словно кожу заживо сдирают. И тело беснуется под чавкающие хлюпы сзади. Это уже не пальцы, это он сам. По ногам текло, и сильно, щекоча кожу горячей влагой, высыхающей в момент. Запах крови неистовствовал внутри. Запах моей крови. Он меня порвал... - Ты. Сам. Виноват! - Почти выл на ухо Лёша. Голос. В его голосе не было наслаждения, только безвыходность и скверна. Да что происходит-то? За что?! Нежные касания холодных пальцев к внутренней стороне бедра. Напрягает. Пугает. Дёргаюсь. Во рту ткань. При каждом куцем глотке воздуха язык наталкивается на неприятное, чужеродное, противное. Мотаю головой. - Тише... - голос чужой и знакомый одновременно. Настораживает. Неправильно. Не так. Нет! И снова боль. Слух раздражает пыхтение, а я уже не сопротивляюсь. Я просто раздавлен Лёшей, расплющен потерянностью в происходящем, придавлен болью к столу. Во мне есть жажда жить, есть желание бороться за себя, мой дух ещё хочет вырваться из его мёртвой хватки, но силы тела не равны. Мой организм истощён почти до нуля, и сейчас сознание балансирует на грани ушло-на-хуй-в-бессознанку, но я противостою сам себе, стараясь сохранить себя в реальности. Ноги дрожат и жилы тянет, словно выдёргивая их из тела. Штучно. С особой жестокостью. Остро, горько, тошно. Желудок крутит и ведёт, от чего я до скрежета возможно выбитых зубов хочу проблеваться, но изо рта только слюни текут, поднимаясь вверх горькой желчью по пищеводу, смешиваясь с другими жидкостями под языком и пропитывая собой ткань кляпа. Рука касается члена у корня, сжимая и дрожа. Вздрагиваю. Боль. Ненависть. Скулю. Мечусь в забытье, а рука наращивает темп. Зачем? Не хочу. И дыхание, тяжелое, противное, чужое, резкое, частое. - Ты виноват, уёбок! - Стонет Лёша, кажется плача. Пальцем. По кругу. По головке. Простреливает наслаждением. Боль. Резкая. Сильная. Топящая. Вены заходятся током крови. Резко сажусь. Перед глазами волны расплывчатого, всё слито в единое пятно, моргаю, понимаю, что трудно дышать. А сердце икает, стараясь возобновить стабильный ритм. Толчок в грудь. Грохаюсь на спину со звоном в голове от резкой встречи затылка с подобием подушки, придавленный посторонним телом. Холод металла у горла. Остро. Больно. Царапина. - Не рыпайся, - рокочущий приказ-шипение и пальцы остервенело сжимают член, от чего боль расцветает новыми кругами в глазах. Темно. Не рассмотреть. Не понять. Да, блять, что происходит? Мотаю головой, сам себе нанося лёгкий, но вред остротой предмета. Пытаюсь прогнать сонную муть. Рывок сознания и я улавливаю, что из одного кошмара я прыгнул в другой. - Ммм... - только и могу ответить я, силясь сказать хоть что-то, но ткань комком во рту мешает звукам проникать в пространство яви. Ужас и паника бьются за право обладания моим телом. Жёсткая рука с грубой кожей разом схватывает мои запястья, прижимая дрожащие со сна руки над головой, вторая скользит к анусу, касаясь сжатых страхом мышц. Глаза плавно привыкают ко мраку ночи, проясняя картинки перед взором. Всё происходит слишком быстро. Не успеваю осознать, понять, сопоставить с действительностью. Баклан? Он нависает надо мной, скаля свои губы в подобии жуткой улыбки. Какого хера? Брыкаюсь. Хочу его скинуть с себя, дав телу свободу, но зэк вжимает меня в матрас, шипя в лицо: - Не дёргайся, а то оторву... - и резко тянет мой член на себя, это сродни казни, не больно, но ощутимо. Понимаю, что так он расставляет приоритеты. Сука! Скрип пружин справа. Свист воздуха рядом. Дуновение ветерка холодком по коже. Хруст и чужая кровь под громкое "Блять!" ровно секунду заливает моё шокированное лицо. Вес тела исчез с моего организма и послышалось, как что-то грохнулось на пол. Громкий стон боли сквозь шум борьбы и возни под недовольное бормотание просыпающихся сокамерников. Резко сел, чувствуя нескованность. Опустил руку рядом с бедром, дрожа телом. Пальцы нащупали предмет запугивания - заточка. Жадно сжал её в руке, силясь расслышать слова в яростном крике. - ... мразь... - удар, удар, - ...