Ложь. Предательство. Боль. Правда.

Не скажу, что я питал иллюзии по поводу радушного приёма в новое место моего обитания, но уж точно не ожидал, что, войдя в камеру, окажусь в бараке, где воздух пропитан запахами пота, крови и звенящим страхом – туго натянутой струной. Я понимаю, что не в сказку попал, но и уж точно не ожидал увидеть вопиющего вероломства – парень – заключённый с чёрными колючими волосами на голове и безобразным тёмно-красным шрамом через всю спину, будто наотмашь, по дуге, куском стекла или тупым ножом - будет стоять на коленях перед разжиревшим волосатым боровом и старательно тому отсасывать, помогая себе руками, с тату на пальцах одной из них - EWMN (1). Струйки слёз из уголка глаз росчерком по лицу, опухшие, разбитые губы, а на плече татуировка – чёрный круг, внутри которого чёрный овал, а в нём друг под другом через дробь две буквы «Д»(2). Видимо она имеет какое-то особое значение. Мысли – холодком по спине, до сжавшихся от опасения лёгких, выкручивая трахею осознанием того, что это конец. Мой. Конец. Картина общего саморазложения повергла в шок. Я так и запнулся в самом начале этого гадючника. Пока я откровенно тупил, волосатый мужлан, натужно хрипя, кончил парню на лицо и отпихнул того ногой, что-то прорычав, скалясь жёлтыми зубами. Отлично: барак с отморозками, ага, – мечта жизни, бля! Парень со шрамом подобрал с пола свои вещи и, натягивая на вялое тело футболку, ползком отправился к месту своего обитания. В душе заворочался шипящий змей, он был против того, что я нахожусь здесь, но не мне решать, куда податься в этих проклятых стенах. И всё по кругу, словно в страшном сне: на ватных ногах вперёд, до окна, чтобы предстать пред ясны очи очередного главнюка, от слова «говнюк», ибо здешнее быдло точно не пользуется сколь каким-нибудь авторитетом в местных стенах. Снова голову вверх, не показывая страха и отвращения, мысленно запрещая себе кривить губы в презрении. Вновь тупые вопросы и скупые ответы. Понятно, что все уже давно прознали кто я, что я здесь забыл, но чёртов этикет предполагает глупый обмен "любезностями", который позволяет познакомиться с местным контингентом. Понятно, что зэки ждали, когда я дам косяка, чтобы наехать за неверные ответы, но я, наученный прошлым опытом, не дал им такой возможности. Итак, Батар(3) - смотрящий барака, который здесь всё и вся и которому откровенно насрать на то, что происходит в помещении; глаза пустые, в них интереса – ни капли, смотрит на всех равнодушно, но хладнокровно. Понятно, по виду заметно, что может в лёгкую перегрызть любому зэку глотку. Своими зубами, ни разу не гнушаясь. В прямом смысле этого слова. Ужасное ощущение. А вот его побратим и видимо правая рука – Шах(4), та ещё сука. Шваль чистой воды. Глазки масляные, бегают по мне: приценивается, тварь. Обломается. Хватит из меня делать козла отпущения, не позволю на себе отрываться. Наивный. Никто и не собирался, по крайней мере, пока что. Зато меня проинформировали насчёт ленты на запястье - оказалось, что такие дают своего рода отступникам, дабы зэки и вертухаи знали, что я личность неустойчивая и от меня можно ждать чего угодно, а посему за мной двойной контроль нужен. Ну, блеск, только этого мне не хватало. Кличку оставили ту же - Макро, что не может не радовать, а вот отношение ко мне изменилось и это… А фиг его знает, посмотрим. Итак, мне объяснили:       ● Что я – никто и со мной не будет в камере вестись вообще никакое общение, только по острой необходимости и за пределами барака.       ● Что я не обладаю правом даже пытаться претендовать на более выгодную ступень в тюремной иерархии. Я вне её!       ● Что я не обладаю правом заводить себе побратимов, так же, как и сам не могу им ни для кого стать.       ● Я обладаю правом есть за общим столом, но не имею права даже сказать, чтобы мне передали соль. Разумеется, я не участвую в кире(5) и массовых отрывах.       ● Меня не могут трогать другие зэки. Я тоже не обладаю таковым правом. Вообще ни в каком смысле.       ● Говорить могу, если только ко мне обращаются напрямую и только высшие мира сего.       ● Я не обладаю правом на почту по внутренним каналам тюрьмы.       ● Так же сообщили, что я не буду обременён никакими делами по камере: убрать, метнуться, принести.       ● Объяснили, что я никто, местный отшельник, потому что сбежал. Потому что бросил своего «брата». Потому что я мудак и этим всё сказано.       ● Мне даже сообщили, что я не могу самоудовлетворяться в камере. Не то, чтобы я прям мечтал об этом. Нет, определённо нет. Но просто это уже... Слишком. Просто. Слишком! Пока что, ПОКА что гнобить меня не будут, но только до некоего особого распоряжения, а пока что я тут никто и никак, со мной не будут общаться, меня не будут замечать. Что ж, тоже не плохо. Будет время передохнуть, перекинуть мысли из одной части черепной коробки в другую. Барак на тридцать две койки, двадцать семь заняты, свободное место есть и это не может не радовать. Шах отвел мне пальму чуть дальше середины помещения, типа я не с заключёнными, которые тут верховодят, но и не с вафлёрами, на которых мне сразу ткнули пальцем: Харк(6) – тот, что сосал, когда я вошёл в камеру; Вафля(7) - он сидел на полу возле входа; И Коза(8) – тот вообще был явно без сознания, потому что его тело лежало на полу изломанной куклой, явно ногой задвинутое под нижнюю шконку. Не факт, что не с пинка. И снова змей внутри шипит, плюётся ядом. Это ненормально, аморально, слишком агрессивно и неуместно здесь. Разве такие должны быть отношения между сокамерниками? От парня шла лужица крови, что уже успела запечься. Господи, я не совсем понимаю, где я, но то, что это хуже, чем банальный ад, это точно. Забравшись наверх, я уставился в страшный потолок, отрекаясь от звуков камеры, по-хорошему стоило бы послушать, о чём трещат зэки, но мне не хотелось ни во что вникать. Хотелось просто быть и желательно не здесь... То, что я ступил с возвращением сюда, я уже понял. Когда я был на больничке, в Кресты звонил мой адвокат, все телефоны оборвал. Разумеется, мужик знает своё дело, и он таки добился того, что мне в мед крыло принесли радиотрубку, по которой я с ним и побеседовал под зорким взглядом охранника. Понятно, что если бы ему не дали со мной связаться, то дядя пошёл бы по инстанциям, добиваясь своей правоты, мотивируя её тем, что меня ущемляют в правах, не только, как заключённого, имеющего право при любых обстоятельствах на общение со своим правозащитником, так и простого гражданина нашей типа славной страны. Тогда я не придал значения разговору, отвечая мужчине односложными «да» и «нет». Меня вырубало, боль трепала нервы и тело, хотелось сдохнуть, но это было тогда. А сейчас, сейчас я лежу и думаю о том, что мне было сказано мужчиной. И как итог - я влип. Влип по самое не балуй. Пиздец, блин! Начнём с того, что матери вымотали нервы после моего побега, потому что все наивно полагали, будто я дёрну домой. Ну, да, логика, ёпт! Дальше, я теперь не смогу с ней видится некоторое время, потому что запрещено. Офигеть! Ну, и на десерт - я наивное мудило, потому что за мой побег, пусть и с добровольным возвратом, мне накрутили срок, да ещё и без права подачи апелляции. Ну, вот и где были мои мозги, когда я подписывался на всё это, а? К тому же повышение срока происходило без меня, а я рассчитывал, что будет новый суд и я смогу попытаться оправдаться. А тут... Тут просто Хозяин – всё по протоколу – подал документы в нужные инстанции, те за пару дней рассмотрели моё дело и в тихом уютном кабинете, попивая кофе, вынесли решение, которое донесли до Начальника Крестов. И вся недолга. Блеск. К