Преклонись!

Однако он проснулся вовсе не в мирных объятьях успокоившейся волшебницы. Утро встретило его росой, выпавшей на всё — от лепестков и травинок до его собственных волос — и неприятным холодом. Малефисенты нигде не было. Осмотревшись, он вскочил, торопливо оборачиваясь вороном, боясь вновь потерять обожаемую госпожу. Та была не так уж далеко — успела дойти до своего трона, где в задумчивости села, опираясь подбородком о запястье руки. Её терзало ощущение неправильности произошедшего. Осознание того, что ночью она отдалась фактически своему слуге, созданию, которое было вызвано к жизни одним лишь её желанием, да ещё и нежничала с ним, раздражало. Мысль о том, что оборотень с его и ранее далеко не сахарным характером теперь будет всегда помнить об этом, и может быть, даже посмеет ставить ей какие-то границы и условия, злила. Вдруг следующим вечером он спросит её: "Где ты ходила? Зачем так долго любезничала с тем болотным эльфом? Я все видел!", — а потом, чего доброго, заставит готовить ему похлебку из земляных червяков или заикнется о том, как славно было бы завести нескольких милых маленьких фее-оборотне-воронят? Заставит её сидеть с ними, а сам будет летать и заигрывать с другими феями? Она вскочила и начала быстро ходить туда-сюда по дорожке из камней и кочек, выступающим над гладью воды. Как она могла быть такой легкомысленной, в очередной раз доверившись кому-то? Карканье над головой и шум крыльев возвестили о том, что ворон уже тут, легок на помине. — А, вот ты где. Я так волновался, когда не нашел тебя рядом с собой! Подумал было, что ты... — Думай, что говоришь! Я вижу, кто-то забыл, где его место? — прошипела она. — Малефисента, Малефисента, что я слышу? — Что за тон? Это я должна спросить тебя об этом, Диаваль! — прикрикнула она. Затем направила посох на него, заставляя принять человеческий облик. Ворон свалился в болото, превратившись обратно в молодого мужчину, обрызгавшись с ног до головы. Он с недоумением посмотрел на неё. В глазах была обида и непонимание. И преданность, бесконечная преданность со столь неприятным ей оттенком нежности. — Ах, Диаваль, Диаваль, — говорила вскоре Малефисента, наложив на него сковывающие чары и ходя вокруг. Зачем-то поставила его на четвереньки, но не стала превращать в столь ненавидимого им пса, как он боялся. — Такой верный, такой послушный... Что же случилось? Фея постепенно начинала гневаться, распаляя себя своей речью. — Почему ты решил, что вправе распоряжаться моей жизнью? — Ты уже давно распоряжаешься моей. Заметь, я не жалуюсь, — довольно дерзко ответил слуга. Она на мгновение задохнулась от возмущения, хотя сказанное им было, в общем, справедливо. Да и вполне привычно, учитывая, что он и раньше не стеснялся с ней спорить. Но сейчас ей, как никогда, захотелось его наказать. Определенно, следовало наказать этого пернатого нахала. Указать на его место. Возможно, даже унизить. — Почему ты решил вдруг, что все можно? Ты воспользовался моей слабостью. Негодная, наглая тварь! — Ты хочешь спросить, зачем я тебя спас? Потому что люблю тебя. Я уже говорил. — И считаешь, что теперь я обязана тебе до скончания века? И стану спать с тобой из благодарности? Ты этого хотел? Да? — Нет, вовсе нет! Как ты могла так подумать! — Не оправдывайся. Я знаю твои желания. Даже вижу их, — произнесла она вкрадчивым, мурлыкающим голосом. Это было правдой. Один вид госпожи начал возбуждать его. Разозленная, страшная в гневе, но такая красивая! Он ощущал тянущую боль и толчки приливающей к сосудам крови в низу живота. Малефисента в это время нехорошо улыбалась. Ей в голову пришла идея. — Посмотрим, как ты любишь свою госпожу. Малефисента взмахнула рукой, и вся одежда упала с него: он остался стоять перед ней голый, на четвереньках, в позе собаки. Неприятно, довольно стыдно. Разумеется, теперь она всё заметит. Диаваль опустил голову. К его лицу, обычно бледному и бесстрастно-суровому, начала приливать кровь; скулы порозовели от смущения. Он опустил глаза, чтобы не видеть её, но слишком поздно, поскольку был и так возбужден. Она подошла к нему, присела рядом. Провела рукой у него в паху, обнаружив напряженный член. Обхватила его прохладной рукой, сжав. Он в надежде подался вперед, но на тут же отпустила его, рассмеявшись, и отстранилась. — Проверим, как тебе понравится, если я буду сверху. А ты почувствуешь себя женщиной. Диаваль, все ещё ожидавший, что фея обернет его псом или червяком, нервно вздрогнул. Превратит его в женщину? Ну, это будет странно! Но превращения вновь не последовало. Малефисента встала, освобождаясь от сковывающей движения накидки. Вопреки ожиданиям оборотня, украдкой повернувшегося и наблюдающего за ней, под хламидой оказалось не голое тело, и