Мы убили Эллисон Аржент

       Глаза привыкают к дневному освещению медленно, а зеркальный потолок лишь усиливает свет, делая пробуждение почти невозможным. Она тянется к баночке «викодина», стоящего на прикроватной тумбе. Берет таблетку и проглатывает лишь усилием мышц горла, глотает вторую, глотает третью, снова падая на кровать, прикрывая глаза, накидывает прядь длинных рыжих волос себе на лицо — заглушить свет. Музыка из будильника все еще играет, а силы отключить ее испарились так же, как две бутылки шампанского из бара очередного пафосного клуба вчерашней ночью.        А вот она, ожидаемая, непередаваемая легкость накрывает девушку, откидывая прочь головную боль, горечь во рту, поэтому она жадно вдыхает, наслаждаясь воздухом, словно делает это впервые, и ее зрачки вновь сужаются, давая возможность воспринимать этот слабый свет сквозь шторы более-менее нормально.        Королева встает, откидывая голову назад, недоумевая смотрит в огромное зеркало, висящее напротив кровати; она смотрит в него, не узнавая себя, заливисто хохочет и проводит рукой по длинным рыжим волосам, осознавая, что это единственное что-то по-настоящему стоящее в ней.        Чайник закипает, а две таблеточки «прозака» идеально подходят к ее пижаме, создавая ощущение уюта. Просто две красивые таблеточки, чтобы тебе стало плевать, как твоя мать рыдает в трубку или как твой босс трахает тебя на столе, две красивые таблеточки по поддельному рецепту, а ты всегда спокойна за вполне смешную цену. Лидия запивает их крепким листовым чаем, заваренным в банке из-под очередного крема для рук, открывает шторы, окно и вновь жадно дышит, наблюдая за городом с высоты седьмого этажа.        Мартин ненавидит звонки по выходным и капризно дует губы, откладывая полировку ногтей на пару минут, и обреченно берет трубку, чтобы услышать о том, какая она беспринципная и глупая девчонка, что он старается для ее же блага, а она лишь хохочет, употребляя на своем пути все предложенное ей очередным наркоманом в очередном притоне. Она хохочет в трубку, она заливисто смеется, говоря о том, что он ей не отец, да и помощь его гроша ломанного не стоит, а если ему так нужен кто-то здоровый и не одурманенный — то он не по адресу, тут обитает свободная, красивая девушка, знающая себе цену, а «одурманенность» — так это психолог ей все прописал.        Чашка со следами чая отправляется в раковину — к пустым тарелкам и грязным бокалам, на бортиках коих видны следы от яркой губной помады, которой она так часто красит губы, а потом размазывает по щекам, когда отчаянно рыдает, заперевшись в ванной очередного псевдо-друга, псевдо-парня, псевдо-психолога, и помада остается на тыльной стороне ее ладоней, перемешавшись с тушью, подводкой, тональным кремом.       В такие моменты она выдыхает и улыбается, понимая, что пока она может улыбаться — она здорова. Смывает все это с рук, внимательно смотря на себя в зеркало, где ее напуганная копия растягивает губы в псевдо-улыбке, ждет очередного слоя макияжа, лишь бы замазать синяки и несовершенства кожи. Все это — идеальная маска для того, чтобы скрыть, кто ты есть на самом деле, срабатывает так же, как вуаль в «Невидимках» Паланика, возможно даже лучше, потому что там хотя бы любопытство проявляли — тут нет. Никому не хочется знать, какую маленькую, слабую девочку ты скрываешь под стрелками толщиной с палец и таким слоем штукатурки, что стены рядом с тобой завистливо краснеют.        Никому и не нужно этого знать — так считает Лидс, и улыбка выглядит более живой, естественной в то время, пока она снова моет руки, крутит бабушкино кольцо на среднем пальце правой руки, вспоминая Ариэль.        — Никому не интересно, — вновь и вновь повторяет она себе и улыбается в зеркало, только уже в своей ванной, накладывая хедлайтер на лоб и идеально прямой нос.       Очередной чертов звонок, правда, уже в дверь. Девушка легонько вздрагивает, продолжая рисовать себе здоровый румянец, потому что этого не может быть — ей показалось, обман слуха, такое иногда бывает, если перебрать, а она перебирает всегда, поэтому лишь недовольно морщится и трясет головой, пытаясь отогнать настойчивые галлюцинации.        Третий звонок, а кисточка продолжает летать у ее щек, рисуя идеальные линии румянца, такие, что, если не знать, скольких нервов это стоит, никогда не подумаешь, что это лишь хорошая обманка, нарисованная поверх еще одной обманки, нарисованной поверх бледной кожи легкого голубоватого цвета с виднеющимися венками.        Лидия должна быть идеальной, она не хочет этого, но она обязана, поэтому мягкие тапочки остаются в той же ванной, и она босыми ногами ступает по полу к самой двери, дабы распахнуть ее одним легким движением.        — Да, — голос звучит непринужденно и вполне живо, слегка затуманенный взгляд врезается в расстегнутую у горла рубашку и темно-синий пиджак.       — Я надеюсь, что ты отошла от нашего утреннего разговора, — Питер нагло заходит в квартиру и усаживается на ее диван цвета слоновой кости. Он сидит на нем, словно в своем доме или в своем кабинете, на худой конец — в своем царстве. Он сидит так, словно был тут всю жизнь, и смотрит на нее так, что она вновь могла бы почувствовать себя маленькой и глупой, пришедшей к самому королю, снизошедшему до нее и ее обзоров очередного нового платья, но она себя так не чувствует, она вообще ничего не чувствует — лишь звенящую пустоту внутри, заполненную блестками и конфетти, поэтому она улыбается, качает головой, присаживаясь на пол напротив мужчины, и смотрит на него слегка удивленным и саркастичным взглядом.       Хейл резко выдыхает, присаживается рядом с ней на корточки, смотрит в ее глаза, фиксирующие каждое его движение и впечатывающие в память бежевый цвет рубашки, задумчивую морщинку между бровями, и то, как он протягивает пальцы, хватая ее за подбородок, подтягивая ближе к своему лицу.        — Поразительно то, что ты не обдолбана, — протягивает он, не отрывая взгляд от ее узких зрачков. — Так даже проще, будет спокойнее, а то я боялся, что у тебя отходняк, — он встает и брезгливо вытирает пальцы о штанину своего брючного костюма.        — Тебе везет, — она безразлично пожимает плечами и поднимает голову вверх, пытаясь заглянуть в его глаза.       — Твои вещи в коридоре, я привез все, что смог найти.        Питер смотрит на нее высокомерно и качает головой, когда она тянет руку вверх, пытаясь взяться хотя бы кончиками пальцев за манжет его идеальной рубашки, он легко отступает назад, поправляет пиджак, выходя прочь из комнаты.       Лидия качает головой с таким же высокомерным взглядом, как ребенок, копирующий жест того, кто был для него авторитетом. Лидия начинает хохотать. Она заливисто смеется, откидываясь на спину. Хохот медленно сменяют всхлипы и льющаяся из глаз солоноватая вода.       Мартин совсем не слышит, что дверь хлопает лишь после того, как она начинает кусать костяшки на своих кулаках и орать.