тому же, мне ухудшили условия содержания, но это я уже сам понимаю: ясно, что я многих подставил, как и Жук, и многие из-за нашего побега лишись как работы, так и своей практики. Миленько – ничего не скажешь. За своими думами я пропустил обед. Его принесли в барак, но я даже вида не показал, что голоден, потому что, даже несмотря на моё нервное и физическое истощение, кусок в горло лезть отказывается. Сейчас бы выпить. И что я не воспользовался такой возможностью на воле? Зато, пока был в карцере, я явно бросил курить, лёгкие больше не горят и вены не сушит от желания тяги. Даже сейчас, когда зэки курят в окошко после сытной трапезы, от запаха никотина мутит, не больше. Ну, хоть что-то хорошее. Два дня прошли как-то не заметно. Меня никто не трогал, и никто со мной не говорил. Даже в сторону мою никто не смотрел. Не скажу, что хотел общения – нет, совсем нет. Так спокойнее, никто не допрашивает, почему вернулся, не выпытывает, как сбежал. Я здесь сам по себе и это хорошо. Какой-то жутко говорливый тип мешал спать по ночам, его и днём-то не заткнуть было, так он и во сне постоянно что-то бубнил, но, как я заметил, остальные заключённые его не трогали, значит на это есть веская причина. Три вафлёра ютились в самом начале камеры, у двери, их часто заставляли спать на полу под шконками, и это был верх низости со стороны зэков. Хотя, о чём я говорю? Какая к чёрту жалость в стенах тюрьмы? В помещении барака? Где только и сидят одни озлобленные твари, одним словом - сволочи - без души и намёка на зачатки разума. Я конечно ещё не в курсе, за что чалятся вафлёры: может они насильники или какие-нибудь некрофилы. Не знаю, о них не говорят, с ними не говорят, но и не игнорят. Хотя, раз к ним прикасаются, значит статьи отсидки у них нормальные, ну, насколько может быть нормальной статья заключения. Господи, в голову всякая ересь лезет, но она помогает не думать о Лёше, я ведь совершенно не хочу знать, как он там. Да что тут знать? Получил доки, свалил за бугор и дело с концом. Но на душе тревожно, хочется быть уверенным в... Да, я сам не знаю в чём именно, но вопрос Жука меня весьма и весьма заботит, словно я что-то упустил из виду, что-то главное, что было на поверхности, перед глазами, а я не рассмотрел. Или... не захотел увидеть – тоже, как вариант. Но теперь ничего не изменить. Так же мне было до хренового противно, что не смогу созвониться с мамой. Хотя я и не хотел мешать ей жить нормальной жизнью, но она ведь не чужая и именно сейчас ей было бы необходимо пообщаться со мной, чтобы лично убедиться, что со мной всё хорошо, что я в порядке, чтобы несчастная женщина просто смогла двигаться дальше. А так... Так я знаю, что она сидит дома и накручивает себя. Адвокат ей, конечно, передал, что общался со мной, как и рассказал то, что дела мои паршивы. Но одно дело, когда тебе это говорит посторонний и другое – когда говоришь сам. Не всё можно передать словами, но интонацией голоса - многое, гораздо больше, чем хотелось бы порой. Но самое обидное, что я никак не могу сосредоточить мысли на себе. Я не могу для себя решить, хорошо или плохо то, что я здесь. Идя сюда, возвращаясь, я был уверен, что я прав, что смогу доказать свою невиновность и верну себе то, что так запросто отнял Лёша. А теперь... Теперь, находясь здесь, зная, что у меня нет права ни на что, я не уверен в том, что хочу откровенно просрать лучшие годы своей жизни, стараясь не стухнуть в камере, где к опарышам было бы больше уважения, чем к сокамерникам. Твою. Мать. А! Ещё мне не дают покоя посторонние звуки. Здесь постоянно кто-то кричит – там, за стеной или стенами, акустика хорошая, стены тоже, вентиляция - говно! Воздух не гоняет, а вот крики разносит по помещению и это отвратительно. Мешают Шах и его две борзые, как он их зовёт. Я до сих пор не знаю