Ложь. Предательство. Боль. Правда.

- Л... Лёша... Это не я. Не я... отец реб-бёнка... - прохрипел я, теряя силы, они вытекали из меня вместе с кровью, обостряя боль. - Лжёшь, с-с-сука! - Выкрикнул Жук, брызжа слюной, с силой пиная меня. Удар пришёлся на низ живота. В голове крякнула боль, чистая, незамутнённая рассудком. Из желудка накатывающей волной взметнулась желчь, вырываясь изо рта со слюной и алыми сгустками, хлещущими медной гадостью из выбитого зуба. Меня согнуло и повело от острых ощущений. - Кхе... Кхе... - единственные звуки, что жалко покидали моё тело. - Свалили! - Рявкнул Жук, видимо тем троим, что жаждали моей казни у них на глазах, на потеху искаверканным скудной жизнью и тюрьмой зэкам. - Что-то я не разумею(1), - как-то чинно, но гордо выдал Резничий. - Разбежались(2), нахуй! И чтоб лишнего не пиликали, а то сами мажите, ваш фарт зафуфлыжится, на киче хвоста откините(3), - более грубо, но безапелляционно гаркнул Лёша. Вздохи. Топот уходящих ног. Зэки, видимо, не желали испытывать на себе агрессию вышестоящего по рангу и тут же потерялись, оставляя меня наедине с тираном. И лишь шум воды, да звон крови создают звуки; первые резонируют в пустом помещении, вторые - в черепной коробке, обещая задавить существо внутри меня раздражающей волной. - Я бы ник-огда не с-казал такого девуш-ке. Я был б-ы сч-астлив... - Но ты же её парнем был! Ты её трахал! Не хотел детей, резинкой бы пользовался! - Рычал Жук. - Йя... Не йя... был её парнем. - Да неужели? - Свирепел Лёша и с воем вогнал свой кулак в стену. Звук глухого удара. Что-то посыпалось. Уже не страшно, просто хуёво из-за паршивой новости и абсолютно всё равно, что творится здесь и сейчас. Маришка... Как же так-то? Она ведь была... так очаровательна в своей миловидности и независимости от общества. Единственным якорем для неё был Лёша, удерживающий от разного рода неправильных поступков. Наверное, всё же девушке стоило давать больше свободы... - А Мар-гарита Игна... тьевна разве не говори-ла, что не я гулял с её доч-черью? - Вяло спросил я, шкрябая распухающим языком во рту, глотая солёную влагу, которая рвалась назад. При каждом глотке воздуха, каждом движении челюсти, я чувствовал, как левая щека наливается припухлостью, шея ноет, а тело сопротивляется гонять кровь по организму, ибо даже это является для меня болезненным процессом. Боже, мной будто поле пропахали. - Мать Маришки только рыдала, называя парня ублюдком, - снизошёл до шипящего ответа Жук. О, у парня мозг нарисовался. Где же он был всё это время? За сигаретами ходил? В соседнюю страну. Пешком. Да через лесные дебри? - Ну... - выдохнул я слишком жалобно. Так получилось, я не пытался растрогать этого монстра. - Ты же можешь связаться с волей. Спроси... - За что я с неё спрошу? - Вспылил он. - Мудак, - разозлился я, - Маргарита Игнатьевна на воле. У неё- сделал я упор на первую букву - спросить можно! Это не я... - А кто же тогда? - Рыкнул Жук, слепо проигнорировав "мудака". - Это Стас, твой... почти брат. - Прозвучало как приговор для начала сожжения души в кострах глаз Жука. - Не смей наговаривать, тварь! - Рык, утробный, грудной. - Мои слова легко подтвердить. И ты это знаешь, но не можешь понять. Что, в голове не укладывается? - Я не бил по больному, не ехидничал, не травил его душу своими словами и интонацией, я просто доносил до него суть, задавая глупые вопросы, которые призваны для того, чтобы сильнее отпечатать в памяти и сознании потерянного в реалиях жизни себя-человека. - Лёш, ты сам виноват. Загнал своих друзей в нереальные рамки, заставляя их слушаться тебя, - глотая боль, я старался говорить быстро и без пробелов в словах. - Стас не мог этого сделать, - глаза Жука застыли, стали стеклянными и тёмными, с мутной поволокой бордового - лопнувшие капилляры на белках глаз от стресса, паники, шока - а голова моталась из стороны в сторону. И только эти чёртовы глаза застыли на месте, не двигаясь и не моргая. Пугающе-сухие, без влаги слёз. И это страшнее, чем если бы он истерил или рыдал. Хотя видно, что зэк не прочь, но держится за статус. Даже в такой ситуации не отпуская себя. Не бездушно - бесчеловечно. Сейчас в Жуке не Лёша, я вижу в нём тюрьму. - Узнай. Уж женщина-то лгать не станет, - добил его я. - Не-е-е-ет, - взвыл Жук, потерянно взирая на меня. В нём сейчас боролись ярость и ужас. - Ты... ТЫ же с ней встречался! - Заорал он. - Да. Напоказ. Для тебя! - Ч-что? - Теперь он заикался. - Маришка любила Стаса, а ты запретил отношения внутри твоего доверенного круга, считая, что из друзей стать любовниками легко, а вот рассорившись, сохранить дружбу - невозможно. Мари хотела быть с ним. Хотела любви. Просто. Хотела. По-человечески. По-женски. Романтики и соплей, тупых фильмов и букетов цветов. Только с ним! А мне нужны были деньги. И я не болтлив. Вот она и обратилась ко мне с просьбой играть её парня, мол я видный, умный, спокойный, грамотно умею себя преподнести обществу, тебе должен был