Преклонись!

Боль, окутавшая Малефисенту, имела, казалось, такую силу, что будто бы придавила её к земле своей тяжестью: она вновь ходила сгорбившись, хромая, опираясь на палку, как столетняя старуха. Слуга-ворон с горечью наблюдал за пожирающим её горем, не зная, как заставить хозяйку вернуться к жизни. Как ждал он, чтобы она вновь улыбалась, нет, пусть вернулась бы из этой тоски даже ещё более злой колдуньей, чем раньше, — как охотно служил бы он ей! Но Малефисенте не хотелось ничего. В один момент ей захотелось прервать эти тоскливо тянущиеся дни медленного угасания. Прервать решительно. Навсегда. — Сегодня осталось только одно дело. Одно-единственное касающееся меня дело. Отбросив волшебный посох в сторону, она вышла на высокий край утеса, расправив крылья. Ворон встрепенулся, ожидающе смотря на неё. В самом деле? Полет? Быть может, он её утешит? Да, это был полёт. Самый последний полет, поскольку силы окончательно покинули её. Диаваль осознал это слишком поздно, чтобы успеть воспрепятствовать своей хозяйке. — Малефисента, не смей! Нет! Но ветер донес до неё только грубый вороний крик. Крылья бессильно повисли, и она начала стремительно падать вниз. Мгновенно, должно быть, но каждая секунда до гибели госпожи показалась Диавалю вечностью, будто отмеренной для того, чтобы он мог вспомнить все дни, проведенные на её службе. Что делать? Как быть? Попытаться спасти её? Ведь слабых сил обычной птицы не хватит, чтобы догнать и успеть спасти фею, которая намного крупнее и сильнее его. Остаться на месте, чтобы вечно корить себя? Нет, разумеется, нет! Диаваль мотнул головой, отбросив любые сомнения, и бросился вперед, чтобы подхватить Малефисенту, и если не спасти, то разбиться вместе с ней в финальном объятии.