их кличек, они раз за разом методично насилуют парней в рот. А те... Те пытаются сопротивляться, но при этом быстро подчиняются, потому что иначе будет хуже. К тому же Шах их постоянно пугает, что порвёт им задницы. Вновь(9). Но при этом сам к ним не прикасается в этом смысле. И никто не прикасается, но парни бледнеют, робеют, закрывают глаза смиряясь со своей участью и отдают свои тела на расправу мародёрам. Честно? Даже думать не хочу, что всё это значит! Своих проблем хватает! Сегодня я всё же соизволил позавтракать. Да, сидел за столом со всеми. Спокойно ел. На меня пытался давить косяка какой-то мелкий дрищ, но получил подзатыльник от мужика в тельняшке (Моряк? Ведь не просто же так он полосатую майку таскает. Здесь вообще не бывает ничего без причины) и потерял ко мне интерес. Наконец-то принесли чтиво, что я просил у парня, который таскает книги из библиотеки; без понятия, как таковых зовут, но кличка у парня была забавной – Ложка(10). Угу, запомнил. Интересно, это потому что он лысый и отсвечивает серой кожей, словно алюминиевая ложка или тут суть иная? Хм... Серьёзно? А интересно ли? Да нет, конечно! Мне не до кого здесь нет дела. Я тоже сам за себя. Выбор книги был прост: я хотел почитать Горького. Его мне и принесли. Потрепанное печатное издание, но не зачитанное до дыр. Это и хорошо. Жаль, что от страниц не пахнет чернилами, и они не хрустят, как это бывает у новых изданий. Тащусь от такого. Устроился на пальме, лампа под потолком рядом. История Данко(11), люблю эту можно сказать притчу, чувствую себя главным персонажем истории - самим Данко. Нет, я никого не спасал, но мне кажется, что в моей груди мерно стучит такое же большое, яркое, любящее сердце. Любящее... Данко любил людей и пожертвовал собой ради них. А я люблю? А я люблю жизнь, но чем ради неё пожертвовать - ума не приложу. А ведь рано или поздно придётся. Выбор за мной! Второй книгой был «Молот ведьм» Крамера. Интересный выбор, но эта книга, мне кажется, как нельзя лучше подходит к моей жизненной ситуации. Все мы здесь Малефики(13), только не ведьмы, а просто ублюдки. Только за нами не охотится святая инквизиция в виде обдолбанных властью вертухаев. Здесь, каждый второй зэк сам может быть инквизитором для каждого первого заключённого. Ну, отлично, теперь я задумался о бренности своего существования. Сразу же после обеда за нами пришли дяди в форме ФСИН и всей (всей?) толпой отправили на работу. И снова я промахнулся в своих ожиданиях, потому что нас не красить стены послали, а разгружать фуры с провиантом. Вообще-то оно того стоило, потому что видеть, как Шах задыхается от своих запасов сала, таская мешки с крупой и картошкой, - было феноменальным зрелищем. Но радость не была долгосрочной, мне тоже было трудно, вертухаи прожигали взглядами и почти плевались в спину, следя за мной, за клеймом на руке. Алый цвет теперь ненавижу. Нас постоянно подталкивали в спину, кто-то из охраны откровенно стебался, сжав в руке шокер, и трещал голубыми светящимися нитями возле проходящих мимо них зэков, опасно близко поднося электрошокер к уху, щеке, шее и оголённой пояснице, когда одежда задиралась при наклоне за очередным мешком. Эти порции унижения утомляли и пугали, потому что неизвестно, что будет дальше. Неизвестно, как ещё захотят развлечься поборники правопорядка. А ноги итак заплетаются, спину тянет, мышцы дрожат, и дышать трудно - давно я не насиловал свой организм физическими нагрузками. Но, стиснув зубы, шаг за шагом, я продолжал идти, неся на плечах мешки с мукой и морковью. И уже сто раз возненавидел путь от грузовика до подвального помещения, которое по ошибке назвали складом. Ладно хоть крыс и тараканов нет, а то это стало бы для меня фатальным. Нет, я не боюсь этой мерзости, я её просто презираю за жалкое существование. Хоть они и