Ложь. Предательство. Боль. Правда.

В этот раз коридоры казались нереально короткими. Слишком узкими, слишком душными, давя потолком и полом на разрозненный разум, и, как никогда, чужими. Хотя, даже не чужими, а чужеродными. Такое чувство, что я шёл по самОй неизвестности на казнь, хотя, так оно и было. Но имелось ощущение, что казнь именно моя, а не постороннего человека. Какой-то безумный рейв(1) внутри лютует битом сердца, что на каждом шаге спотыкается, запинаясь в тщедушном биении. Ноги заплетались, и я несколько раз чуть не нарушил пресловутой стойки, запинаясь и подчиняясь организму, делая лишние шаги в сторону. Меня не просто мотало, меня штормило под рёв крови в ушах. Вертухай - мужчина в годах - на меня смотрел, как на животное в зоопарке: не ново, но раз заплатил за билет, значит надо позырить. Взгляд бесчувственный, безэмоциональный, и мой - в противовес его - потерянный, блуждающий, ноющий безысходностью и жалобностью. Кажется я сам себя загнал в самый тёмный и холодный угол, сетуя на отсутствие света и тепла. А поворот сменяется поворотом, и шум шагов шагами, решётки-перегородки коридоров чередовались одна другой, словно ровным строем, без пространства между ними в этой грёбаной кишке(2). И лязг ключей, гулкого бездушного металла, жалобного визга петель слился в один монотонный уродливый гул, сверля виски адским маревом красок, от которого хотелось блевать, подкидывая воображению тошнотворный амбре тлена. Наверное, самому-то себе, хотя бы сейчас, можно признаться в том, что в этот момент мне нестерпимо захотелось повести себя, как припадочное животное, ну, или просто неразумное дитя: застыть на месте, истерично крича, размахивая руками, топая ногами и проливая горькие слёзы. Мне было просто необходимо сейчас пропустить через себя тонны напряжения, скальными породами осевшими внутри. Выплеснуть кубометры негодования и отторгнуть от себя бесконечность пресловутого страха. Новый поворот - и ужас обломанными зубами в горло. Это крыло странное, в нём чувствуется негатив, обветшалось помещения настораживает. Здесь тоже сидят? Тогда условия нашего содержания просто номер люкс. Тут веет тоской, осторожным прощанием с погибшим духом. Тусклый свет слабеющих ламп, словно мрак туманной дымкой напитывает здесь воздух. Потрескавшийся пол выглядит так, как будто ещё шаг и мы дружною толпою ухнем в ад. Пугающие, морально отталкивающие собою, стены в квадратной, местами отошедшей от стены или с отсутствием кусочков цельного, плиткой, идущей от пола до потолка, покрывая собой помещение. Бездушные тёмные двери чёрт-подери-какого цвета. Первая мысль: мы пришли в морг! Вторая: нет! Не морг. Хуже. Здешняя обстановка больше похожа на один из сотен домов города Припять(3). Я видел на фото. Припять - мёртвый город - где пахнет ожившей смертью в виде ляпающей зловонной слизи в гниющей мерзости. Здесь так же. Ноги с каждым шагом прирастали к полу, отказываясь нести тело дальше. Но я упорно заставлял себя двигаться дальше, сопротивляясь думать, ловить мысли, анализировать чувства и ощущения. Не до того сейчас. Коридор. Ровно центр. Потасканная жизнью железка-дверь. С помощью вертухая она открылась с жутким скрежетом и скрипом коррозией сожранных петель. Вообще мне казалось, что она не откроется, а натурально вывалится из пазов на нас, придавив тяжестью и собственным разложением. Но нет. Открылась. Комната слишком светлая. Слишком яркая. Контраст ударил, будто ногой в живот, выбивая дух, заставляя клацнуть больно, в сведённых судорогой челюстях, зубами. Жук уже здесь. Он стоял в дальнем углу комнаты, в которой был стол и две лавки прибитые намертво к белоснежному пласту. Как и в комнате для свиданий. Зэк истерично курил, не заметив нашего прихода. Это вызвало улыбку. Его поза - сплошное напряжение, его жесты - дёрганые и отрывистые, встревоженный вид, будто он кубарем скатился со склона и сразу же оказался здесь. Комната слишком алебастровая, до тошноты, вся чистая, все шесть плоскостей(4) в белой плитке, начищенной, сверкающей в сиянии трёх ламп, похоже ксеноновых, типа "холодный свет". Здесь зябко, неправильно, жутко, неуютно, словно в палате психбольницы, когда понимаешь, что ещё миг и тебя будут пичкать наркотой, чтобы ставить опыты врача-патологоанатома с загонами маньяка. Я в таковых палатах, конечно, не был, но именно