понравиться, чтобы одобрить её выбор. Она же тоже видная, ей нужен был кто-то, а то клеились бы толпы и ты бы продолжал и дальше приставать к ней с поиском парня - хотя бы попробовать встречаться с кем-то, но предлагал бы. Ты желал ей счастья, а она хотела найти его сама, без посторонней помощи. Мари устала от того, что ТЫ за неё всё решаешь, вот она и пошла на такой радикальный шаг. Я делал вид, что я её парень, она мне платила, я её покрывал и она спокойно гуляла со Стасом, - кричал я на Жука. И откуда только силы взялись? Где нашёлся в моём раздавленном теле столь звонкий голос? - Я пытался её оградить ото всего... - Ты её душил! - НЕТ! - Крикнул Лёша и было видно, что пытался он в этом уверить себя, а не меня. Его тело сорвалось с места, ноги, оскальзываясь на мокром полу, уносили его прочь от меня. Понятное дело, что зэку сейчас нужно побыть одному, всё обдумать. Разобраться в ситуации, проанализировав услышанное. А мне нужно хотя бы встать, а то пол холодный - не хватало ещё простудить себе яйца или почки. Доползти до стены оказалось несложно, боль злила и помогала двигаться вперёд, подстёгиваемая гневом. Хотя превозмогать её было очень трудно. Кажется, я постоянно постанывал от ужасных ощущений, но всё равно упорно волок свою тушку к вертикали. Правда, встать я так и не смог: рука соскользнула с кафеля и я грохнулся лицом в пол. Теряя сознание от боли и слабости, я отметил, что хруст был отвратительным, с чавкающими нотками и хлюпами на периферии. Сознание не хотело возвращаться, оно всеми силами цеплялось за сон. Но тело требовало пробуждения, устав бездействовать. Эти противоречия и вытолкнули меня из тёмной безмятежности в мир реальности, боли везде, чесотки кожи в местах открытых ран и там, где была нанесена мазь, запахов медикаментов и безумного яркого света, явно палаты. Блеск, я таки на больничке. Голова не поворачивалась. Она просто не хотела. Поэтому я осмотрелся, насколько было возможно, лишь глазами, скашивая взгляд то в одну сторону, то в другую, чувствуя влагу скользящую по вискам вниз, к ушам. Противно, холодно, больно. Во рту сухо. Желудок урчит. Нос ломит, кажется перелом. Подо мной сыро. Пиздец! Похоже, я не выдержал и напрудил в койку. Судя по объёму влаги, подо мной клеёнка. Запах ужасный. Видимо я обоссался давно. - Ммм... - простонал я. Хочу назад. Спать и не просыпаться. Хочу потеряться в мире Морфея, но глаза не закрывались: подсознательно я понимал, что хочу знать, сколько я здесь, что со мной, как там Жук. Бля, о нём-то беспокоиться как раз и не стоило бы, но... Но душа не на месте. Не наделал бы он глупостей. Хотя, мне-то что? И вновь сам себе лгу, бессовестно обманывая, зная, что до Лёши, как раз-таки мне дело есть. Неимоверным усилием, я заставил себя приподнять руку. На внешней стороне кисти кожу тянуло от лейкопластыря, под ним по основание под кожу был вогнан катетер. Зашибись. Мне ещё и капельницы ставили. От влажной гадости под телом было холодно и мерзко. Закрыв глаза, испытал нереальную боль под веками, словно вулькалы(4), пока я их держал открытыми, песком засыпало. Стон вышел желчным и тонким, словно я готовился Богу душу отдать. - Проснулся наконец-то? - Спросил меня ровный голос. Разлепить веки, казалось чем-то нереальным, но я смог. Надо мной возвышался сосредоточенный Самойлов и держа моё запястье пальцами, считал пульс. - Ёбаный стос(5), а, - простонал я очень тихо, лишь пытаясь не поперхнуться кислородом, который казалось слишком сильно напирает на меня из атмосферы, заставляя им давиться. - Как ты? - Сразу перешёл к делу док. - Как будто неделю пил "3 топора"(6) без передыху, - прокаркал я своим скрипучим голосом. - Шутишь? Это хорошо. Сейчас придёт Антон Викторович, он поможет тебе с личной гигиеной. Потом поможет вернуться сюда же. Я распоряжусь по поводу бульона и хлеба. Знаю, ты голоден, но твой организм истощён, поэтому тебе нельзя есть сразу много еды, к тому же тяжёлой. Иначе может быть заворот кишок(7). - Ясно, - прошамкал я губами. Я как бы и не расстроился. Что такое голод на фоне моего общего состояния? Правильно - пшик и не больше! - Угу, - сказал сам себе док и кивнул, что-то для себя утверждая. За размышлениями я и не заметил, как Самойлов проверил мои зрачки на реакцию. Круть. Это ж надо так из реальности выпадать. - А долго я здесь? - Чем больше я сглатывал и произносил слов, тем сильнее и увереннее становился голос. Но звучание всё равно было отвратным. - Третьи сутки. Ты сам по себе проснулся бы раньше, но тебя принесли в ужасном состоянии, без антибиотиков было не обойтись, а они имеют сонное действие на организм, к тому же сам организм был далеко не в лучшей форме, поэтому ты проспал дольше положенного, - как ребёнку раскладывал для меня информацию по полочкам врач. Думаю, он просто хотел, чтобы я понимал, что со мной не всё просто, что на мне не обыкновенные бытовые болячки, которые сами быстро заживут, что мне нужно чётко понимать ситуацию истощения своего тела, чтобы