ублюдок... - удар, вскрик, шорохи, - ...падла... - стон, хрип, отхаркивающие звуки. А я словно в трансе, вновь откинулся на шконку, распластавшись на матрасе лужей презрения к самому себе. Щёки жгло от солёных дорожек, глаза щипало. Я плакал во сне. Снова. Ниже пояса я обнажён, коже зябко. Мне безумно страшно, хоть я и осознаю, что всё уже закончилось. И дышу. Дышу. ДЫШУ! Срываюсь. Всхлипываю. И тут же одёрнув себя, не даю телу слабину, не позволяя эмоциям взять верх. Краем глаза вижу, что кто-то в камере зажёг свечи. Свет, неровный от движений воздуха в замкнутом помещении, пляшет тёплыми бликами по стенам и зэкам, окрашивая всё в тускло-рыжий, оттеняя образы людей и предметов, пугая неестественными тенями. Все сгрудились вокруг Рыбы. Его тело гордо и ровно-вертикально доминировало в происходящем хаосе с ярко-выраженным презрением в глазах. Грудь вздымалась и опадала, резко и часто. Он был в крови. С рук, сжатых в крепкие кулаки, капало красное, абсолютное безэмоциональное лицо в брызгах крови, он выглядел агрессивно и властно, будто гордясь собой. У ног зэка, свернувшись калачиком, окровавленной кучей дерьма скулил Баклан, лёжа на боку и баюкая свою сломанную руку. Жало стремглав подскочил ко мне, тормоша, жестами спрашивая, всё ли со мной в порядке. Я смог лишь кивнуть, боясь, что голос выдаст моё неровное состояние души. На лице Отца лишь разочарование, направленное на своего протеже. Он смотрит на Баклана так, будто только что, лично, вынес тому смертный приговор и приводит его к исполнению путём пронзания взглядом насквозь, душа и убивая мысленно, желая, чтобы взор и вправду мог заставить человека корчиться в предсмертных судорогах, постепенно затихая навсегда. Дверь камеры резко распахнулась, впуская прискакавших на шум вертухаев, одновременно с ними в камере врубился свет. При бликах лампы ситуация выглядела более ужасающей и подавляющей своей откровенностью. Охрана не была заспанной, а собранной и быстрой. Я только и успел натянуть на себя трусы, которые и были затолканы мне в рот, пряча тело под тонким одеялом. Под ним же скрывая остриё заточки от чужих глаз. Зэки быстро рассосались по углам камеры, не мешая охране выполнять их рабочую функцию. Вертухаи сориентировались быстро и, загнув зэков в нереальные позы, вывели из камеры под белы рученьки, видя, что только те участвовали в драке. - В изолятор их, - рявкнул вертухай с небритой мордой, зло зыркнув на Рыбу и Баклана. А мы и дышать-то не смеем, ни к чему нам дополнительные проблемы. Свет тут же погас, оставляя нас в подобие тьмы, свечи со своими, словно выцветшими кусками света, не шли в сравнение с мощной лампой под потолком камеры. Контраст отразился на зрении, на секунду испугав противоречивостью. Небритый мужик в форме ровно осмотрел камеру и резко захлопнул дверь, от чего та загудела ровным железным рычанием. - Ложись спать. Утром разберёмся, - почти приказал Отец и потушил ближайшую к нему свечу пальцами. Но перед тем, как скрыться под одеялом, нормальным пуховым одеялом, на своей шконке, он кивнул Пастырю и тот ответил ему тем же. Зашибись общение! Элай(5) смотрел на меня с жалостью, но с кинжалами во взгляде. Его зеницы* всегда такие, в них будто ад лютует. Элай - мулат с раскосыми фарами* восхищённого чем-то оленя. Чёрные косички-ниточки изящными змеями свисают до лопаток. Это реально красиво. И необычный перстень на указательном пальце левой руки. Цацки - пиздец, привилегия для зэка. Тихий, спокойный, он всегда держится ото всех подальше. Жилистый, крепкий, с яркой тату витиеватого ошейника на шее в чёрно-красных тонах. Кажется я когда-то слышал, что это значит, будто он возлюбленный кого-то в этом блоке. Кого-то, кто имеет власть. Но не заострил на этом внимания. Странно, но смотреть в его зенки*, не моргая, вызывая резь в глазных яблоках, было приятно. Это успокаивало. Хоть и была в его взгляде жалость, но она не