такое чувство рисовало воображение. Жук неаккуратно потушил бычок о стену, ляпая её чёрным и выбросил окурок на пол, в горку таких же и серого пепла, тут же подрываясь к нам. Значит заметил нас. Рыба мигом ретировался в сторону с пути зэка, пристраиваясь на лавку в вольготной позе, а Лёша, дёрнув меня за пояс брюк робы на себя, на лету поймал мои губы. Горячие. Сухие. Царапают. Влажный язык проник в мой рот тут же проявляя власть и доминирование. Проснулась сука-совесть под громкий "хмык" Рыбы. Стало неудобно, стало противно, стыдно, неловко, зазорно. От этого внутри крутило, выворачивая жилы, раня, раня истерзанную душу новыми мытарствами. Но тело откликалось и это душевно губило меня своей глупой нравственностью. Я отвечал на ласку скупой лаской, понимая, что так надо. Просто надо и всё, и руки плетьми висели вдоль тела, не желая добровольно обнимать Жука. Лёша настаивал, всё больше и сильнее увеличивая напор поцелуя, касаний, он давил на меня своим авторитетом, ломая моё внутреннее сопротивление, руша воздвигнутые, пусть хлипкие, но стены абстрагирования, вдрызг. Хотелось оттолкнуть, убежать, спрятаться, укрыться. Я не хотел, чтобы Рыба видел это, вообще не хотел, чтобы кто-нибудь видел нас, а тем более зэк, пришедший со мной, ведь мои губы ещё хранили вкус его поцелуя и не честно было так поступать по отношению к парню. Но Лёша показывал незадачливому заключённому, чья я сучка. И, блять, я знаю, что это не просто прихоть эгоистичного самца, что тупо метит территорию, я понимал, что так реально нужно! Просто необходимо! И мне, и Жуку, но как же с души воротило от ощущения предательской дрожи в грёбаном собственном теле. Мыслями царапая сердце и почки, но осознавая, что мне это нравится. Нра-вит-ся, бля! И всё же гадко. И всё же мерзко. Приторно. Ненавистно. Я чуть извернулся и встретившись взглядом с парнем, спокойно сидящим за спиной Жука, вскрикнул в губы Лёши. Нервы, мать их етита(5)! Рыба сидел в обманчиво расхлябанной позе и остро смотрел на МЕНЯ, не на нас, а именно на меня, с каменным выражением лица, но прожигая жгучим взглядом. И я никак не мог понять, чему тот завидует, ну видно же, что зависть гложет. Завидует тому, что у Жука есть номинально постоянный партнёр, или тому, что этот номинальный партнёр именно я? Как некстати в памяти всплыл поцелуй с парнем, вновь рождая внутри первобытное, нелогичное пламя. Хоть Рыба тогда и вынудил меня его поцеловать, но у меня всё равно был выбор! Выбор совершать ожидаемый им поступок или нет, как его совершить и насколько долго продлить его последствия, то есть само действо. Сейчас же я был полностью во власти Жука и это мне претило! - Ты как? - Участливо поинтересовался Лёша, прекратив терзать мои губы, при этом жадно вдыхая кислород. - Хуёво, - честно ответил я, в принципе, это и так понятно. Ну... Тупой вопрос - тупой ответ, всё равноценно. А говорят в жизни нет золотой середины. Ха! - Боишься? - Тихо спросил зэк, рассматривая нечто в глубине моих глаз. И стало не просто хреново, а пиздец-как-плохо-в-квадрате! Почему-то в голову ударил пресловутый страх того, что Лёша всё знает, что он стоит сейчас лживо заботливый и просто тупо ждёт, что я поведусь на его доброту, и тут же расскажу, что да, предал, поцеловав другого. Может за забором этот поцелуй ничего бы и не значил, может и значил, но уж точно не так много, как здесь. Здесь, узнай Жук о моём проступке, я могу лишиться жизни, причём не самым приятным и быстрым способом. Рациональная часть меня понимала, что глупо бояться этой правды, не самой её, а того, что Лёша в курсе. Глупо дрожать, поджав хвост. Но пессимист внутри душил, ища позорные пути отхода в случае чего. - ...