не наделать ошибок, например, не пытаться слинять из больничного крыла, чтобы мстить обидчикам. А может он просто человек такой, который любит говорить всё и сразу. Фиг его знает. - Угу, - я лишь слабо кивнул и попытался сесть. Тело нереально тянуло, выдирая из-под кожи жилы, разрывая их силой тяги. Всё ныло и отдавалось слабостью в каждой клетке. Хотелось иметь власть над своим же телом, а не играть в бревно, но выходило откровенно хреново. Надо разминаться, превозмогая колкий дискомфорт. - Значит так... - строго начал врач, сдвинув брови на переносице, - говорю сразу: мне всё равно, кто тебя так отделал и за что. Я в первую очередь врач, и передо мной все люди равны, тяжесть их преступлений только на их совести. Допрашивать тебя никто не станет. Если считаешь, что тебя отмудохали незаслуженно, то сам обратись к смотрящему. Здесь ты пробудешь минимум две недели. Дальше будет зависеть от твоего состояния. Вопросы? - Да! Что мне сделать за сигарету и стакан воды? - Усмехнулся я. - Хахаха! - Хрипло рассмеялся Самойлов, видимо я его забавлял. - Спой. Думаю, он это сказал по приколу. - Владимирский централ (Ветер северный) Этапом из Твери (Зла немерено) Лежит на сердце тяжкий груз Владимирский централ (Ветер северный) Когда я банковал (Жизнь разменяна) Но не очко обычно губит. А к одиннадцати туз. - Вывел я нетвёрдым голосом, безбожно фальшивя. - Хахаха! Молодца. Пожалуй я тебе от себя ещё и конфет добавлю(8), - улыбнулся док и развернувшись на пятках, резвой походкой покинул помещение. С минуту было тихо, но дверь приглушённо шаркнула деревяшкой о линолеум и безмолвие было нарушено тяжёлой поступью Антона. Санитар. Антон - это Антон, человекоподобный слон. Большой, широкоплечий, с сильными руками. Кожа какая-то серая, уши большие и оттопыреные, нос крупный и вытянутый, на голове три волосины. Мутант, ей-богу! Глаза, хоть и острые, взгляд зоркий, но нет в них зла. Он помог мне встать, размяться, ждал пока я охая и ахая, согнусь пополам и разогнусь назад в вертикаль. Хоть тело и было, как один большой синяк, но, стоя на своих конечностях, я чувствовал себя гораздо лучше, чем когда лежал. Ясень пень, что организм соскучился по движениям. Антон проводил меня в душ. Что я думал про движения? К чёрту!! Верните меня назад. В постель. И дайте сдохнуть во сне, это будет милосердно. Но несмотря на то, что тело адски сопротивлялось даже дышать - не то что шевелиться - было приятно заползти под струи воды, подставляясь влаге всем телом. Душ был здесь же, в больничном крыле. За второй дверью, что шла из помещения, где я лежал на койке. За дверью был короткий коридор, за ним предбанник и там уже душевая - огромная комната с высоким потолком, страшная, как вся моя жизнь. Помещение общее, разделено на кабинки, не навороченные, а просто перегородки из каменной или кирпичной - чёрт его проссышь - кладки с кафелем по всей площади. Душ я принимал один, хоть и неуклюже, но Антон не стал мне помогать, за что я был ему весьма благодарен. Не скажу, что было бы стыдно - здесь такое понятие умирает на раз - но всё же... хотелось подобие уединения, чтобы не чувствовать себя таким жалким и обречённым. Хотя Антон и был со мной в душевой, но он стоял за несколько кабинок от меня, прислонившись спиной к стене и явно думал о своём, но при этом слушал шумы, различая в них странное и если нужно, пришёл бы на помощь, чтобы остановить от суицида или просто спасти от потери крови в, например, разбитой голове после падения, если телом завладеет жёсткая слабость. Но всё обошлось. Я кое-как привёл себя в порядок, дурея от боли, при попадании влаги на незажившие раны. Их не просто щипало - их драло, словно не вода в раны проникала, а соль пылеобразными крупицами, сразу тая и впитываясь в плоть, отдавая разум на потеху пытке. Ведь правильно говорят, что боль не в теле, она в мозгу. И всё равно от неё сложно избавиться, даже зная как. Антон помог мне добраться назад, до койки. Дорога слилась в одно пятно ненависти к простым движениям. Меня позабавило то, что на тумбочке у места моего лежания, которое уже было прибрано, нарисовался натюрморт: тарелка дымящейся влаги с ароматом рыбы и кусок хлеба, а рядом - стакан воды, пачка сигарет и две конфеты "Коровка". Вот только улыбка с моего лица быстро сошла на нет, отозвавшись ноющей болью внутри грудной клетки, дробящей сознание и волю, стоило лишь осознать, что сигареты - мои. В смысле - реально МОИ! "Честер". Док курит "Бонд", я видел пачку, она просвечивала сквозь тонкую белизну ткани в районе кармана халата Самойлова. Антон тоже ушёл - видимо здесь нет постоянного надзора за заключёнными, если они конечно не буйные. Что-то такое из недавнего прошлого я припоминаю. Есть было трудно и неприятно. Горло противилось тому, что, пользуясь его существом, язык пытался протолкнуть в желудок пищу. Гортань скребло и чесало, одновременно было ломко и щекотно. Отвратительное ощущение. И всё же - голод взял своё, заставив съесть всё, что было