была мне противной. Может потому что в ней была вящая искренность, а может я просто устал и уже тупо на всё забил? Элая я старался не задевать, в смысле не касаться, вообще никак! Он был похож на тень и большую часть времени я совершенно забывал о том, что парень пребывает в заключении в одной камере со мной. Я старался не общаться с ним, предпочитая избегать этого загадочного парня, который всё время что-то пишет в своих блокнотах, неестественные и чуждые кривым почерком формулы, от которых мозг перестаёт соображать. Он здесь за хакерство. Я всего несколько раз слышал его тонкий и мелодичный голос, и говорил он всегда только по существу. Думаю, не зря в фавориты выбрали именно его. Нет, я не пускал по нему слюни, но диковинность, неординарность и внутренняя сила парня, сквозившая в каждом его движении, поражала своим существом и элегантностью. Он был больше похож на хищное животное, которое невозможно приручить, только если это животное само не захочет жить в принадлежности единственному хозяину. И этот мулат именно такой. Элай вечно на своей волне и такое чувство, что он живёт в его персональном мирке, а не в этой тошной тюряжке. Парадоксально, но сколько бы я не смотрел в его моргалы*, я так и не смог осознать их цвет. Он мне кивнул, словно в немой поддержке и уставился тяжёлым взглядом на Отца. Какой-то он эксцентричный. Очень. На вид милый, лет двадцати, но от зэка за версту тянет опасностью. Рядом с таким просыпается инстинкт самосохранения, лютующий в тебе, нашёптывая обходить заключённого дальней дорогой. Свечей гореть осталось две. Я перевёл взгляд на их пламя, потеряв к Элаю интерес и чувствовал, будто сам горю изнутри, словно языки пламени вылизывают меня, не причиняя страданий, а очищая. Но, как известно - пламя не греет, оно коптит до черна. Именно это со мной и было. Лёгкие движения заставили мой взгляд соскочить с восковой пары и воззриться на Пастыря. Он одним слитным движением оторвал уголок газеты, точнее кроссворда Жала, там, где было белое поле, и стал на этой микроскопической бумажке писать что-то таким же микроскопическим почерком. Пастырь управился быстро. Он сложил клочок бумаги в несколько раз, встал на подоконник и открыл форточку. Порыв свежего воздуха с ароматом свежести отозвался ликованием во мне. Пастырь привязал листочек к прозрачной нити и дважды дёрнул за её кончик. Пуф и записка птицей сорвалась в высь, уносясь прочь из камеры. По-моему, я всё это время не дышал, лишь жадно впитывал в себя увиденное. - Малява(6), - пожал мужчина плечами, - тюремная почта(7), - кивнул на окно Пастырь, отвечая мне на вопрос, заданный моим же взглядом, после чего не спеша потушил свечи. Камера вновь стала сонным царством. А я лежал, не желая смыкать глаз. Мне было страшно, что кошмар вернётся. Было боязно, что на меня вновь нападут, пока я сплю. Было противно, что меня ТАК касались, а я вновь был всего лишь тряпкой. Мерзко. Было печально, что добрый и отзывчивый Баклан оказался двуличной сукой. А ещё было неприятно от того, что спас меня именно Рыба. Опасливо от того, чем вызван мотив его помощи. Стало тошно от своей тщедушности, но я имею право на толику жалости к самому себе. В голове роились вопросы. Много вопросов и ни одного ответа. Голова уже раскалывалась от мыслей и накрутов. Я словно сам себя медленно, с оттягом, наматывал на кусок колючей проволоки, вновь и вновь перебирая в голове произошедшее, теряясь в догадках и тупых теориях. ...