Неприятно... - всё же ответил я, неведомо и мне самому, как справившись с собою. Благо, что моё состояние можно списать на другое, а то Жук докопался бы. Хотя, я бы не сказал правды. Как и тогда, я не сказал, не предал, не выдал тайны. Но ведь это было не зря? По крайней мере мне так хочется верить. Тёплые руки легли мне на щёки, твёрдыми ладонями фиксируя голову, заставляя смотреть в одну точку. Я словно пропал. И не отвести глаза. Это физически невозможно. Само тело не позволяет, с шипением игноря голос и приказы разума. Во мне словно два меня и при этом эти двое не являются диссоциативным расстройством идентичности(5), то есть я в порядке и расщепление личности мне не грозит. А его руки согревают, словно вырывая из сковавшего меня льда. Они дарят странный покой. И я чувствую свою покорность, капитально съезжая по фазе. - Так надо, - с нажимом с его губ слетают слова в тупой попытке успокоить. Да, вот нихера не помогает! - Знаю, - на автомате соглашусь я, проклиная про себя эту доставшую до горячих кругов перед глазами тюрягу с её варварскими методами воспитания и подчинения. Мы просто стояли и просто смотрели в глаза друг другу. И я с ужасом в себя вникаю, постигая, что под кожей неизбежно тлеет эндорфин, из-за чего безумный мир стал для нас всего лишь средством, чтобы согреться в нашей искусственной любви, распиная себя мыслями. Глупо? Да! Знаю. Пиздец какой-то. И уже сам не свой. И... Громкий скрежет двери, а мы стоим. Зэки с шумом заходят в камеру, а мы смотрим. В комнате слишком много людей, отмечаю это тупым осколком сознания, а мы дышим. Словно надломлено. Словно в унисон. Основательно теряясь друг в друге. Ладонь Жука на моё предплечье, почти до боли захват руки уверенными пальцами, резкий разворот со свистом воздуха в ушах и мерзкой дрожью краткого испуга. Резкий разовый толчок крови в мозг, оглушающим выстрелом и я спиной вжат в грудь Лёши. Ещё только выдыхаю, на грани потери сознания, потому что фокус от ужаса и паники плывёт. С кислородом втягиваю носом страх, успокаиваясь чужим теплом. Кроме нас троих в камере ещё двое. Они тощие, со злыми голодными глазами, похожи на нариков, сидящих, как минимум на героине. Затравленные взгляды, дёрганые движения. Жесть. Это не люди, всего лишь оболочки некогда сознательных существ. Не пугают, отталкивают своей одичавшей внешностью. Один бритый, с кривыми шрамами на груди. Второй - промокашка, с грязными кляксоподобными тату по телу. Под тонкой кожей обоих видны кости, вены, жилы. На них лишь низ одежды, выше пояса нагие и их это не смущает. Меня тоже, но выглядят они дерьмово. Словно два претендента в мумии. Ясно - шестёрки, отморозки, упыри. Снова дверь. Снова скрип. В камеру вталкивают вялого, еле живого Баклана. У того подламываются ноги. Он не может оторвать глаз от пола. Жмурится, мотает головой, будто пытаясь очнуться от кошмара. Кожа местами посинела. Кровоподтёки, царапины, фиолетовые пятна синяков. Тело знобит крупной дрожью. Губы поджимает, уже привычно прижимая к груди сломанную руку, как птица с подбитым крылом. Дрожу. Слишком сильно. Слишком явно. Слишком... Да, тут всего СЛИШКОМ! Жук крепко держит, словно боясь, что я сорвусь к побегу. Жмёт к себе, притискивая кольцом рук по телу, и жарко шепчет на ухо: - Смотри! И я понимаю, что чтобы не случилось, я не-с-мо-гу отвести глаза! - Держи, Холера(6), - треснутым голосом крякает бритый. - Без базара(7)! - Скрежещет сухим голосом промокашка. Они хватают упирающегося и дёргающегося Баклана за руки, причиняя тому боль. Лицо зэка искажается жуткой гримасой, но он старается не произносить звуков. Не хочет падать ещё ниже, чем есть. Надо отдать должное такой самоотверженности. И всё же скулёж срывается с губ, как камень с обрыва, когда сломанную руку заключённого выгибают в сторону. В глазах влага слёз и страх предстоящего. Всё слишком быстро. Почти неуловимо. Скачками движений и слов. В ушах пульсирует звук, словно фоня в проникновении в тело. Баклана толкают грудью на стол, распиная на поверхности, вновь задевая руку. И капли алого разбавляют приторную белизну пола ярким пятном, текущим из открытого перелома. Зэк орёт, брыкается, стараясь уйти от агонии. Но его крепко держат, а я молю только о том, чтобы он нырнул в болевой шок. Но видимо судьба к нему не благосклонна. Слёзы дорожками из глаз, я вижу их блеск на осунувшихся щеках парня, когда тот вертит головой. Паника, визг, всё сливается громким звуком в небольшом помещении и нет выхода вибрации воздуха, все ноты умирают тут. Рыба стаскивает с парня штаны, при этом курит, азартно блестя глазами, зажимая никотиновую тварь губами. Он пинает по ногам Баклана, чтобы услышать, как тот пищит, хныкает, теряя гордость. Самоуважение. Человечность. Ломается под гнётом страха и банальной мести. Баклан мотается телом, елозя по столешнице, а двое незнакомых хищно сжирают его взглядами, скалят зубы в подобии улыбок, явно наслаждаясь болью и унижением заключённого. Холера всё больше и больше