мне принесено. Покурить я отволок своё тело к окну, цепляясь за другие - пустующие - койки, шаркая ногами по полу, согнувшись в три погибели. Желудок хоть и радовался пище, но его резало острым от её же наличия. Ясен пень - я реально давно не питался. На подоконнике была пепельница и форточка являлась открытой(9). За окном виднелась леска и грузик, но пользоваться почтой мне без нужды, я не знаю куда ведёт именно этот канал. Да и кому мне писать? От дыма желудок скрутило тошнотой, и острый кашель ударом кнута рассёк слизистую горла. Видимо организм вспоминал вкус подзабытого табака, насилуя сам себя в жажде впитать необходимую дозу никотина, даже сквозь неприятие и отторжение вещества телом. Руки дрожали, а губы саднило, но я всё равно, словно издеваясь над собой, делал пресловутые тяги, чувствуя, что мне это жизненно необходимо. Лишь докурив сигарету до бычка, я на последних трёх коротких тяжках смог почувствовать подобие насыщения. Хотелось ещё, но я не стал так сразу заставлять себя, давая лёгким передышку. Из-за того, что давно не дымил, голову вело. Хорошо хоть звона не было, башка итак раскалывалась, была лишь пугающая и засасывающая в свои вибрирующие глубины лёгкость. Так и хотелось напеть: "А я шарик, я шарик!" Дни словно листы отрывного календаря летели мимо и прочь, комкаясь и стремглав исчезая в прошлом. А я только спал, плохо, но ел, читал какую-то хрень, не запоминая сути, и тоннами поглощал таблетки по времени, при этом пиздец как ненавидя уколы веществ из разряда В6 и В12. Болючие твари, они убивали нафиг. Моя внешность приходила в норму, время затирало собою следы насилия и его последствий. Но слабость не давала покоя, меня постоянно мотало и крутило в вихре гадостного и жуткого. Вскоре, мне запретили курить. Каждый вдох, даже без дыма, отдавался слезами на глазах и выкорчеванной с корнем душой из тела. Кашель был громким, страшным, раздирающим. Оказалось, что у меня воспаление лёгких, которое развилось во мне заразой после лежания на ледяном полу душевой. Охренеть. Жаль, что заметили не сразу, но как бы было это сделать на общем фоне моего состояния? Тут врачи не бросаются проверять махом все анализы, делая полный осмотр личности, на выявление загаженности организма. Это ни к чему - редко кто попадает на больничку не с порезами и побоями, а именно с чем-то более весомым. Хотя и перо в бочину является весомым, но его видно сразу, да и лечить такое проще. Пневмония оказалась запущенной, к тому же постоянный приём глушащих боль и симптомы болезни лекарств подавлял проявление болезни, вот и разрослась хрень внутри меня инородной бякой. Спасибо доку: Самойлов заметил у меня нервозность, повышенную потливость, лихорадочный блеск в глазах. Про кашель молчу. Боли в грудной клетке были и так из-за переломов трёх костей. Но эта боль была на отшибе, где-то далеко в теле, я её почти не ощущал, находясь в постоянном бандаже, которого тоже почти не чувствовал на теле, теряясь в своих отвратных ощущениях и зыбкой реальности. Сон всегда был беспокойным и колючим, каким-то липким и отталкивающим. Организм изматывался в своих мытарствах, пытаясь победить боль и заразу. Я вообще много не замечал, считая что всё что со мной творится, рано или поздно пройдёт. Самойлов сделав рентген, узрел тёмную область на снимке. Диагноз подтвердился. Меня всё больше накрывало с головой. И уже антибиотики отказывались справляться с сонливостью и повышенной температурой. Снова капельницы, уколы, противные, вяжущие язык таблетки. Доходило до абсурда: я просыпался, смотрел в окно справа и не мог понять, ночь или день сейчас. Перед глазами всё плыло. Хотелось умереть и это то единственное, о чём я мог думать - ведь чувство беспомощности, ненужности и какой-то пресловутой апатии обострились, посылая разумного меня подальше. Иногда, выныривая из забытия, я слышал за дверьми палаты голоса вертухаев и доктора. Их шаги, лязг металла и шорохи. Нет, не пугало. Было всё равно. Мне казалось, что я не выживу, но продолжал бороться за себя и за каждый новый день. Странно, за всё время, что я тут провёл, я всегда был один. Неужели в тюрьме никто не болеет? Когда мне стало легче, я об этом спросил у Антона. Тот ответил, что больничное крыло весьма большое, это на случай эпидемии или чего-то вроде, что палат много и если кто сюда попадает, нуждающийся в госпитализации так сказать, то зэка определяют в отдельную палату, если это возможно при наличии свободного места. Мотивировано это тем, что так проще за нами наблюдать, лечить, и так точно знаешь, что между зэками не возникнет конфликта и кровавых разборок. Мол, охране некогда играть в телохранителей, сутками присутствуя при заключённых. Но если есть буйные, как я и думал, то их пристёгивают и, да, приставляют вертухая. А вообще, на койку редко кого определяют, в основном лечат быстро, тут же сплавляя назад в камеру. Так меньше хлопот, проблем, отчётности и страха, что что-то пойдёт не так. Ясно-понятно, блин! День