живучие твари, но их жизнь больше похожа на нечто противоестественное. Хотя, я так на них реагирую сейчас, потому что эти твари явно лучше заключённых. Пиздец, по всем параметрам, и от этого слишком больно в душе. Таки доигрались. Холоп(14) - мужичок лет шестидесяти пяти, весь в наколках, которые теряются на фоне цвета его тёмной от природы кожи, но всё равно весьма заметны – уродливыми пятнами по телу. Он не промокашка, видно, что татуировки заключённого правильные и солидные, понятно, что эта ходка не первая. Особенно сильно выделяется на шее сзади тату «часы»(15), разбитый циферблат с отсутствующими стрелками, рисунок нанесён белой и серой краской, что слишком сильно контрастирует с его пигментом и выглядит броско, царапая взгляд. Глаза страшные, словно мёртвые, стеклянные, выцветшего голубого оттенка, мутные, с поволокой усталости существования, белки давно стали грязно-жёлтыми, а на голове волосы – седина пепельно-белая. Холоп словно не от мира сего, словно он здесь чужой – мужчина не вписывается в общую картину заключённых, да и вообще людей. Не знаю почему, но он у меня ассоциируется с абстрактной картиной. Заключённый итак еле ноги переставлял, под гнётом веса, а тут варвары-вертухаи со своими шутками. При очередном проходе с очередным провиантом, Холоп слишком резко отшатнулся от Дубины, под ржач того и упал, выронив из слабых старческих рук коробку с куриными яйцами. Шмяк был громким. Его стон разочарованным. Секунда заминки, как вдох перед ядерным взрывом и вертухаи коршунами накинулись на мужчину, не щадя того, пиная и нанося удары. Я стоял и не мог нормально дышать, было трудно удерживать мешок за плечами, пальцы совсем свело, но глаз оторвать от такой вопиющей несправедливости и жестокости не мог. Противно, тошно, муторно. Этого не могло быть по-настоящему, но было. Дедок даже сдачи дать не был способен, не мог кричать и сопротивляться, просто лежал на асфальте под грёбаным ясным небом и хрипел во всю силу лёгких, харкая кровью. Передёрнуло. А зэки из нашей камеры тупо стоят и тупо смотрят. Нет, я понимаю, что мужика никто не бросится спасать, но все смотрят на него волком, равнодушно, словно то, что происходит – не значит ничего. Вообще. В прошлую мою отсидку было не так, тогда сокамерники были друг за друга, морально, но поддерживали, здесь же – каждый, как с цепи сорвался, не думает ни о чём, кроме своих низменных интересов - зоопарк на выпасе, не иначе. Блядь! - В ШИЗО его, - рявкнул вертухай, - и этого тоже, - указал он пальцем на меня. - А меня-то за что? – Удивлению нет предела. Я же вообще тут стою, в сторонке, пытаюсь не сорваться с места, чтобы вляпаться в очередную лажу, заступаясь за сокамерника, но лишь из уважения к его старческим сединам. Пытаюсь обуздать инстинкты и переварить увиденное. Просто. Пытаюсь. Придумать. Хоть что-то! - За глаза, чувырло, - удар под дых, сложился в три погибели, хрипя от боли и рези в глазах, а мешок, сука, придавил весом сверху. Этого стоило ожидать. Еле разогнулся, еле отволок морковку на склад, где принесённое разбирали по полками Харк и Вафля, и вышел на улицу, на нервно дрожащих ногах. Судорога прошлась по телу, которое больше не испытывало дискомфорта и напряжения, но отголоски "растаможки" в организме остались, гуляя по сухожилиям и связкам, заставляя тех стонать на низкой ноте. Ровным шагом, глядя в спину, чуть живого Холопа дошли до здания нашего крыла, внутри нас встретили, передали в новые руки и вперёд по коридорам, пока не подошли к белой двери с надписью ШИЗО. Блеск. Вертухай распахнул дверь и втолкнул нас внутрь камеры. Холопу даже не попытались оказать медицинскую помощь, старик, скрипя костями, подошёл к раковине и рваными движениями умылся. Не могу я так! Я рванулся к нему, желая помочь, но мужчина неожиданно прытко отскочил от