выворачивает распятому руку, сломанную руку, хотя в этом нет необходимости. Он это делает из чистого садистского удовольствия, ублажая внутреннего невменяемого зверя. Дышать трудно. А слюна по вкусу - гнилой апельсин. Между волосков на голове крадётся влага, этот ебучий пот меня раздражает, но не могу шелохнуться, не могу и слова сказать, и заставить себя зажмуриться тоже не могу, хотя про себя повторяю: не смотри, не надо! Рыба фыркает, втянув в себя сизый дым и тут же тушит остаток сигареты о задницу Баклана. Визжит. Запах пали. Обугленная ранка. Отморозки ржут, гогочут. Я же стараюсь инстинктивно уйти от зрелища, отступая назад. Было бы куда. Жук крепко держит, и кажется, что ему по барану всё происходящее, а я чувствую, ощущаю расплавленной неверием происходящего кожей, что сам плачу. - Шизик(9), смотри-ка... - что-то объясняет Холера бритому. Не понимаю, звуки будто сквозь вату и толщу воды одновременно, резонируют, гудят внутри, отдаваясь пресловутым эхо. Силюсь расслышать, хотя сам не понимаю зачем, но не выходит. Нарики что-то друг другу кричат, перекидываясь явно сальными фразочками, и ржут, как кони. Нет. Не хочу видеть! Не хочу слышать! И знать НЕ ХОЧУ!!! Я понимаю Баклана, как никто. А он рыдает. Грубые улыбки. Смешки. Неясное мне веселье, словно мы здесь на праздник собрались. Жестокие движения. Грубость происходящего. Пальцы с натянутой на них резинкой в анус. Мерзкий надтреснутый звук, словно сама материя бытия рвётся где-то рядом. Резко. Сильно. Без смазки, на сухую. До упора. Уже толкаясь внутрь кулаком, но тот не проходит. Верещание оглушает. Рыба растягивает зэка. Понимаю, что не для комфорта обиженного(10), а чтобы свой член не сломать. В носу свербит, забивая перегородку, из глаз сырость, смаргиваю, мотаю головой, я всё ещё не верю в происходящее. Я не здесь, я этого не вижу. Это происходит не с моим участием. Нет. Нет. Нет. Штаны Рыбы расстёгнуты. Причиндал зэка висит вялой тварью, не желая вставать. Хлюпаю носом. Жук сжимает руки сильнее, горячими объятиями, стискивая в своей мощи меня. И мне кажется, что я маленький мальчик, которого пытаются не дать в обиду, ограждая и защищая, но не позволяя спастись бегством, таким образом жизни уча. - Смотри, - повторяет Лёша отчётливо и внятно. Его голос будоражит, волной презрения по телу. Закусываю губу, чтобы не выть самому. Это неправильно. Противоестественно. Слишком аморально. Происходящее. Всё это. Оно слишком извращённо. Ненавижу этот день. Этих людей, похожих на скот. Эту тюрьму. Рыба дрочит себе, сильно сжимая член в ладони и водя рукой взад-вперёд, неосознанно облизывая губы. Знать не хочу, что он себе сейчас представляет, чтобы его хер встал. Но тем не менее его движения даруют твёрдость собственной плоти и он смотрит... Смотрит, сука, на меня. Зэк натягивает резинку на орган, разглаживая по плоти. Мотаю головой, глотая ужас и горькие дорожки слёз, они ожигают до глади выбритые с утра щёки. Входит, врывается, буквально вламываясь в тело. Сразу. Сильно. До конца. До грёбаного шлепка яиц о ягодицы. Баклана гнёт. Зэк визжит на высоких тонах. Вздрагиваю, теряя твёрдость ног. Лёша обхватывает сильнее. Не пускает. - СМОТРИ! - Приказ в ухо, в сознание, в душу, в тело насквозь, ржавой иглой, раскалённой до бела. Крик. И я пугаюсь, потому, что это я кричу. Рваные толчки. Завистливые взгляды отморозков по бокам от тела, теперь просто тела, у зэка больше имени нет(11). Рыба втрахивает его в стол, елозя по столешнице телом. Зэка мотает. Хрипит. Рыба мычит, наслаждаясь. Наркоманы радуются пиру. Меня уже просто лихорадит. И всё по кругу, будто нет спасения. Рычание на грани восторга, и тело гнёт судорогой наслаждения. Рыба имел его, казалось, минуту, но я уверен, что дольше, это я заблудился в часах/минутах, кажется, что и днях. Зэк вышел из распластанного заключённого, словно размазанного жестокостью и властью по столу, стащив презерватив и излился на зад заключённого, тут же вновь прикуривая сигарету. По ногам Баклана течёт. Алое - кровь, прозрачное - обмочился, белое - сперма. Грудь Рыбы надулась, наполняясь едким дымом, и тут же выдох, слишком громкий и чёткий на фоне хлюпанья и сопения изнасилованного зэка. Баклан дёрнулся в чужих руках и Рыба тут же вновь прижёг парня окурком. Потушил сигарету. О кожу. Разорванную кожу с ободранными в кровь