В стиле Окделл

Фельп, или где-то около. Рокэ Алва. Мальчишка вернулся. Сам, как того безумно хотелось, и твердил о своей невиновности. Нет, говорил правду. Его легко и просто читать, и в тот момент он говорил правду. Не травил. А может, и вправду не травил… глупость для других – чистая монета в руках Дика. Его словам хочется верить не потому, что он особенный… нет, потому что он особенный. Во всем особенный… и честный. До неприличия честный. Эстебан Колиньяр. Спина расслаблена и от этого слегка ссутулена, локти мирно покоятся на коленях, взгляд сосредоточенный и пустой. Камзол небрежно перекинут через спинку соседнего стула, белая рубашка из-за невыносимой жары прилипла к телу и натянулась на спине, а рукава на плебейский манер закатаны до локтя. Высокие голенища сапог из мягкой кожи приспущены, а из левого голенища, на манер кинжала, торчит ложка черенком вниз. Шейный платок, больше всего похожий на половую тряпку, возлежит на столе, обвиняюще и удрученно помахивая разодранным уголком, свисающим с деревянной поверхности. Плюх. Левая рука вкупе с локтем отрывается от колена и тянется за новой картошкой, после чего возвращается в исходное положение. Движение столь незначительно, что выпавшие из хвоста пряди даже не колыхнулись. Плюх. Очищенная картошка падает в ведро с водой к своим белобоким собратьям, после чего отточенное движение руки и снова замирание. Плюх. Хват левой и замирание. Плюх. Рука с ножом тянется к кружке с водой, стоящей неподалёку. После двух мелких глотков правая рука ставит кружку на край стола и возвращается к картошке. Кружка медленно и со вкусом начинает крениться вбок, явно представляя, как она уничтожит в дребезги эту атмосферу картошкочистенья, и плевать глиняной на то, что сама она превратится в черепки. Плюх! Картошка падает в ведро, а рука с ножом успевает перехватить кружку и отодвигает ту чуть дальше от края, после чего вновь возвращается к картошке. Плюх. Эстебан устало прикрывает глаза, понимая, что еще немного, и он начнет орать в голос от безысходности ситуации, но… движение рукой и все по кругу. Плюх. Хват левой… Плюх. Хват правой за кружку… Плюх. Хват левой… Плюх… Плюх. Серые глаза теряют всю неосмысленность своего бытия и медленно переводят взгляд на ведро, где среди картошки насмешливо поблескивает нож. Глаза делают «лупь-лупь», а правая рука тянется к орудию пыток, после чего… Плюх. — А-а-а-а-а! – гортанный крик. Резкий скачок вверх и попутное отпинывание ведра с очистками, от чего ленточки кожуры разлетаются по всей кухне. Снующие туда-сюда поварята замирают в той позе, какой были, недонеся лук до котла или с поднятой ногой. Испуганные служанки тут же прижимаются к стенкам и прикрываются чем могут, то ли не желая видеть безумца, то ли не желая попадаться ему на глаза. Толстый повар просто леденеет с недонесенной до рта ложкой и испуганно косится на кричавшего. — Сколько можно?! Я уже неделю картошку чищу! Я так сильно не бедокурил! Я не могу сидеть в этой клетке! Я, мать вашу, глава древнего рода! Мои предки твердо и незыблемо брали неприступные крепости, дам и долги. Были лучшими в защите и прославились на круги вперед! А я картошку чисти?! Да за кого меня держат?! Я Окделл! Тот самый Окделл из Надора, который меньше чем за час скрутил сотню Барсов! — бушевал поросенок, пиная ни в чем не повинную картошку и стул. Эстебан с восторгом смотрит на все происходящее, потому что за последнюю неделю не только Ричарду надоело торчать на кухне. Правда, он почти не слушает, что несет этот идиот, но вот не заметить, как пугаются окружающие, у него не получается. Присутствующие мелко дрожат, и с каким-то неестественным благоговеньем следят за беснующейся фигурой. — … мне надоело, и я ухожу! – орет Окделл и быстро выходит из кухни, попутно прихватив с собой камзол и дремлющего на нем ызарга. Напоследок громко хлопнув дверью. Эстебан разрывается между желанием аплодировать стоя, выкрикивая «Бис и Браво», и желанием забиться в дальний угол, потому что Алва, узнав о побеге своего оруженосца, точно кого-нибудь пристрелит. И если вспомнить, как ловко поросенок сигает в закрытое окно и на гардину закрытого окна, то пулю, скорее всего, словит именно Колиньяр. Пока маркиз определялся со своим выбором, обитатели кухни успели прийти в себя и вновь вернуться к своим делам. Поварята шустро забегали по поручениям, миловидные служанки приносили и уносили тарелки, а повар все же попробовал суп, над которым колдовал уже больше часа. И тут дверь громко хлопнула о стену, явно открытая с пинка. Все вновь, как по команде, замерли, и даже Эстебан не посмел сделать лишний вздох, потому что на пороге стоял не кто иной, как сам герцог Окделл. Колиньяр невольно проникся к сопернику уважением и даже отметил, что тот успел вытянуться и раздаться в плечах со времен Лаик. Ричард смерил всех хмурым взглядом, стоя в проеме двери, после чего улыбнулся от уха до уха и произнес: — Шучу. После чего прошествовал на свое место и, скинув возмущенно пискнувшего любимца вместе с колетом на стол, вновь уселся за картошку… — Я тебя ненавижу, — очень честно произнес Эстебан. Плюх. — Я знаю, — усмехнулся поросенок, потянувшись за новой картошкой. – Я знаю… Ричард Окделл. Прием был привычно скучным. Ричард чувствовал себя примерно как столб