Ты бы попрощался с прошлым?

Кажется, я теперь знаю, как выглядит ад. Ад — это ночная Припять с её холодным пробирающим до костей воздухом, с её мутантами, прячущимися на улицах, в подвалах, в квартирах, с её вечными стражами-фанатиками, что вместе с ужасными, доселе невиданными мною монстрами делят территории домов. И это только начало. Что же будет на ЧАЭС? Выживем — увидим. Я решил переждать ночь в тоннеле, где погиб последний нейтрал из отряда. Изо всех сил старался не уснуть, но… темнота и усталость взяли своё. Я отрубился на несколько часов и проспал крепким сном. Очнулся от звука шагов, причём приближающихся шагов. Не двигаясь, я чуть приоткрыл глаза. В подземный переход зашёл монолитовец. Обычный такой монолитовец, в поношенном комбезе, с «Винторезом» за плечом. Таких в Припяти много. Но этот был один. Я не разглядел его лица в темноте. По всей вероятности, сначала он принял меня за труп, так как не стал стрелять сразу. Однако меня снова подвёл организм — если бы не страх скорой смерти, я бы разразился громким чихом на весь город. Но в страхе-то и всё дело. При особой надобности человек выдержит всё. И я выдержал. Я не чихнул, но всё равно вздохнул достаточно, чтобы было слышно. И фанатик, преисполненный любопытства, поспешил ко мне, на ходу перезаряжая свою винтовку. Я принял вид самого что ни на есть невинно убиенного. Даже глаза закрыл. Старался ничем не выдать себя. И всё же неприятно было чувствовать на себе проницательный тяжёлый взгляд. В горло ткнулось дуло «Винтореза». Зазвучал красивый низкий голос, отдаваясь эхом по тоннелю:  — Я видел, что ты шевелился. Я распахнул глаза. В чём я пропалился? Посмотрел в глаза будущему убийце. Он всё так же не спешил нажимать на курок, вместо этого он с любопытством и лёгким недоумением осматривал меня. Я узнал его. Седые волосы, но человек не стар. Белого цвета радужка глаз, в которой мелкими точками чернеют зрачки. Ярко выделяющийся шрам на левой щеке.  — Шрам… — шепчу, не смея пошевелиться. Было видно, что он не признал меня. Значит, всё, что мне снилось, было правдой. Всё было. И полюбил я не тупую иллюзию, выдуманную охреневшим от происходящего подсознанием. Он реален. И он сейчас передо мной. Он не стреляет, потому что где-то видел меня, но не может вспомнить… он говорит мне об этом. Я осторожно поднимаю руку и отодвигаю винтовку от себя, а после и вообще мягко отбираю её у него и кладу в сторону.  — Я помню… — шепчу ему, не веря своему счастью. — Отрывками, но помню… помню, что ты за что-то поймал меня и… выебал, скотина такая! — я оттолкнул его, да так, что он упал. А что? Не вести же мне себя как девка, для которой секс — что-то дохрена значимое. Хотя хотелось очень, конечно…, но я имею гордость! - Что, правда? — бывший наёмник, а ныне фанатик, сидел напротив и хлопал ресницами. - Нет, блин, я выдумываю, — я обиженно надулся и скрестил руки на груди. Вот только зря я это сделал. Шрам интонации не различал вообще.  — Так да или нет? — он разнервничался. Я, видя это его состояние, моментально смягчился. - Ну, правда, правда… сам подумай, стал бы нормальный мужик такое выдумывать?  — Кто тебя знает… — он с недоверием покосился на меня, - я, может, и не в первый раз тебя вижу, но совсем не помню, каков ты… Не верит, засранец. Ну, я его понимаю. Я бы тоже не поверил.  — А давай я немного напомню… — игриво улыбнулся я и подсел ближе так, чтобы можно было поцеловать его. И поцеловал. Мягко, осторожно, не углубляя, чтобы, как говорится, «не спугнуть». Просто касание губ. Не спугнул. Бывший наёмник шевельнул губами в ответ. Я приоткрыл рот, позволяя его горячему влажному языку проникнуть внутрь. Легонько толкнул его в плечи, заставляя лечь и усаживаясь сверху. Он послушно улёгся, положив широкие ладони мне на бёдра. Похоже, эту ночь я пережду весело… Я был прав. Вскоре, разорвав поцелуй, Шрам перевернул меня на спину, а сам навис сверху. Видимо, вошёл во вкус. Я раздвинул ноги. Что ж, я не против такого «вечера воспоминаний». Он всего лишь гладил мои бедра и ягодицы, а я уже успел обзавестись каменным стояком. Заметив это, он гаденько усмехнулся. Вот уж кто не изменил характера… Он сжал мой член через жесткую ткань штанов. Я протяжно застонал и выгнулся дугой, пытаясь толкнуться ему в руку. Безуспешно. Он прекратил эту сладкую, но всё же пытку и стал стягивать с меня штаны. Нарочито медленно, чтобы лишний раз меня позлить.  — Х-хватит… — извиваюсь, аки червь. Ткань то и дело задевала возбужденный орган, даря адски приятные ощущения. Но вот мои штаны валяются рядом вместе с ботинками, а Шрам осыпает меня горячими поцелуями. Я обвил его бедра ногами и хрипло пробормотал:  — Давай… трахни меня, ну… Но он лишь смеётся. Вот стерва. Когда он начал двумя пальцами ласкать вход в моё тело, я даже забыл все ругательства. И мгновенно вспомнил, потому что грубые неумелые пальцы иногда причиняли боль.  — Осторожнее, с-с… — шипение вырывается из моего горла, когда он неосторожно царапает чуть отросшими ногтями стенки прохода.  — Сам умолял быстрее, — невнятное бурчание в ответ. Ему тоже не терпится, но его заразная натура просто не позволяет ему не издеваться надо мной. Вроде бы и бесит, но в то же время от этого какое-то тепло в груди, будто бы его издевки - то, чего мне не хватало всю жизнь. С Лохматым такого не было. А вот сам Серёга, похоже, специально за мной и таскался, чтобы получить очередную порцию моральных и не очень пиздюлей. Что за мазохизм? Его-то люди любовью называют? Ну, если так, то я не против. Даже больше: если так, я готов признаться Шраму в любви здесь и сейчас. Только он не даёт мне этого сделать.