краями. Кожу места проникновения. Почти заталкивая сигаретный бычок в анус. Меня передёрнуло. Желудок подступил к горлу. Запах меди звенел в воздухе, дразня отвращением рецепторы. И звон в голове не утихал. А по полу лужи. Лужи красного и прозрачного, смешанные в единое, где бордовое закручивается кольцевидным узором в незамутненном. Дерзкими пятнами заляпавшими пол. И зэкам от этого весело, ещё веселей, чем вначале. Тем двум, что с таким упоением участвовали в произошедшем безумии. В коленях дрожь, тело штормит, мотает, мне бы глотнуть кислорода. И тоже покурить дрожащими руками. И забыть то, что видел, просто взять и стереть из памяти влажной губкой с большим количеством едкого вещества именуемого моющим средством. Так хочется сейчас просто наглотаться хлорки, чтобы вытравить увиденное из себя, осевшее под рёбрами жалкими хлопьями пепла с ароматом почти разложившегося трупа. Кожа чешется. Везде. Новый вид нервного стресса. Этот сильнее. Мне кажется, что под кожей опарыши и они ползают, ползают, ползают, раздражая. Хочется их выдрать из себя, вырезать. Пусть через боль, но лишь бы успокоить тело. Организм сдаёт, он сопротивляется, отторгая увиденное и тут же, словно в насмешку или мне на зло жадно впитывает в себя это действо, раскладывая произошедшее по полочкам памяти, отравляя организм заразой, что навсегда укоренится внутри. Холера и Шизик ржут, буквально захлёбываясь сухим смехом. Здесь душно, слишком душно, приторно, это склеп. Ни окна, ни вентиляции. Просто комната, просто стены, глухое помещение белой гробницы. Баклан рвётся из чужой хватки, беснуется телом и всем своим существом, крича, срывая голос, воздухом царапая горло. Слёзы не прекращая хлещут из покрасневших опухших глаз, на таком же распухшем, раздутом истерикой лице. Кажется, что и сами слёзы с влагой крови. Нет. Это у него нос разбит, он сам им приложился к исцарапанному кем-то до зэка металлу столешницы, пока лютовал в грязных руках ебанутых зэков. Я тупо зависаю, вяло отмечая, что заключённые меняются местами. Что Рыба сгребает Баклана за сломанную руку, просто держа её в захвате. Что в опущенного входит шрамированый. На голую. Без презерватива. Не брезгуя. Наслаждаясь видом крови на своих члене и бёдрах. Крик. Визг. Хруст во вновь сломанной конечности. И глаза в глаза до отвращения. Рыба смотрит на меня, в меня, не отрываясь, словно читая меня, как открытую книгу, не улыбаясь и не удовлетворяясь происходящим, просто смотрит... словно с сочувствием. Только кому? Его взгляд слишком тяжёлый, словно в самый центр души, словно пачкая и загрязняя её неосязаемую, но такую, сука, реалистичную эфемерную оболочку. Разрушая идеалистическое течение субстанции. И я чувствую, как он пачкает меня, изнутри, своей необъяснимой агрессией и жаждой насилия. Мне не страшно. Мне не больно. Я пуст внутри. Будто только что умер. Боже, что происходит? ЧТО? За что? Зачем? НЕ ХОЧУ! Апломб сорвало, словно в грудь полную чистого кислорода бросили промасленную ветошь(12). Я захрипел, обдирая криком горло, чувствуя, как слёзы хлещут, опаляя, из глаз. Чувствовал, как в висках пульсировало от давления, от осознания происходящего, от того, что я не знаю, что мне делать и как мне быть. А рот так и не закрывался, слюна по подбородку вниз, и я мотаю головой, чтобы не смотреть, не видеть, не запоминать происходящего. Трясёт, бьёт частоколом, лихорадит безумием. Словно хождение по мукам, словно схождение с ума. Не успеваю вдохнуть, как тут же выдыхаю в крике. И Баклан кричит. И визжит, как резаный. Смех нелюдей вклинивается в подсознание, запечатлеваясь. Рвусь из рук Жука. Сам не знаю зачем, но мне надо. Надо свободы. Надо вдохнуть. Надо выйти отсюда. Не пускает и снова кричу, брыкаюсь, истерю, как ненормальный, проклиная всё и вся, отвергая саму мысль, что я тут. Баклана сдирают со стола. Рыба просто курит в стороне, наблюдая за всем, будто он не с нами. Зэка уже не нужно держать, видно, что он выдыхается, да и некуда ему деться. Это помещение - чистая изоляция. Пол тут же пачкается новыми пятнами, лужами, разводами крови. Кричу на пределе сил, уже просто выпрыгивая из рук Лёши, болтаясь стервой на месте, стараясь разорвать обод лап. "Приговорённого" ставят на колени. Лицом ко мне, от чего на миг замираю, так и открыв рот, но не возопивши. Я даже не чувствую, что во мне идёт ток