меня. - Чё тебе? – Голос севший, уставший, низкий. - Помочь... - Сам справлюсь, не зассанец, - огрызнулся он, и я понял - не нужно лезть туда, куда не просят. Но всё равно, глядя на старика, мне было неуютно. Окошко камеры открылось, в него заглянула смурная рожа вертухая. - Мордой в стену, руки за голову и стоять, не пикать! - Рявкнул он. Разумеется, мы выполнили требование. Дверь открылась, и к нам загнали ещё двоих. Эти тоже были проштафифшиеся перед местным законом, потому что у них тоже были ленты на руках, у одного на рукаве огромная красная повязка, что на ней написано я не разобрал, смазано было, давно застиранная тряпка, выцветшая и истрепавшаяся, но по ней ясно, что он что-то типа дежурного у нас. Да, зашибись, и здесь есть свои смотрящие! - Тоже рылом в кирпич и молчать! - Приказ, не подлежащий оспариванию. Выполнили. Стоим. Дышим через раз. И хоть за нами никто не смотрит, и можно было бы расслабиться, хотя бы руки опустить, ведь пока вертухай откроет окошко или дверь - пройдёт время, да и его действия обозначит характерный шум, а значит можно было бы успеть занять стойку снова. Но нарываться на новые проблемы не хотелось, поэтому все стояли и не двигались. Сколько прошло времени, я не знаю, но руки затекли, запястья ныли, плечи пекло, спина вообще отваливалась. Ноги гудели, требуя опустить свой зад да хоть на грязный холодный пол – лишь бы дать телу передышку. Но нельзя, просто нельзя. И я себе всё запрещаю, дабы не дать слабину. Я снова стал про себя считать. Просто считать цифры по прядку, чтобы убить время, чтобы занять и отвлечь мозг, чтобы просто не накручивать себя. И меня радовала моя смекалка, потому что я с облегчением заметил, что сейчас я не путаюсь в последовательности. От души отлегло. Наверное, я не правильный какой-то, потому что где-то после трёх тысяч, я стал улыбаться сам себе, внутренне. Странно, но здесь было спокойно и хорошо. Я наслаждался тишиной, умиротворением, безмятежностью и, пусть жесткой и неуместной, но дисциплиной. Здесь всё было просто и легко. Было чинно и нормально. Просто было, и я просто был. И пусть боль перешла на новый уровень, насилуя мозг своим существованием, пусть руки стали просто адски каменными и тяжёлыми, их неимоверно тянуло вниз, просто опустить по швам. Пусть по стопам уже бежали надоедливые неприятные мурашки я-себе-всё-отстоял (как отсидел), а в носу свербили отголоски перелома, когда я грузно дышал. Даже при всём при этом, я видел картину моего нынешнего положения с хорошей стороны. Я, наверное, просто научился радоваться мелочам и банальным вещам, простым вещам, обыденным и обыкновенным. И, как бы глупо это не звучало, но это – счастье. Самое настоящее счастье, потому что нынешнее человечество, общество - многое пропускает мимо себя, считая происходящее вокруг бытом, а для меня это становится сказочным. И пусть без волшебства, зато с моральным удовлетворением. Ссать охота! Убить вертухаев! Башкой в стенку с разбегу, до характерного хруста и чтобы кровь по стене красочным узором. И всё равно - хорошо, спокойно, тихо, мирно, никто не трогает и не цепляется. Никто не кричит и не заставляет делать что-то против воли. Никто... - На выход, твари! Я аж подпрыгнул. И как вертухай открыл дверь камеры так, что я не услышал? - Стоять! Мы замерли у косяка двери. Ей Богу картина: испуганные мыши, такие же затравленные, растерянные, взъерошенные и голодные. Ещё и в животе урчит. Кишка кишке бьёт по башке - не вовремя, блин! - За что здесь? - Грозный вопрос вертухая, а за его спиной ещё двое таких же мордатых упырей наслаждаются зрелищем. - За драку в камере, - ответил сипло парень с разорванным ухом, у него кровь чёрной коркой ушла за ворот робы, как бы разламывая внешний вид кожи надвое. - Молодца, - чуть ли не сплюнул под ноги, но сдержался, - Ты? - За