за днём было тяжело, было больно и бессилие одолевало вновь и вновь. То жар, то озноб, всё бесило и раздражало, жгло одиночество и охватывала грусть. Меня швыряло из крайности в крайность, подавляя всё моё существо. Часто было жаль, что у меня здесь нет мобильника, можно было бы в тетрис на сотике сыграть, тем самым хоть немного убив время. А то мозг уже стал заплывать мерзким туманом глупых мыслей. О Лёше я думал и думал почти постоянно. О том, что теперь многое встало на свои места, осколки прошлого сложились в картину, цельную, но какую-то убогую. Фигово, что он ни в чём не разобрался, а сразу бросился защищать интересы девушки. Хотя, будь я на его месте, подумал бы так же. Поступил бы я так, как он? Не знаю. Мне, наверное, не хватило бы силы воли, чтобы мстить так круто и жёстко, думаю, я отделал бы парня просто кулаками. Но Лёша - это Лёша, у него своя голова на плечах, свой характер и свои причины. Я до сих пор не знаю, что за мистическая такая связь была между этими двумя - зэком и Мари. Зная Лёшу, именно Лёшу - парня до тюрьмы, никогда бы не подумал, что он лично, своими руками, способен на что-то подобное. Но... Наверное, это было необходимо для успокоения его души. Защищаю ли я его? Нет. Просто пытаюсь понять. Зачем? А хрен его знает, просто чувствую, что мне это нужно. Жаль, что Лёша, бросаясь с места в карьер не подумал о последствиях. Но вряд ли он был на это способен при данных обстоятельствах. Нет, нет, нет, я не оправдываю его, просто пытаюсь посмотреть на ситуацию его глазами. А как бы я поступил будь я на его месте? Я не знаю. Говорят, в тихом омуте черти водятся. Так что может я бы начудил сильнее. Не знаю, не знаю... Я считаю лишь то, что он не только мне жизнь испоганил, но и себе всё испортил. Обидно ли мне? Да! Больно ли? Наверное. Прощу ли его? Вряд ли... Я не злопамятный, но Лёша явно перегнул палку. И не раз. Я не знаю, не понимаю, КАК я к нему отношусь. Что чувствую, как его вижу и воспринимаю. Наверное, параллельно. Не чувствую ничего. Будто отрезало разом. Ни радости, ни разочарования. Вообще ничего. Словно Лёша - это... Просто Лёша. Просто имя. Имя из прошлого, без лица и характера, всего лишь пустое слово среди тысячи слов из собрания Даля. Жук из настоящего? По сути - это тот же Лёша, но Жук другой. Более гордый, более вразумительный, гораздо интереснее его же из прошлого, словно здесь Лёша без маски, за которой он прятался в универе от толп сокурсников, не желая показывать им свои слабости. Здесь я их увидел - его уязвимые места. Но такое чувство, что знаю их только я. И теперь передо мной проблема - Лёша в моём понимании его как человека разделился в моём внутреннем я на две личности: ту, что для меня умерла в своей жестокой ипостаси и ту, что открылась мне здесь, тоже жестокая, тоже хладнокровная, но... У этой личности - у Жука - есть душа, есть сердце, есть мораль, у Лёши этих качеств и особенностей не было. Ну, или он их ловко прятал от чужих для него глаз. Ведь было то, за что его любили и уважали его верные друзья. И теперь я абсолютно не знаю, как относиться к человеку, к которому у меня двоякие ощущения. Я вообще не представляю, как мы теперь будем общаться и будем ли вообще. За всё время, что я здесь, я лишь получал передачки сигарет и всё. Мне не кажется это странным, давно стало привычным, но в душе не спокойно, там всё ноет, исходит плачем, ожиданием бури. Или это я себя просто накручиваю? Ненавижу неопределённость. Хотя, о какой определённости может идти речь с его стороны? Я сам в себе-то не уверен, в себе не в состоянии разобраться. Куда мне до того, чтобы понять его? Маришка? Мысли о девушке я вообще гоню от себя прочь. От них становится совсем херово. По-хорошему, её хотелось бы оплакать, чисто по-человечески, меня тянуло на это, подкашивая сознание и здравомыслие. Но... Если честно, то на такое действие у меня банально не было сил. Вот так вот просто и возможно цинично. Тюрьма - не то место, где можно дать волю эмоциям. Даже если я здесь, в этом грёбаном продезинфицированным и откварцованном помещении один. Мне не нужны новые проблемы. Со старыми бы разобраться. И всё же... Я не представляю, как такая девушка, как Мари могла решиться на столь ужасный поступок. Никогда бы не подумал, что у Маришки настолько могут сдать нервы, что она до такой степени может возненавидеть жизнь. Но, чужая душа - потёмки. Думаю, её поступок был импульсивным и необдуманным, просто резким решением, принятым под тяжким грузом жизненных обстоятельств. Просто чёрт дёрнул и девушка поддалась, сломалась, сдалась на волю боли. Думаю, Мари ошиблась в том, что изначально поступила не верно, пытаясь выкарабкаться из ситуации сама, барахтаясь в одиночестве. Если бы она позволила кому-то быть рядом, если бы не хранила всё в себе, то всё могло бы обернуться иначе. Я прекрасно могу её понять и да, я понимаю, когда отчаяние давит сверху каменной плитой, когда дышать становится противно, чувствуя, что так продлеваешь