крови. Боже, Баклан - сплошное месиво, кусок синяков и гематом. Кожа распухла, синяки, царапины, разводы, скулит и подвывает. Шизик подскакивает спереди, и схватив парня за разбитый нос, с силой бьёт того по лицу. - А чтобы не кусался, лошара, - выдыхает зэк и тут же врывается в рот парня своим достоинством, хотя я бы предпочёл, чтобы между ног у него был недостаток. Недостаток члена! Они - изверги и это не месть, это первобытное совокупление. Наркоманы вдвоём тупо трахают, тупо тело. Баклан уже не соображает где он и кто он, почти вися в воздухе с закатившимися глазами. А я стою и смотрю, и понимаю, что этот мир, мир тюрьмы не так хорош и не так прекрасен, как я себе представлял. Что нет здесь ёбаной романтики и всё то, что я видел раньше - грёбаная мишура, лишь пыль в глаза. Вот он настоящий мир, когда хищники выходят на охоту, когда падальщики подбирают остатки дичи и используют её по своему усмотрению. Когда люди уже не люди вовсе. И даже не животные. А просто телесные хрени без души, без сердца, без совести и сострадания. И я понимаю, я, блять, всё понимаю, ОН поступил со мной так же. Знаю, что так бы и было, и он бы этим гордился потом. Моим изнасилованием. Но всё равно не могу принять такую жестокость. Не могу смириться с ней. Не могу видеть этого. НЕ МОГУ!!! Холера хватает баклана за горло, всё ещё въезжая в него своим естеством, всё больше уродуя зад заключённого. Дёргает парня чуть на себя и начинает душить. Тот давится воздухом, давится членом Шизика, что так и продолжает долбить его в горло, пытается вдохнуть. Хлюпает сломанным носом. Слепо шарит языком во рту, напрягая мышцы шеи. Скребёт почти обессиленными пальцами по полу в склизкой собственной крови, пытаясь выжить, пытаясь сохранить своё жалкое бессмысленное существование, не понимая, что так продляет свой ад. Глаза всё шире и, я будто слышу, как с надрывным, надсадным звуком/хлопком рвутся капилляры в его глазах, окрашивая белки в ярко-алый. Слышу это сквозь смех, сквозь рычание, сквозь крик. Снова. Мой. Крик. Как удар по перепонкам. Новый рывок и новый захват. Уже не стою, вишу в руках Жука, карябая лёгкие резкими глотками спёртого воздуха. Ноги предали совсем, я сполз вниз, на колени, стараясь успокоиться. Но не могу. Просто не могу прекратить кричать. Не выходит. Не получается остановиться и перестать плакать, не могу не рыдать. Это всё слишком для меня. И слюна из рта с комками желчи. Тело содрогается в конвульсиях, но меня не рвёт. Даже это не выходит! - За-а-а-асем? - Язык еле ворочался между зубами и нёбом, - Засе-е-ем он это з-е-е-елал? - Странное чувство вины охватило моё сознание, будто я в силах помочь, но и то, что "мстители" правы, я тоже признаю. - За..че..е-е-ем, - бездушно хрипел мой голос, которого я не узнавал. Я шатался на коленях, только благодаря Жуку держа подобие вертикали остатков своего разбитого зрелищем тела, а он всё так же крепко меня держал, не позволяя свалиться рядом. Лёша рыкнул на парня перед Бакланом и тот матерясь отошёл в сторону. Лицо зэка перед глазами, мы почти на одном уровне по высоте расположения тел. - Потому что ты МОЙ визави, - прорычал мне в ухо Лёша, - потому что опустив тебя, он бы кинул пятно на меня. И тогда мог бы посягнуть на моё место в тюремной иерархии. Потому что он хотел получить ТЕБЯ. Потому что ты МОЯ слабость. Слабость! Во ВСЕХ смыслах! - Уже орал Жук, перекрикивая звук хруста второй сломанной Шизиком руки зэка и глухих попыток визжать от боли в никуда сорванным горлом, отхаркивая кровь. Баклан уже не был похож на человека, он был раздавленным, переломанным, чуть дышащим организмом. Да. Организмом без половой принадлежности, без души, без собственной жизни. Сопротивления нет и только брызги крови на каждом неровном выдохе с ошмётков в мясо разбитых губ. Крови, которой так много на полу, на стенах, на одуревших от власти над ним заключённых. Боль в шее. Аккурат под затылком. Тиски чужих пальцев. Так остро. Так ярко. Так живо. Так сильно. Слишком. Слишком больно. Голова почти с хрустом назад. Жук зол, он в ярости, почти как тогда, шипит и орёт мне в самое лицо, брызжа слюной: - Смотри, сучка! Смотри внимательно! Это за тебя. Из-за тебя! Ради тебя! Он платит за то, что посягнул на моё - ТВОЁ существование! За то, что коснулся. За то, что попытался. За то, что просто помыслил о том, чтобы взять тебя! И так будет с любым! Смотри и запоминай! - Н-но ведь мож...