сон... Сон - грёбаный клочок реальности. Память - ебучая пытка прошлого. Тогда, в тот день, Лёша изнасиловал меня, не испытав удовольствия и удовлетворения. Он просто сделал то, что сделал. Он просто собрался и ушёл. Ушёл, оставив меня кучей сломанной гордости, растоптанной души и с раскуроченной в лохмотья задницей. В луже моей крови смешанной с желчью из моего же желудка. Оставил меня на растерзание боли и немощности, я был словно на острие ножа. Так я и валялся воя и скуля, подыхая от омерзения к самому себе. Таким меня и нашли друзья, вернувшиеся ночевать в комнатушку. А дальше - больница, заявление, бесконечные опросы, показания, стыд, боль, унижение, лечение, слухи, нервы, суд. Но даже после суда, после свершения правосудия, я остался затравленным и озлобленным парнем, потерявшим веру в себя. И только я собрал себя по соколкам, склеив пусть в неровное, но единое целое, как судьба выбросила новый финт, и я оказался здесь. А за окном светало. Но страх не уходил. МНЕ бы уйти, так было бы куда. Тут нет права на личное пространство. Жаль. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Вяк Автора: Во-первых: Извиняюсь, что задержала выход главы((( Мне стыдно. Во-вторых: Эта глава меня морально уничтожила. Ппц просто! В-третьих: Гуляем по тексту:(так, ссылки кину в примечания для удобного перехода по ним, они будут под теми же цифрами) 1. Прическа стиле «гранж» Стиль гранж отражает современную культуру панк-рока и классического рока. Исходя из этого, вы можете догадаться, что прически в стиле гранж, это бунтарские стрижки с растрепанными волосами. Новое направление гранж–шик, демонстрирует прически в элитарном стиле (акцентировать внимание на индивидуальности). Актуальны выбритые виски, которые идут наряду с длинными косыми челками. Сегодня стилисты предлагают создавать прически в стиле гранж с высоким стайлингом, а также применять на волосах колорирование. 2. Мужская стрижка с выбритыми висками – прическа, которая предполагает классическую стрижку волос с выбритыми висками. Причем вариаций «на тему» может быть множество. Прическа может быть выполнена как на длинных, так и на коротких волосах. По желанию клиента можно выбрить один висок или волосы с обеих сторон. Непосредственно на выбритой части можно создать уникальный рисунок (эффект татуировки), чтобы сделать прическу более стильной. 5. Элай: Иолай (др.-греч. Ἰόλαος) — в древнегреческой мифологии сын Ификла и Автомедусы, возничий и сподвижник Геракла. Именуется возлюбленным Геракла. Дааа, Геракл тоже гей! ХD Итаак, имя Иолай труднопроизносимо, поэтому с лёгкой руки стало Элаем. Иолай был близким другом Геракла, который активно помогал сражаться с девятиголовой Лернейской Гидрой и это будет играть свою роль. Однажды. Нет, все зэки не знают древнегреческую мифологию, но знает тот, кому надо. Остальное ждите в новых главах. Так же должна объяснить, что обычно хакеров (невъебенных хакеров) не сажают в тюрьму, их даже не всегда осуждают. Таковых "ловят" и принуждают работать на правительство. Нет, я не пересмотрела тупых американских фильмов, это реально так. В тюрьмах встречаются хакеры, правда их единицы, таковые либо ещё слишком "зелёные" и неумелые, либо отбывают за решёткой свой срок по чьей-то (понятно, что личность такового человека не проста) просьбе. 6. Малява - записка, любое сообщение на бумаге, письмо. Это может быть, как сообщение между камерами, так и письмо родным. 7. Тюремная почта - система механизмов («дорог»), предназначенная для передачи небольших по объёму (определяется размером ка́буры (отверстие в стене) или размером ячейки решёток) пакетов — «грузо́в» между камерами тюрем и следственных изоляторов (СИЗО). «Груза́», как правило, содержат в себе переписку заключённых в виде небольших писем — «маля́в». Кроме этого, в некоторых случаях по почте могут передаваться сигареты, чай, предметы первой необходимости и т.д. Тюремная почта создаётся и поддерживается исключительно заключёнными, так как общение между заключёнными разных камер противоречит принципам безопасности и Правилам внутреннего распорядка тюрем и СИЗО. За любую попытку установления межкамерной связи заключённые могут быть наказаны — вплоть до карцера. Тюремная почта существует нескольких видов и я их все собираюсь прописать. Так же, если вам интересно, то позже прилеплю ссыль на видео, где видно, что бамажки (да, слово исковеркано!) ползают по стене от окна к окну. Забавное зрелище))