не только свою жизнь, но и свои мучения, когда даже если вокруг жара, ощущаешь лишь холод. Холод, что идёт изнутри тебя, всепоглощающий и отравляющий своим морозным скрипом под кожей. Когда видишь солнце и просто ненавидишь его за то, что оно светит, за то, что оно яркое, тёплое и дарит радость. Дарит всем, но, блять, не тебе. И в этот момент кажется, что сама кровь бежит по венам против хода, против бита сердца, закупоривая сосуды сгустками алого и грязного, ведь больше не чувствуешь в мире чистоты. Когда не видишь в жизни ничего хорошего, даже если оно есть, когда тянет забить на всё и, свернувшись калачиком, извести тело мором. До победного конца, до непрекращающегося забвения. Я сам через это прошёл после изнасилования. Тогда мне казалось, что жизнь - дерьмо. И она никогда не сможет наладиться. Что я никогда и никому не смогу доверять, даже самому себе, ведь это я сделал какую-то ошибку, что привела к хреновым последствиям. Казалось, что я не смогу жить с таким позором, что я загнан в тупик. А ведь я мужчина, по определению с более твёрдым характером. А Мари была девушкой, хрупкой и весёлой, она не видела плохого. Разумеется, для неё было слишком сильно то, что любимый человек её отверг. Для женщины такое равносильно тому, словно ей пренебрегают. И тут же появляются надуманные мысли из разряда - преминул, возможно даже презрел один, так поступят и другие. Странные они, девушки, им всегда кажется, что жизнь кончена там, где случилось что-то плохое, но стоит через это худшее переступить, как появляются новые мотивы жить и радоваться своей жизни. Жаль, что Маришка не смогла сделать робкий, но шаг вперёд. Она сделала другой, не став за себя бороться, а просто отказавшись ото всего, решив, что так будет легче, проще, что так правильно. Ну, может это было правильно, для неё, с ЕЁ точки зрения, на тот момент, когда в крови бушевали боль, обида, непонимание и простое предательство, которое ядом травило душу, тело, силу духа, истощая силы и веру в себя. Сон настиг мой разум мгновенно с влагой на пушистых ресницах, но так и не пролитой каплями на кожу щёк, словно застыв во времени, влажным напоминанием грустных мыслей. А проснулся я резко, словно меня что-то вытолкнуло из сна. Да, и это была жуткая тошнота, я уже второй день не ем, кусок в горло не лезет, от всех этих глубоких и не радужных дум. Первая мысль: срочно покурить, успокоить нервы. Уже можно. Пневмония почти прошла, осталось не долго до выписки, капельницы сильно помогли. Вторая мысль: Бля! Повернув голову, чувствуя себя неуютно и напряжённо, я встретился с тусклыми глазами Жука. Он сидел на краю моей койки и просто смотрел на меня, в меня, прямо насквозь, прожигая и заставляя содрогнуться телом. Дыхание перехватило, то ли страх погибели, то ли радость встречи - не знаю. Всё смешалось в единое безумство, а он еле дышит и просто смотрит. Не моргая. Молча. Не шевелясь. Лицо осунулось, выставляя напоказ острые скулы, казалось, скажи он хоть слово, и они порвут кожу. Тени под глазами, как у наркомана, на пол лица, словно он неделю не спавши. Веки опухли. Костяшки рук сбиты в кровь и покрыты бурой коркой. Стены, что ли, мутузил - об человека так руки стесать нереально. Вид затравленного зверя: взъерошенный весь, нахохлившейся, словно замёрзший воробей. Ни капли гордости или упрямства - лишь безумие и боль. Передо мной был человек, который будто только недавно похоронил сам себя, свои мечты, проклял радость и ацетоном стёр улыбку с картины своего лица. Словно сжёг все мосты, чтобы не иметь возможности вернуться к прежнему себе. Ногти обломаны, а на голове, в короткой стрижке волос видны глубокие жуткие царапины, тёмно-алые, с запёкшейся кровью. Ход линий с затылка ко лбу, это отчётливо видно, будто он сам себя, своими же руками, драл, стаскивая кожу, намеренно вредя себе. - Маришка была для меня особенной девушкой... - голос ужасный, каркающий, скрипучий, словно связки отказали, словно он орал недавно много и беспрестанно, словно сорвал всё, что можно, в собственной гортани. - Всё просто, она покорила меня. Покорила тем, что была не такой как все. В ней было сочувствие, была бескорыстность, как бы глупо это ни звучало, в ней был свет. Мы познакомились под банальным дождём. Ливнем. Я шёл, спасаясь от холодной воды вперёд. Почти не разбирая дороги, перепрыгивая мини-озерца. А она, она была в белой юбке и бежевой рубашке прилипшей к телу. Девушка сидела на асфальте в луже грязи и крови. И рыдала. Натурально, громко, почти выла. Одежда пропитывалась новыми красками, но она не замечала. Дрожь холода била тело и когда я к ней подбежал помочь, увидел, что губы у Мари посинели. Но она всё равно сидела, прижимая к себе сбитую машиной собаку, бездомную. Даже не ЕЁ собаку, блять, и баюкала на руках и груди умирающее животное не представляя, что делать. А все шли мимо, брезгливо глядя на полоумную девицу. Но она такой не была. Маришка была трогательной, заботливой, почтительной, чуткой. Я