но был..ло и по-др..уго...му... - прохрипел я, чувствуя, что сил почти не осталось. - Можно, - легко согласился Жук. - Можно было его просто в душевой пырнуть в живот осколком лампочки. И толпа зэков дала бы показания, что парень просто испугался взорвавшейся светилки (это не редкость здесь), просто оступился, поскользнувшись на куске мыла (тоже норма) и просто упал на осколки, разодрав себе живот. Но так не интересно. Так СКУЧНО! А то, что происходит здесь - наглядно и поучительно, для тебя и остальных. Так что вникай в суть! - Отчеканил Лёша. Не могу. Держусь в реальности на нитках, которые рвутся на глазах. Баклан уже без сознания, но его тело всё равно продолжают трахать. И это мерзко. Мотаю головой. Не хочу это видеть. Не хочу этого знать. И запоминать я ЭТО не хочу. Мне это не нужно! Сопротивляюсь. Промокашка хватает зэка за уши. Всё плывёт перед глазами. Слышу отчаянный вой, не похожий на голос человека, но он принадлежит ему. Человеку. Когда-то... В прошлом... Тошно. Слабость. Круговерть. Спасительная тьма. Но даже в ней я беснуюсь, крича, моля меня отпустить. Хочу забыть... Тело качает. От лёгкого тепла приятно. Воздух. Свежий и прохладный. Приоткрываю опухшие и слипшиеся веки. Чувствую, что меня несут. На руках. Смотрю, сосредотачиваясь. Мы в коридоре, здесь тянет холодком. Фокус пойман. Жук. Он улыбается мне, так нежно и так проникновенно. Заебись, меня тащат, как кисейную барышню. И я снова считаю звёзды параллельной вселенной. Они такие яркие в чуждой мне темноте. - Ммм... - только и могу, что застонать. Открываю глаза. Я в камере. Все смотрят на меня. Нет, не с испугом или беспокойством. С любопытством. Будто я диковинка какая. Убить бы всех, от их взглядов противно. - Очнулся? - Легко спрашивает Элай. - Угу... - Ну, хорошо, - отзывается Пастырь. И всем реально абсолютно посрать на меня. Вопросы риторические, чтобы просто заполнить неловкую тишину, вызванную моим пробуждением и разрядить атмосферу некого напряжения. Сажусь на пальме, осматривая камеру. Все так таращатся. Отца нет, но я этого будто не замечаю. Не до него сейчас. Рыба смотрит на меня с жалостью. Не могу видеть его. Отворачиваюсь. Слишком резко. Слишком быстро. Кто-то что-то говорит, но в голове лишь звон. Я перенервничал. Это плохо. Ничего не вывожу. Пытаюсь сосредоточиться, но словно в жутком опьянении, пойманный зловредным мороком, не нахожу в себе сил сконцентрироваться. Кто-то дёргает меня за ногу. Вздрагиваю. Тут же лягаюсь. Лодыжка в захват. Смотрю. Рыба. Если бы это был кто-то другой, меня бы уже усиленно пинали скопом. Боже! Подавляю в себе желание отпрыгнуть в сторону. Вижу по его губам, что он что-то говорит. Не слышу. Мотаю головой. Резкий звон в ушах и меня стаскивают вниз. - На выход! - Видимо не в первый раз орёт вертухай. - Ты на пол часа так завис, - осторожно говорит мне Рыба, - собирайся, вас возвращают в вашу камеру. Пастырь и Жало быстро собирают свои вещи. - Не смотри на меня. Вообще. Никогда! - Шиплю я Рыбе, пытаясь шатаясь собраться и сам. - Никто не узнает, - понимая о чём я, тихо отвечает зэк. - Ты уверен? - Слишком насмешливо звучит мой вопрос. - Я клянусь честью(13), - прошептал зэк. - Я принимаю, - ответил я по уставу тюремного этикета таким же шёпотом. Ещё три минуты и мы идём ровным строем к себе. Интересно, а с Отцом что? Потом узнаю. Как же голова-то болит! Ура! Наша камера. Родные нары. Пиздец, но они реально родные. Я уже сам не свой от усталости, видимо не долго я был в отключке. Плевать. Главное, что я - тут, а тут и дышится проще. Вертухай положил на мою шконку блок сигарет и молча ушёл. Как мило. Жук, сука. Не хочу брать эти сигареты. Потому что они от него. Потому что это подкуп. Потому что... я мудак. Он и раньше мне их давал. А сейчас я просто зацикливаюсь. Блеск, а теперь я за него ещё и заступаюсь. Мне лечиться надо. Нет. Мне надо покурить. Противоречия лютуют внутри. Сигареты, как подношение и как подачка. Мне это претит. Но курить охота, а по-другому мне никотин не добыть. Ну, можно отсосать кому-то в душе, но на это я не пошёл бы, даже если бы за моей спиной не стоял надменный властный Лёша. Поэтому, словно голодный, хватаю блок, разрывая слюду зубами, рву одеревенелыми пальцами пачку, вытаскивая сигареты. Две