Сказ о том, как медведь и журавль премудрости познавали...

Альфа он в конце-концов или нет? "Ох, ты ж... БАТЮШКИ!" Все поджилки тряслись у Михала, а за дверьми, неплотно прикрытыми, слышались голоса. Тятенька с лекарем да братья младшие - вот и все, не пустили его в светелку, где Ладамир дитё рожал. - Иди, медведь неотесанный, и без тебя места мало! По-насмотришься, потом отливай тебя водой студеной... Думай-то сам, не все ж за тебя стараться. Выпхали взашей да еще полотенцем пониже спины перетянули. Да и где это видано, чтоб АЛЬФУ да полотенцем! Да и пусть бы... Так хоть сказали, вышли, как там, жив ли? Все ли хорошо у зазнобы его голенастой. Как вот думать то, когда он там такое действо производит - жизнь дает! "А если что? А если..." И сжимались у Михала ладони в кулачища, а страх под ложечкой сосал. Вот на вражину в рукопашную идти не страшился, а тут колени дрожат. А за дверью что-то грохнулось об пол, ляснуло железом, да и совсем душа у альфы вон из тела попросилась - как же там его журавлик?! Да чтоб он его еще раз рожать попросил, ох ты ж, ГОСПОДИ! Да о чем он... сам же хотел его лелеять, пестовать, да как теперь-то... КАК? - Батюшки-и-и-и! Голос чей-то незнакомый, надрывный из светелки вырвался и вышиб из Михала остатки спокойствия. На негнущихся ногах притопал он к двери да и толкнул рукой. Только войти не дали, выпихали обратно, а вослед прилетел детский плач. Родился-таки... Лекарь вышел немного погодя да и поманил альфу рукою. - Заходи, болезный, а то на тебе лица нет. Посмотри на мужа - живой он, чего ему будет-то. - А кто кричал? - Да вот тебе еще одна радость, у муженька твого речь отворилась. Так что, подарочек тебе, Михал - дитё да голос мужнин. Не рад еще будешь, омеги они молчать не умеют. Ошибся лекарь. Как был журавушка молчуном, так им и остался. Только с Михалом и пробовал говорить, учился сызнова. За каждое слово - поцелуй, а за парочку - ласки нежные. Ох, и сладка наука вышла. Страсть как сладка. От такого учения все губы исцелованы, глаза шальные да низ живота узлом скручен. Терпит Михал, только за омегой неотрывно следит, как тот дитё нянчит да по хозяйству хлопочет. Так и лето прошло. Все бы ладно, да опять к омеге сны злые пришли. Мечется в бреду, кричит беззвучно, а как Михал разбудит, вжимается в альфу и рубашку ему слезьми мочит. - Что ты, Журавушка, опять тать окаянная спать не дает? Кивает головой Ладамир, прячет лицо зареванное на груди мужниной да всхлипывает. Не только убивец снится, а Видавид - муж первый да нелюбимый. Нависает над ним, губами тянется, глазами остеклевшими смотрит... - Может в храм сходим? Али к лекарю? Опять головой кивает, на том и порешили. И в храм в конце седмицы съездили, и к лекарю. Волхвы молебен прочли да упокойную по Видавиду, а лекарь... Старый омега выгнал Михала за дверь и долго с Ладамиром разговоры вел. Про все расспрашивал да выпытывал, а потом отправил омегу в лавку за снадобьями и призвал уже альфу. Поговорить с глазу на глаз. - Рано вам еще, да нужда не ждет спросу. Обождать бы, да некогда. Ранний он у тебя, обычно течка после родов на первый год отсрочку берет. Телу омежьему продых, а тут... Вот и рвет его на части. - Так что делать-то? - Знамо что. Но дитя ему творить рано. Вот в чем беда-то... Накося тебе скляночку. Как начнется - ему налей да сам выпей. И молись, чтоб не понес. Рано ему еще, рано. А через седмицу грянуло. Хорошо что домашние на ярмарку укатили, одни они с Ладамиром в доме, да дядька старенький, глухой почитай, который в няньках за дитём помогал. Никто не видит, как уста лобзаются, как очи горят да тела ластятся. Некому остановить, приструнить да опомнить. Нет Михалу больше терпения, только и осталось в памяти про питье. Наплескал себе да и выпил залпом, а там горечь-горькая горло дерет. Не сможет он такое журавушке своему дать. Метнулся тогда на кухоньку да взвара сладкого в кружку налил, вот туда зелье и вылил. Смотрит на него Ладамир, дышит часто, глаза синие поволока затянула, щеки горят - краше прежнего стал. Все выпил, только улыбнулся грустно да к губам мужниным припал. Горький поцелуй, да СЛАДКО! А уж как сладко-то! Стоны любого слушать, тело белое оглаживать да шептать: - Журавушка мой, мой, никому не отдам. - Только твой, медведь ты мой нежный.