был в шоке, но выйдя из ступора попытался помочь. В такси бы нас не пустили, пришлось две остановки нести животное на руках и при этом поддерживать девушку, её шатало и знобило, а губы повторяли: "Помоги ей, пожалуйста, помоги!". И в этот момент я готов был лично заплатить за лечение четвероногого любые деньги, лишь бы она улыбнулась. К сожалению, не дойдя до ветеринарки животное умерло. У меня на руках, со сломанной открытым переломом лапой в её тонкой бледной ладошке. Собаку мы похоронили, а сами подружились. Вот так запросто, без условностей и поиска причин для общения, словно магнитом притянуло. Так и стали близки, без интима, просто близки. Она всегда была моим светом и добротой в царстве гнёта и тьмы. Этим царством была моя жизнь, где родители, учителя, преподаватели, типа друзья, все, сука, ждали от меня идеальности, правильности поступков, словно я им всем что-то должен. И никто не спрашивал меня, чего хочу я сам... - Жук выдохся, затихая в своей странной и пламенной речи. - Все, кроме тех, кто был близок ко мне. Они мной интересовались по-настоящему, а Мари особенно. Вот я её и опекал, боялся потерять свою опору, свой светоч, свою радость. Встреча с Мари, наше знакомство - оно, как эпический салют разума в моём существе, рванул в разные стороны, рассыпаясь в теле чистой привязанностью к хрупкому, милому, такому необыкновенному человеку. Она такая... разом привязала меня к себе, заставляя увидеть в жизни хорошие стороны бытия. Моей жизни. Покорила своей человечностью, сердечностью, благодушием. Мои слова, мои мысли, ощущения - не какие-то розовые сопли, а то, что идёт изнутри, отсюда - он ткнул себя пальцем в грудь с щемящей тоскою в потухших глазах - Маришка олицетворяла собой для меня нечто, что вырывало кроваво-красную мышцу из груди, но не причиняла этим боли, а подталкивала, ненавязчиво и волшебно, моё сердце биться иначе, сжимая его своей ласковой рукой, будто баюкая в ладони. И она продолжила быть со мной, обволакивая своим теплом, своим блеском. Девушка не стала для меня центром вселенной, нет. Она стала кем-то гораздо важнее - тем, кто показал мне новые горизонты отношений, тем, чего у меня никогда не было до неё. Да и после тоже. Она такая одна. Навсегда. И других, даже похожих - не будет! - Закончил Лёша совсем тусклым голосом, тихим, но сильно издерганным. Сейчас я его понимал гораздо лучше, чем раньше. Он был таким, каким был, не потому что сам хотел, а потому что приходилось. Да, всегда можно сопротивляться обстоятельствам жизни, но не всегда это принесёт ожидаемые плоды. Может он и пытался быть другим, быть настоящим, да ему не позволили, задавив родительской любовью и авторитетом ещё не прожитых им лет, ведь те, кто старше, всегда считают, что они умнее и не важно, что они не правы. А я сидел и пялился на него, как идиот, не зная, что мне на всё это ответить. Да он и не ждал ответа, парень просто душу изливал. Нет, не потому что слаб, а потому что это и меня касается тоже. - Значит Стас? - Спросил я то, что волновало меня больше всего. Да, я хотел, чтобы он сам всё подтвердил, чтобы был уверен в моих словах, чтобы просто очистить свою совесть перед этим монстром. Боже, Жук ТАК глянул на меня, что мне захотелось убиться головой о стену. И надо было мне об том вспомнить сейчас? Такой разбитый, такой мутный, словно он виновен во всех грехах вселенной. И вся мирская печаль лежит на его плечах, пинает острым носом по печёнке. - Да... - глухо отозвался он и уставился в пол. Молчание как способ осознать правду, как способ понять, что я не виноват перед ним и главное, что он это чувствует. Молчание, как способ признать, что многое было ошибкой. Теперь я смотрел в облезлый потолок, переваривая услышанное. Вот, значит, как? Всё так просто и так глубоко, их отношения были чистыми и прекрасными, чувственными, красивыми. И что мне ему сказать? А нужно ли? - Я знаю, что очень виноват перед тобой. И перед Маришкой, но это останется на моей совести. Мои действия в отношении тебя... Слова... Всё было слишком грубо, необдуманно, всё было глупо и немыслимо. Я не должен был так поступать, просто не имел права, даже мои мотивы не оправдывают меня. Я это понимаю. И если честно, то... Я... - Ты сказал, что играл со мной. Приручал и только. Это ведь ложь? - Мне казалось, что стоит начать диалог с далёкой темы, чтобы просто успеть всё обдумать, решить для себя, что к чему. - С чего ты взял? - Жук снова включил режим "сука". Понятно, что это чисто защитная реакция, но она ударом поддых. - С того, что не бывает таких взглядов, таких томных прикосновений к тому, на кого откровенно насрать. - Хм... - он снова ушёл в себя, нервно дёргая пальцами, оглаживая костяшки, сдирая корку, размазывая по руке капли свежей крови. Чистой воды мазохизм, но порой боль помогает трезво мыслить, а может это просто нервное. - Может быть... - тихо, со вздохом, кротко и как-то непривычно для Жука. Идиот, даже сейчас он не может признать свою