Сказ о том, как медведь и журавль премудрости познавали...

Ладамир и не чаял, что понесет. Всего один раз то у него в течку с мужем покойным и было, и то - под мертвяком почитай лежал. Ан нет - дитё под сердцем комочком живым зародилось. Свое - родное, хоть не один он теперь на свете будет. Воспитает кровиночку. Только вот все сны мучают. Приходит в них лиходей проклятый да своим мечом чрево вскрывает, рвет жизнь еще не рожденную. Спать страшно, а не спать - ребенку вредить. А и не естся ничего, кусок в горло не идет, а что влезло, то поутру назад просится. "Да за что ж мне это? Божечки мои, хоть бы не скинуть", - одна только мысль в голове у Ладамира и была, когда он поутру в очередной раз к уборной бежал. Назад шел уже степенно, не так уж и сильно нутро свело - может и обойдется. - Журавка, - перед носом омеги возник, как из травы встал, Михал, - я тут вот чего думаю... Утра тебе доброго. Омега встал, как вкопанный, едва рот не раскрыл. Что его тут журавушкой зовут, он давно привык, все за ноги длинные да худобу, и первым так его хозяйский сын назвал - вот и прилипло: журка, журавка, журушка... да еще - недокормыш. Только что от этого медведя ждать? Замаялся он уже гонять альфу за насмешки его. - Так вот, выходи за меня. Видавид мне братом кровным был. Ты омега хозяйственный, дитё выносишь, буду своим звать. Ты не бойся, не забижу. Глядит альфа серьезно, ни капли лукавства в глазах карих. Прижал Ладамир руки к своему чреву да и обошел альфу кругом. Опять шуткует. Да кому он нужен теперь, немой да тяжарный, только из жалости и предлагает, а как опомнится, что тогда? Только не ушел далеко, Михал вновь на пути возник. Руку-лапищу свою протянул и ждет. Колыхнулось в груди сердце, жаром обдало щеки, и кивнул омега, а потом ладонь свою тонкую вложил в подставленную горсть. Свадьбу не играли, хватило с Ладамира свадеб, да и Михал седьмым чутьем понял - не дело это, душу парню травить, браслеты венчальные только сменили, в храме запись сделали, да и ладно. А так - ничего не сменилось, только в первую же ночь альфа пришел в его горницу да и уволок, как мешок с картошкой, в свою. Уложил на постель да и обнял крепко, к груди прижавши. Так и спать стали каждую ночь, и татя* того Ладамир во снах своих больше не видел.

*** *** ***

"Эк, хорошо придумал - учить своим письменам..." - Михал улыбался, разглядывая омегу, который к середине зимы на журавля еще больше похож стал. Пузенчик-горошинка округлился и тонкие стройные ноги парня, облаченные в простые холщовые штаны, действительно походили на журавлиные ходульки. Омега немного раздобрел, животом больше не маялся, да толку-то, как был стропилой тощей, так и остался, хотя и ел теперь за двоих. Ладамир сноровисто шурудил ухватом в печи, подвигая горшки со щами да и чертил мимоходом на закопченной заслонке буквицы. Дело шло. Хоть простые слова, а Михал читать мог. МОльцы в этом году только мимоходом зашли, в скиту зимовать собрались. Да за неделю, что гостили, смогли выведать кое-чего у мужа младшего. Звали омегу Ладамир, был он родом с северных лесов, далече отсюда. Видавид его сосватал да и увез из отчего дома прочь. Родни у него - отцы, да три брата старших, все омеги. Родители зажиточные, да приданого за ним Видавид не взял - оставил как уплату за то, что младшего забрал наперед старшим. И немой он не с рождения. Дядька сродный его в ребячестве взялся под хмелем на коне прокатить, да тот понес. Дядька шею сломал, а Ладамир онемел с испугу. Только на третий день и смог Михал уластить омегу. И поведали ему мОльцы, долго разбирая письмена младшего, что не знает он имени убивца, только лицо его помнит. Уж не забудет никогда - почитай каждую ночь оно ему снилось, а вот теперь нет - как Михал его мужем стал, так как отрезало. С тем и расстались со святыми людьми, а ближе к зиме омега затеял эту игру - он Михалу свои каракульки, тот ему - свои. Вот так теперь и переписываются, то угольком на задке печном, чтоб никто боле не видел, то щепкой на заслонке. - Устал же, присядь, дай рядом побыть, - альфа тихонько обхватил мужа поперек груди и притянул на свои колени, - ноги-то неказенные. Ладамир фыркнул и сложил руки на животе, хитро прищурившись. Он-то знал чем все кончится. Так оно и вышло, горячие губы альфы уткнулись в изгиб его шеи, и Михал стал легонько покусывать кожу, поглаживая пальцами ладони омеги, касаясь ими упруго натянутого живота. От таких ласк хотелось замурчать дворовым котом и прижаться всем телом, отдавая себя приятственному чувству, что разливалось вязким потоком по членам. Не было у него такого с Видавидом. Целовал тот умеючи, да горько. Тело мял, не думая, оставляя по нему синие разводы. Даром, что нелюб был. А у Михала ладони широкие да ласковые, не мнут - тешат. Губы сухие, но от них не колко - дрожь по телу, аж дыхание захватывает. Медведь - медведем, а журавля своего помять боится. Как не противился своей природе альфа, только ведь не скроешь - муж как-никак. Вот и приучал по-тихому омегу к рукам своим да губам, стыда не знавшим. А уж как до тела добрался... Краснел омега, как маков цвет, да науку мужнину, что тот на ему сам показал, всю на своем медведе испробовал - не раз семя горячее устами словил. Дрогнуло в нутрях, ребятенок пяткой саданул да прямо в ладонь Михалу. Рассмеялся он в ответ. - Альфой будет, вон как пинается. Ты-то как, не тяжко? Посмотрел на него Ладамир да и улыбнулся в ответ. Что уж тут - своя ноша не тянет, а и тяжко - так теперь есть кому помочь. Справится. А за дверью кухоньки стояли отцы Михала да и натешиться на дитятко свое не могли - вырос сын, опора. Столько кочевряжился, уж думали, что вовек бирюком немужатым будет. А он вон какую птицу себе нашел. Славны омега - работящий да понятливый, что еще родителям для счастья надо? Только младшеньких пристроить.