разбитые яйца. - Импотент? Супер! Ржачь за спиной. - Ты? - За побег. - Лох, - выплюнул он в меня, - паскуда. А это уже обидное прозвище. - Ты? - Как обычно, - отозвался мужик с толстой рожей и узкими плечами. Урод уродом, в смысле финиш не симметричный. Весь его вид - неправильный и болезненный. Кожа жёлтая и круги под глазами. - Опять наркота, - подытожил вертухай. Мы стоим, ждем, что будет дальше, а охранник залез в карман и достал часы. И? - Итак, мудозвоны, сейчас ровным строем прямо по коридору до упора. Резко направо и снова до упора. Резко налево и в прогулочный блок. У вас двадцать секунд. Бегом!(16) И мы сорвались с места шальными пулями, следуя друг за другом, стараясь не обгонять, держать шеренгу. Пиздец, чувствую себя школотой на физкультуре. Только здесь не сданным нормативом не отделаешься. А в ушах гремят тяжёлые шаги кирзачей, чужое сорванное дыхание забивается шёпотом под кожу, зудя и ёрзая внутри. Отвратительно. Интересно я один такой дебил, или у всех нас тут схожая проблема: где лево, где право, мать вашу? Шаг ровный, но быстрый, врезаемся в углы на поворотах, всех гонит страх неподчинения и не дай бог разочаровать охрану. Да, они играются, но если мы будем сломанными игрушками, то нас выбросят. Ведь именно так поступают с тем, что уже не актуально? Вопрос в том, как именно это произойдёт. В боку колет, в глазах всё прыгает и плывёт. Звон в голове - надоедливым гулом и хочется кричать во всю глотку, как делают бегуны перед финишем, чтобы выпустить из тела избыток напряжения. Последняя прямая, просвет впереди, дверь открыта, влетаем и ровно встаём, тут же вытягивая тела в струну, дабы угодить двум мудакам, что ждут нас в помещении. Лицемерство, блядь! Свежий ветер обдувает раскрасневшуюся кожу. Скулы сводит, желудок крутит, блевануть бы от такого бега, хорошо хоть без препятствий. Чувствую во рту вкус меди, видимо прикусил губу, щёку или язык в запале движения. - Отлично, мрази, уложились. А теперь бег по кругу. И мы бежим вновь. Вновь глаза в спину. Нарезаем оси в весьма маленьком пространстве прогулочного блока. Радует одно – здесь дышать легче. - Стоп. Тормозим, почти падая. Почти натыкаясь друг на друга. И сука, как сильно хочется согнуться, чтобы упереть ладони в согнутые колени и пустить кислую слюну на пол, потому что дышать больно. - Руки за голову, прыгаем на месте. И мы выполняем. Это уже издевательство. Вроде, простые приказы, простые движения, но возможности организма не безграничны. Сердце стучит в глотке, виски тянет, ноет затылок, ноги, кажется, что готовы сломаться при следующем приземлении на бетонный серый пол. - Стоп. Снова дышим - сорвано, загнанно, на пределе возможностей, проклиная охрану и их заёбы. - На корточки, руки в боки и гуськом по кругу. Почти падаем вниз, стекая из воздушного пространства. Ноги, оказывается, не гнутся, и колени стонут. Когда присел - суставы захрустели затёкшестью, отдаваясь болью во всём теле и жутким прострелом в пояснице. Руки не сгибаются, словно корёжатся суставами, и я чуть ли не зубами придаю им нужное положение, глубоко вдыхаю острый кислород и плетусь с пятки на носок за спиной впередиползущего. И вновь по кругу, этому блядскому кругу на потеху двум изуверам. Знать не хочу, куда пропали те трое, что выпускали нас из ШИЗО. - М! Возглас парня с оторванным ухом выдёргивает меня из нерадужных мыслей, и я вижу, как вертухаи пинают нас, одного за другим носками своих сапог заставляя двигаться, двигаться, двигаться под их смех и щелчки фотокамеры. Уроды. Моральные уроды. Ног не чувствую. В зад тоже прилетает, аккурат по ягодице, в то место, где выступает косточка. Боль. Адская и накатывающая порывом вскочить и резво ответить выпадом на выпад. Нельзя. Знаю. Держусь, стиснув зубы, зло сверкая глазами. Снова пинок и я чуть не падаю, рискуя