даже не нижнее платье или сорочка, а темный, облегающий тело, материал. Кожа, должно быть. Ещё страннее было другое приспособление, которое она наколдовала быстрым движением руки, и оглядев его, рассмеялась смехом вредной ведьмы. Это было выросшее между её ног подобие члена, — правда, размерами покрупнее, чем у него самого. Стрелообразный конец был поднят вверх и выглядел полностью готовым к бою орудием. Фея вновь встала рядом с наказываемым слугой на колени и мягко, успокаивающе провела по спине Диаваля рукой, гладя, почти лаская. Она провела ладонью вдоль его позвоночника, спустилась ниже. Оборотень напрягся, предчувствуя что-то нехорошее. Прерывающимся голосом обратился к ней, надеясь на милость хозяйки: — О, нет, нет! Малефисента, умоляю! — Что "нет"? — издевательски спросила она, проведя по его боку острыми коготками, легко касаясь его бледной кожи. — Не делай этого, прошу тебя. — Чего "этого"? — произнесла она с будто бы искренним непониманием, в то время, как её руки гладили Диаваля, исследуя его тело. — Вот этого? — спросила фея, вдруг сильно оцарапав его острыми ногтями. Пальцы её дернулись, сжимая его в сильной хватке, впиваясь. — А может, этого? Кончики пальцев скользнули между ягодиц, осторожно проводя по складкам в поисках отверстия. Диаваль испуганно сжался. — Ну-ну, не стоит бояться госпожи. Расслабься, расслабься. Она шлепнула его другой рукой по заднице, побуждая раздвинуть ноги и раскрыться посильнее. Два пальца проникли глубже, оцарапывая его когтями. Болезненное ощущение заставило его сжаться ещё сильнее. — Ах, тебе, кажется, больно? Понимаю. Она похлопала его по бедру и зачерпнула рукой из лужи рядом; в ход пошла болотная слизь. Пальцы проникли ещё глубже в его задний проход. По-хозяйски, исследовательски, пытаясь растянуть его. Определенно, он не понимал, что приятного можно найти в этом виде плотской любви. Потом они исчезли, но их место тут же занял тот большой член, кажется, порвав его прямую кишку на части. О вороньи боги, как же больно! Диаваль вскрикнул и дернулся вперед, пытаясь отскочить, но госпожа силой удерживала его на месте, оглаживая прохладной ладонью по бокам и спине. — Тише, милый мой. Как, ты уже не хочешь меня? Он то мучительно сжимался, боясь шелохнуться и причинить себе ещё более сильную боль, то вырывался вперед изо всех сил — но волшебница, конечно, была сильнее. Член в нем медленно двигался, проникая глубже. Госпожа крепко держала его, то насаживая на себя, то приотпуская; играла, будто кошка с мышкой. Он вспотел и весь дрожал. Боль, какая же боль! Удивительно, но к горячей боли постепенно примешивалась ещё одна — тянущая, почти сладкая. Он прислушался к себе и понял, что это происходит в тот момент, когда этот ужасный чужеродный предмет в нем проезжается сверху вниз, задевая особую точку внизу. Диаваль понемногу перестал вырываться и утихомирился. — Вот так-то. Хороший мальчик. Его похлопали по спине. Малефисента знала о получаемом им удовольствии и принялась двигаться сильнее, именно так, чтобы раз за разом заставлять его вскрикивать от ставшей приятной боли. Он уже начал выгибаться, подаваться назад, борясь с чувством стыда. Раздвигал ноги шире, поддавался, двигался назад, чтобы ещё раз доставить себе сладкую боль. Делал то, на что ещё несколько минут назад никогда бы не согласился. Вскрикивал, прося её двигаться в нём ещё и ещё. Мягкие пухлые губы госпожи целовали его вдоль спины, когда она наваливалась сверху; зубки прихватывали кожу и отпускали. Затем она отстранялась и продолжала с усилием проезжаться внутри него, резко, торопливо, снова и снова. По лицу текли слезы, но страдание превратилось во что-то другое. По телу прошла дрожь; он понял, что только что кончил. Ужасно. Невыносимый стыд. Как он мог поддаться на такую провокацию? Как мог получить удовлетворение от такого низменного, унизительного насилия? Задний проход жгло, точно его разодрали. Между ягодиц и по внутренним сторонам бедер стекали болотная слизь и его собственная кровь. Это ничего страшного. Не в первый раз. Фея вновь снисходительно похлопала его по спине, видя его слёзы, и поднялась. Заставила повернуть к ней лицо, позволила взглянуть на себя снова. — Видишь, Диаваль? Теперь ты видишь? — обратилась к нему она, возвышаясь, так, что он мог видеть поднятый подбородок и надменно поджатые алые губы Малефисенты. Диаваль молчал, склонив голову. Он знал нрав госпожи. Уже сообразил, что лучшей тактикой будет покорность, а не сопротивление, которое разъярит её ещё сильнее. Хуже всего было то, что Диаваль был полностью доволен и произошедшим, и её тираническим нравом. Губы его были обиженно изогнуты, но только потому, что за этой гримасой он прятал удовлетворение и довольную улыбку.