слабость. - Может. Быть. - повторил я отрывисто, гулким, разочарованным эхо. - Я понимаю, что за такое не просят прощения, потому что этого катастрофически мало, но я могу тебе предложить... - и он замолчал. Надолго. Сопя носом. Решаясь. - Взять меня! - Сказал он громко и чётко, принимая своё решение, не сомневаясь в своих словах. - Без подготовки. Жёстко и беспощадно. Я не буду противиться. - Еблан чокнутый, - тут же резко среагировал я. - Я не такое животное, как ты. Даже думать об этом было противно и неестественно. Бля, да о чём он вообще думает, раз приходит к таким выводам? - Остальное, что в моих силах до невозможности ничтожно для восстановления равновесия между нами. Это реальный шанс отплатить мне той же монетой. Унизив меня... - Мне легче не станет! - Гаркнул я. Пиздец, он меня ещё и уговаривает поступить с ним так скверно?! Нет, его логику я понимаю, мы в тюрьме и ниже этого нет ничего. Самое, что можно придумать, ужасное - изнасилование. Да ещё и с пометкой "хард". Но... Я не подписывался быть монстром. Ни при каком раскладе дел. - Тогда что я могу? - Просяще выкрикнул он, сдаваясь, теряя себя в своём безумии. - И всё-таки простого "Прости меня!" для начала было бы достаточно. - Остро отозвался я, упрямо глядя на него. Жук помотал головой. - Прости... - шепнули его закусанные губы. Его тело спружинило, резко вставая, и он ушёл, не оглядываясь. Внутри меня боль и пустота. И ни хера не легче. Мы словно две облезлые крысы, пытающиеся сбежать с корабля под названием "реальность". А через два дня, ранним утром, меня выписали с больничного, грубо говоря, и, после завтрака, отправили в камеру. Знакомые коридоры казались чужими. Не давили, нет - просто я здесь шёл словно впервые. В хате(10) я и словом перекинуться ни с кем не успел, нас отправили на работы. Снова коридоры, снова тишина и только топот ног и звук железа. Улица. Свежий воздух. Ясное небо слепит глаза. Уже отвык от пространства природы. Нас отправили в другую сторону, но того же крыла. Там снова надо красить. Кругом слышны разговоры, это комиссия по приёму объекта. Я ещё до больнички слышал, что проверяющие тараканами носятся, цепляясь ко всему, чему не попадя, доводя Хозяина до приступов почти инфаркта. Упрямые сволочи, но и их понять можно: всё же тут не курорт, а тюряга, с преступниками, а к нам прибывать будут достопочтенные граждане, законопослушные, общество, блин, будто мы - не люди. Но вся проблема в том, что они по ту сторону решётки и их нужно защищать от тех, кто по эту - нас. Как-то печально это звучит. Вертухай вталкивает меня в камеру, где моё тело тут же вжимают в стену, жадно целуя. Губы ожигает, а Жук проникает в мой рот языком, страстно и сильно, будто я всё ещё его. Будто ничего не было. Будто нам всё показалось, привиделось. Злость волною валом сверху. Отталкиваю его, часто дыша. - Ты-ы-ы... - зверея. - И я соскучился, - говорит мне Жук. - Нам свидетели ни к чему! - Вертухаю рыкает зэк и снова целует меня. Сука! Скрип железа. Прикрытая дверь. ____________________________________________ Авторский вяк: 1. Не понимаю. 2. После слова Разбежались любой спор, разговор, стычка, что угодно тут же заканчиваются. Не важно насколько оппоненты злы друг на друга. Данное слово имеет право сказать лишь самый старший по рангу в потасовке/перепалке и т.д. 3. И что бы не рассказывали никому, что тут было (видели/слышали), а то сами понимаете ваше везение (хорошее расположение к этим трём зэкам) обманется (фуфло - обман, то есть тут более подходящий по смыслу перевод - повернёт в спять против зэков) в следствии чего, вы умрёте. Общий смысл: кому проговоритесь о том, что видели и слышали, сдохните мучительной смертью. Не факт, что быстро! Конечно, конкретно некоторых слов во фразе нет, но они подразумеваются тоном и обстоятельствами. ААААААААААААААА!!! Больше не буду вписывать такие фразы, умом я их понимаю, а вот доходчиво объяснить - это умудриться надо! (( 4. Глаза. 5. Ёбаный стос — брань, восклицание. 6. «Три топора» (портвейн «777»). Сейчас является самым дешёвым и некачественным пойлом. 7. Реально. Поэтому выходить из диеты нужно постепенно. Так же кормят любых голодающих. 8. В тюрьме сладкое, как мана небесная. Предложить сладкое - наивысшая степень похвалы или уважения. Считается, что конфеты могут быть только у верхних слоёв зэков иерархии тюряги. Но док - отдельное сословие, он домой ходит, в отличие от заключённых. 9. Да, в медблоке зэкам можно курить. Потому что, один хрен не запретишь, и если им надо, они извернуться и всё равно найдут способ пососать фильтр, поэтому есть и пепельница и окно обычно открыто. Даже зимой. 10. Камера. Я понимаю, что многие хотели бы прочитать чёткие грани поступка Мари, чтобы всё понять и осмыслить. Но повествование ведётся от лица Макса. К тому же девушка уже умерла. Поэтому нам остаются лишь домыслы. Увы. Извиняюсь, если кого разочаровала своими измышлениями. И я ОЧЕНЬ надеюсь, что всем понятна логика отношения Масика к Лёше/Жуку)))