и крайне завидовал самому себе годом ранее. Опальным герцогом и потенциальным мятежником ему нравилось быть куда больше, чем движимой колонной за плечом Рокэ Алва. Когда его считали мятежником, за ним хотя бы следили и пытались убить, а будучи столбом, все, что ему грозило, так это вконец обнаглевший Эстебан, который действительно мог опереться на него как на колону. Местные же его полностью игнорировали, явно переняв эту привычку у Ворона, и, если бы не этикет, то Дик так бы и продолжал чистить картошку. — Хреновая вещь этот ваш этикет… – буркнул себе под нос Окделл, пытаясь научиться спать стоя и с открытыми глазами. – Лучше бы я составлял компанию картошке. — Лучше бы тебя погребли те камни при обвале, — фыркнул Колиньяр, который из-за приказа Алвы не мог отходить от Ричарда больше чем на двадцать бье. — Сам-то понял, какую чушь сморозил? – усмехнулся Дик, покосившись на собрата по несчастью. — По твоей логике, Эпине не горят, а спруты не тонут? — Такое… как спруты не тонут, – усмехнулся Окделл, – такое на поверхности плавает. Маркиз удивленно закашлялся, пряча смех и просипел: — А я думал, что вы друзья. — По твоей логике получается, что и мы друзья, — Дик насмешливо скосил на оппонента взгляд и многозначительно дернул бровями. — Подъёб засчитан. — Спасибо, — улыбнулся Ричард. — … Исполнив свой долг перед Фельпом, они вернутся в родной город не изгоями, а героями. Вас, Ричард, это тоже касается, — произнес Алва, слегка улыбаясь. — Смею Вас заверить, монсеньор, что меня никто из дома не изгонял, — на автомате произнес Окделл. – Я сам оттуда ушел и даже через дверь. — Для Вас, Ричард, это действительно достижение. — Согласен… но за что такая кара? В Варасте вы были куда добрей, а я, смею заметить, семнадцать раз устраивал там фейерверки. — Это не кара, Ричард, это исполнение вашего долга как моего оруженосца. — А-а-а… Вы все еще на меня злитесь, — дошло до оруженосца. — Ни капли. — То есть Вы это все по доброте душевной делаете. — А зачем еще нужен монсеньор? — Никогда не думал, что скажу это, но я хочу к маме. — Мои наилучшие пожелания герцогине, — Алва отсалютовал бокалом. — Не дождётесь, — процедил Ричард сквозь зубы и сбежал под первым благопристойным предлогом, не забыв прихватить с собой Колиньяра. — Идем, друг мой, — зло прорычал Окделл, быстро шагая куда-то в подвалы гостеприимного дома, – ты составишь мне компанию. — В чем? – поинтересовался маркиз, с радостью покидая бальный зал. — Я могу творить глупости на трезвую голову, влипать в неприятности по неосторожности, но убивать… Это к Чести и только к нему, — пробухтел герцог, кивая на все еще спящего ызырга. – Но раз мне все же предстоит участвовать в бою, то я предпочту этого не помнить… Да где же этот кошкин погреб? Колиньяр остановился и возмущенно заорал, наплевав на все и вся: — Совсем ополоумел?! Тебе нельзя пить, вспомни, чем кончилась последняя пьянка… — Тем, что я оказался в Фельпе и отделался одной рассечённой бровью при взрыве, — зло рыкнул Окделл, тоже переходя на крик. – Но самое главное то, что всё, что я помню, это как мы с Приддом открыли вторую бутылку! Я не хочу помнить, как я умру. — Да с чего ты взял что умрешь?! — Да с того что я полмесяца чищу картошку! И практика по фехтованию однозначно утверждает, что я труп! — Зато твоя живучесть доказывает обратное! — Он не зол на меня… – вдруг произнес Дик, совсем тихо впервые озвучивая то, что крутилось у него в голове последние дни. – Он презирает меня… Считает глупцом, который нарушает свои клятвы… Он выслал меня из столицы и пообещал засадить за решетку, если вернусь туда. И сейчас… Больше всего это смахивает на отцовскую «линию». — О чем ты, кошки тебя подери? – не понял Колиньяр. Видеть Окделла подавленным и испуганным ему еще не приходилось. И это зрелище отнюдь не радовало, хотя еще месяц назад он бы много отдал за возможность лицезреть старого недруга в таком состоянии. Дик стоял в паре шагов от маркиза, низко опустив голову и сжимая в кулаке собственный колет. Недосказанное душило его изнутри, но вымолвить он этого не мог. — Давай напьемся, мой друг Эстебан, – вдруг глухо произнес Ричард, не поднимая головы, – скоро мне умирать и второго шанса может не быть. С кем, как не со старым врагом мне разделить эту радость? Рокэ Алва. Все хотят, чтобы их жизнь напоминала сказку, но почему-то никто не задумывается о том, что все сказки кончаются одинаково. Причем не фразой «жили они долго и счастливо», а фразой «и умерли они в один день». И если у него это получится… __________________________ Р.S. — Ни капли. — Сколько можно? Я уже полмесяца картошку чищу, я уже научился спать, продолжая чистить картошку. — Я за Вас рад, Ричард. — Серьезно, это было снотворное… Мамой клянусь. Алва согласно кивает головой и отпивает из бокала. — Честью клянусь, — Дик напоролся на холодный взгляд и потряс хвостом вовсю спящего на его плечах ызырга. – Этой Честью клянусь. Альбинос приоткрывает один глаз, но не находит Алву причиной для пробуждения и снова утыкается носом в основание шеи герцога, брезгливо махнув хвостом. — Серьезно, вы ведете себя как моя мать. — Мне просто интересно, Ричард, вы меня сейчас бабой обозвали или старым. — И темы переводите как она. — А, то есть все вместе. — И к словам придираетесь так же.