ломаются. Плевать. Кидаю на пол. Дрожу. Трясёт. Воспоминания ебучим девятым валом сверху, неотвратимой грёбаной волной. Затягиваюсь и стону от боли в голове. Не могу. Меня разрывает. Да что же он творит? Тянет воздухом. Резко. Мимо меня. Голову вправо. В камеру входит... Кент. - Ты какого... - глотаю мат, - здесь забыл? - Хриплю от дыма попавшего не туда и кашляю, ощущая влагу на глазах и щекотку в носу. - Я ваш новый сокамерник, - просто отвечает тот и тут же вступает в разговор почтения и уважения с Пастырем. Докуриваю четвёртую и только тогда поворачиваюсь. Кент на верхней шконке. Лежит на животе, читая книгу. - Зачем? - Тупой вопрос. - Жук договорился о моём переводе, - и смотрит на меня испытывающе. - Зачем? - Как заевшее слово. Оно из-за воспоминаний причиняет боль, но нет сил придумать аналог. - Чтобы охранять тебя. - Следить за мной, - исправляю я его. Пожимает плечами. - Жук имеет на это право, - и снова утыкается в книгу. Пиздец, теперь у меня появилась живая тень. Интересно, есть ли возможность, что я сейчас усну и не проснусь? Не знаю, но я решил проверить, заползая наверх, даже не располагаясь, как следует. Просто рухнул поверх подушки и одеяла без постельного белья. - Боже, огради меня от снов. Умоляю... - пробормотал я, засыпая на увлажнившейся опоре свалявшейся фигни. _____________________________________________________________________ От Автора: 1. Рейв - англ. Rave — бред, бессвязная речь. 2. Кишка - коридор. 3. Отсыл к Чернобылю, Сталкеру и реальности. Расписывать не буду, но, если кому интересно, ищите оф сайт Чернобыльских диггеров. 4. 4 стены + пол + потолок. 5. Кто исправит, тому в глаз. Гуглите нахер! (<- Буга-га!) 6. Множественная личность — психический феномен, при котором человек обладает двумя или более различными личностями, или эго-состояниями. 7. Холера - кличка унизительного характера, говорящего о персонализации объекта, как о постоянно болеющем субъекте. 8. Дословно (в данной ситуации, но возможны вариации в зависимости от ситуёвины) - заткнись и действуй. (И тут я ржу, а время пять утра все спят, но значение этого пункта натолкнуло на мысль о группе в ВК - "Заткнись и отдайся!". Ну, ппц в тему вспомнилось ХD). 9. Кличка данная из психологических особенностей личности. 10. Тоже самое, что опущенный. 11. Не, имя разумеется остаётся, но на момент происходящего, зэк стал просто "дыркой для траха", поэтому я и написала именно так. 12. Народ, я имею в виду именно ЧИСТЫЙ кислород! 13. Клятва - это данное осужденным слово (слово чести), которое необходимо сдержать. В криминальной субкультуре имеются свои специфические выражения, связанные с понятием "клятва": божба - клятва, божиться (забожиться) - клясться (поклясться), пробожиться - нарушить (не выполнить) данную клятву. Как правило, клятвы в преступном мире имеют асоциальное или криминальное значение и звучание. Клятвы носят бескомпромиссный и зачастую суровый характер. Этим достигается укрепление сплоченности криминальной группы, так как обычно пробожившийся выполняет (или его заставляют выполнять) какие-либо асоциальные действия в случае невыполнения им или нарушения данной клятвы. Лица, не выполняющие данной ими клятвы, как правило, переходят на низшие ступени (часто на самые низшие, т.е. в категории обиженных, петухов и т.д.) в преступной "табели о рангах". Особенно большую роль клятвы играют среди несовершеннолетних преступников, где за их выполнением (невыполнением) следят особенно строго. Клятвы условно можно разделить на следующие группы: - общие клятвы, когда лицо клянется следовать тюремным законам и традициям, не вступать в состав актива, не иметь никаких подозрительных дел с правоохранительными структурами (кстати, об этом будет дальше в тексте, так что - запомнили мысль!) и т.д.; - частные клятвы, когда поклявшийся должен исполнить данное им обещание по конкретному делу, например, вовремя отдать картежный долг; - проверочные клятвы, когда в ответ на обвинение в допущенном проступке (запоронном косяке) обвиняемый клянется своей честью и своим положением, что он не допустил нарушения неформальных норм и правил. Итак, Рыба дал Масику частную клятву, и если тот не выполнит её, то Рыба будет жестоко унижен и переведён в самый низший ранг. Разборки о невыполнении частной клятвы могут быть, как тет-а-тет, так и при народе.