***

Он и сам не понял, как смог подхватить её за секунду до того, как она ударилась бы об острые камни. Должно быть, воспользовался её спонтанно выброшенной, как адреналин, магией, чтобы вырасти до достаточно больших размеров и смочь предотвратить падение, что вороне обычных размеров было бы не под силу. Всё уже было неважно. Малефисента, его драгоценная добыча, была жива, и он, цепко сжимая её лапами, нес фею прочь от этих скал. Его ноша еле слышно вздохнула. — Какой ты сильный, Диаваль... — прошептала она, расслабляясь, отдаваясь во власть ворона, который летел к их болотному жилищу. Глаза Малефисенты закрылись сами собой, и она погрузилась в блаженное забвение. Ворон, покружив над кроной дерева, опустился к ложу феи, и, обернувшись обратно мужчиной, бережно уложил её. Одну вольность он все же себе позволил: сам лег рядом, вопреки обыкновению, не оборачиваясь вороном, и крепко обнял. Та не сопротивлялась, обессиленно уснув. Голова её покоилась на его руке. Лицо во сне казалось не хищным, а детским, почти беспомощным. Он осторожно поцеловал её в лоб, чувствуя себя счастливым как никогда. Ближе к последнему часу ночи некрепкий сон феи все же прервался. Она нервно встрепенулась, обнаружив себя в объятиях слуги. Попыталась высвободиться, но не тут-то было: он крепко держал её, не давая высвободиться. — Диаваль? Что ты делаешь? Пусти меня! — Нет, — отвечал сквозь сон слуга. — Пусти сейчас же! — зашипела рассерженно она, словно разозленная кошка. — Ни за что. Кто знает, что ещё придет в голову волшебнице, которая чуть было не покончила с собой сегодня днём? — Отвяжись немедленно. Слезь с меня, наконец! — взвизгнула фея, и не просто так, ибо Диаваль навалился сверху, почти оседлав её. — Тише, тише, — зашептал он, успокаивая её. Пусть потом она выгонит его с позором, но сейчас он доведет свой самый сумасшедший замысел до конца. Вот так. Он накрыл её губы своими, прижимая своим весом к цветочному ложу. Долгий, затяжной поцелуй не давал ей даже пискнуть. Она ожесточенно дергалась, пытаясь вырваться, но, как ни странно, отвечала, проводя своим язычком по его зубам. Губы феи, мягкие, припухшие, невероятно нежные, охотно раскрывались перед его напором. "Вот так... Отлично, Диаваль, — похвалил он себя. — Стоит её только раззадорить! Дальше всё пойдет своим чередом." Расчет был верен. Малефисента ответила на его действия ещё более сильными, обвила его шею своими руками, целуя в ответ. Поцелуи её спускались ниже, по шее, уже не нежно, а чуть покусывая его кожу, затем вниз по груди. Острые зубки точно пробовали его на вкус, прикидывая, откуда начать. Диаваль, упершись в ложе руками с обеих сторон, привстал, чуть нависнув над ней, начав в ответ ласкать её грудь, попутно сбрасывая с себя и неё остатки одежды. Бледная кожа Малефисенты, расцвеченная узорами синеватых и светло-зелёных вен, начинала розоветь в местах его прикосновений. Он обвел круговыми движениями языка соски, поцеловав их, затем начал гладить, сминая грудь ладонями. — Я знаю, как сделать вам приятно, госпожа, — и он опустился дальше, встав на колени у её ног. Приблизил лицо к её самому сокровенному месту, поцеловав, а затем лаская языком складки в узкой продольной щели. Язык его проникал глубже и чуть дальше, то надавливая, то дразня легкими движениями. Госпожа тихо стонала и ахала, выгибаясь тонким стройным телом навстречу. Он с упоением поддался её движениям, но вскоре оторвался, поскольку сдерживаться дальше ему становилось невыносимо. Горячая пульсация внизу живота становилась сильнее. Малефисента поняла это, проведя рукой у него в паху. — Вижу, ты полностью готов? — спросила она, крепко взяв прохладной рукой его член. — О да! — ответил он со страстью, вновь ложась сверху. Разведя её ноги в стороны, он начал входить в неё. Осторожно, не спеша, боясь причинить боль. Но фея обхватила его бедра руками, притягивая к себе, прижимая, заставляя входить полностью, на всю длину. — Сильнее! Ещё сильнее! Давай же! — прикрикнула она. Постепенные, медленные движения сменились быстрыми, почти ожесточенными толчками. Она ощущала его член в себе — блаженное чувство заполненности. Руки, обнимавшие его, и пальцы, скользившие по его спине, сводило судорогой от сладкого и в то же время болезненного чувства; острые коготки феи впивались в него, оставляя маленькие сочащиеся кровью царапины. Быстрый темп снова превратился в медленный, когда Диаваль привстал, притянув её к себе и приподняв за бедра к себе, чтобы входить ещё глубже. Он сжимал её грудь в руках, тиская почти до боли. Она запрокинула голову, приоткрыв рот. Разумеется, его нельзя было не накрыть поцелуем. Через пару минут он кончил, излившись в неё, нервно выдохнув. Вздрогнув всем телом. С закрытыми от блаженства глазами нагнулся к своей любимой, вслепую пытаясь найти её губы, чтобы поцеловать в благодарность, и только потом посмел открыть глаза. Их губы снова соприкоснулись. Она увидела его взгляд, такой нежный и одновременно будто бы умоляющий. — Я люблю вас, госпожа, хоть и знаю, что это безумно с моей стороны. Она не ответила, но успокоенно затихла, видимо, также подчинившись этому безумию, укладываясь спать рядом без тени страха, обняв его в ответ. Временами, чтобы сменить минус на плюс, а застывший гнев и печаль — на новые надежды и радости, достаточно лишь одного небольшого поступка. Главное, чтобы поступок этот был настоящим, шёл от чистого сердца. Как же, она помнила, как спаслась, когда Стефан отрезал ей крылья. Это было давно, так давно, словно бы события другой жизни, бледные и выцветшие, продирались сквозь пелену времени. Тогда Стефан предал её, жестоко обманул, воспользовавшись доверием влюбленной феи. Очнувшись бескрылой, слабой, раздавленной, она скрывалась ото всех, от любопытных взглядов людей, других фей и прочих лесных и болотных созданий, боялась всего и бежала от собственной тени. Тошно было смотреть на мир вокруг. Она укрылась в руинах древнего замка, такая же омертвевшая от боли, как и сейчас. Крик ворона на мгновение вывел её из глубокой задумчивости. О, Диаваль, Диаваль. Это был он. По первому ощущению громкий крик ворона не вызвал у неё ничего, кроме неприятной рези в ушах; она отогнала его магией, но затем со скучающим интересом проследила за полетом птицы, идя за ним. Ворон же в поисках прокорма залетел на фермерское поле. Как видно, он был ещё молод и неопытен, иначе заметил бы расставленные силки, в которые сразу попался. Крылья птицы забились, пытаясь оторвать сеть от земли, но она окутывала его все сильнее. Подбежали собаки, неминуемо растерзавшие бы его... В последнюю секунду Малефисента, сжалившаяся над птицей, бросила в него заклятье, прошептав: "Обернись человеком!" Сам ворон мог бы слукавить, соврав ей, но не себе: он тоже помнил тот момент. Помнил, как заметил фею — прекраснейшую из всех, что он видел в болотном царстве — которая отчего-то пряталась во тьме старых развалин. И которая отогнала его от себя, а затем почему-то спасла от верной смерти в руках фермера. Затем он присягнул ей на верность — этого и добивался. И стал её крыльями, её верным слугой, спутником её одиночества, советником. Иногда даже другом. В эту одинокую ночь — ещё и любовником. Малефисенте нравился его характер: Диаваль умел быть преданным, но никогда не был безвольным. Умел отстоять свое мнение, умел склонить на свою сторону. Может, только из-за его жалости к малышке-принцессе она и начала заботиться о ней? Странно, но воспоминание об Авроре не вызвало в груди почти никаких чувств, кроме тихого, почти приятного сожаления. Будто бы там была земля, только оттаявшая после долгой суровой зимы, а теперь готовящаяся к новой весне. Малефисента умиротворенно вздохнула и крепко сжала его руку. — Вместе навсегда, Диаваль? — Ты только сейчас поняла это? Я принес тебе клятву верности ещё двадцать лет назад, — усмехнулся он, оборачиваясь и вновь целуя.