пропахать носом бетон. Но удерживаю себя, а они уже снимают на видео и беспрестанно ржут, гогочут, брызжа слюной. - Хватит. Валите назад. Десять секунд. Это гонка не ради спокойствия души, это бег за жизнь. И мы почти летим по коридору, оскальзываясь, сталкиваясь друг с другом, рычим и материмся глухо себе под нос, продолжая движение. В голове ни одной мысли, только набат в крови – «десять секунд». Влетаем в камеру. - Не успели, - те трое на месте. - Две секунды потрачены зря. Носом в стену и замерли. Хлопок двери отрезал нас от мира. Господи, дай сил не настучать им в бубен. Ну, хотя бы теперь я могу отдышаться. Смотрю в стену. Грязный красный кирпич. В висках стучит, лёгкие рвёт в клочья. Справа кого-то просто рвёт. Я не смотрю кого именно, мне всё равно. Мне лень повернуть голову. Мне мало воздуха. Я хочу пить. ________________________________ Авторский "вяк": 1. "EWMN" знак Зла, нечестия, омерзения. Они не принадлежат к какой-либо банде, они просто представляет общее состояние некоторых заключенных. 2. Тату на плече - Воспитанник детского дома, сирота. И вот тут вы, читатели, должны включить логику, потому что просто так татухи в тюрьме не делают, особенно опущенным, а парень точно является таковым. Так вот, вывод умозаключения состоит в том, что когда чел попал за решётку, он был человеком, личностью, а потом, исходя из каких-то обстоятельств, скатился вниз, в вафлёры. Поскольку этот парень является главным персом "Свадебного фотографа", то именно там я и буду раскрывать судьбу Харта. Да, автор бяка, но я хочу, чтобы две мои работы тесно перекликались между собой именно таким образом. 3. Батар - пахан. Пахан - главный в камере. 4. Шах - умный/ловкий. Вообще, тут идёт отсыл к шахматам, мол - "шах", но ещё не "мат", типа такой человек даёт последний выбор перед неизбежностью. И разумеется. Всё. Строго. По понятиям. 5. Кир - тюремная пьянка в камере. 6. Харк от настоящего имени Харт. Имя говорящее)) 7. Вафля - минетчик или вафлёр. У вафлёра сокамерники пользуются только ртом, не касаясь его филейной части. Простые же опущенные - терпят насилие, как над своей задницей, как и над ртом тоже. Вот такая вот бурда в хитросплетениях тюремной иерархии. 8. Кóза с ударением на "О" - в значении - скотина. Так-то это именно коза козой, но тогда пол будет женским и значение уже иным. 9. Здесь опять же идёт отсыл к "Свадебному фотографу", где данная ситуация будет прописана подробно)) 10. Ложка - от слова ложка, то есть практичный, удобный, нужный. 11. "Старуха Изергиль" Максима Горького. 12. Молот ведьм. Полное латинское название переводится как «Молот Ведьм, уничтожающий Ведьм, и их ереси, подобно сильнейшему мечу». 13. Слово «малефика» (лат. malefica), переводится, как «ведьма», — широко распространённый средневековый термин, обозначающий именно зловредную колдунью (вредящую людям по наущению Сатаны). 14. Холоп идёт из истории, то есть в переводе с фени не крепостной или слуга, а именно гадкое раб! И да, мужчину так назвали только исходя из его национальности. Предупреждаю сразу тех, кто любит вякать попусту, перенимая всё на личный счёт, я к другим начиональностям отношусь хорошо, проблем с этим не имею. То, что я пишу, это реальность тюремных будней, а не моё личное мнение. Так что - идите лесом со своими обидками по поводу того, что автор ущемил чьи-то типа права. Это не так! 15. Тату "Часы" - символ пустой жизни или длительного срока заключения. Осуждённые представляют время, как что-то бессмысленное и поэтому не считают дни, проведённые за решёткой. Часы могут быть разными: настенные, карманные и т.д. Иногда их набивают даже с ремешком на руке. По тексту часто идёт, что Масик про себя называет барак камерой, это не ошибка автора, всё же понятия очень разные, это Макс сам для себя так ориентируется в пространстве.