The One 4 the Top

Стук двери, щелчок дорогого замка, испорченный вечер, растоптанная гордость и выброшенное на помойку признание. Мигель не считал, сколько времени без движения просидел на каменном полу этажа. Ощущение, что Коваль наблюдает за ним через глазок, добавляло какого-то извращенного унижения, словно пацан вытирал об него ноги, не утруждаясь снять тяжелые кирзовые сапоги в виде домашних тапок. Начатая бутылка виски быстро закончилась - и теперь валялась у колен, отсвечивая тусклым светом, проникающим в окно лестничного пролета. Датчики движения не реагировали на обмякшего от выпитого и пережитого Велозу, сенсорные лампы погасли давно, а блики в зрачке уже не занимали внимания португальца. Он вырубился, поклявшись больше никогда и ни с кем не заниматься сексом. Или наоборот – трахать всё подряд, особенно вратарей, всех, без исключения. Чтобы как-то заполнить, как-то заменить… Но чтобы сукин сын за дверью ничего не понял, не узнал, или лучше ‒ узнал?.. Об этом он подумает завтра, на трезвую… Так унизиться, опуститься, фактически, фак, на колени… Перед кем? Мальчишка, натурал хуев, натуральный, сука, натурал… Пусть удавится своей гетерошлюхой, или с кем он там спит сейчас… Плевать… так плевать… Максим слушал бредни Велозу, явно пополнившего словарный запас во время общения с Ярмолой и Милевским, аккуратно раздевая одноклубника и опуская его на расстеленную постель. Правильным было бы не вслушиваться, не анализировать и… не жалеть. Правильным было бы вымыть провонявшегося перегаром преследователя, а судя по словесному поносу откровений – именно так и стоило величать теперь Мигеля. Неделю, целую гомонеделю (хотя он, кажется, твердил ранее о месяце, нет?) он пытался его соблазнить. Дольше, чем кого-либо. Безуспешнее, чем кого-либо. Желая в разы сильнее, чем… всех прочих. И в благодарность он, Макс, оставил его набухиваться под своей входной дверью, только и подглядывая за самоизнасилованием остатков достоинства. Вот об этом Мигель не рассказал бы ему, понимай он, что поток сознания воспроизводится им вслух и на редкость внятно. Макс, по справедливости говоря, не наблюдал за ним. Он честно решил, что, получив отказ, Мигель уберется прочь, найдет менее строптивого паренька и отъебет его где-то в ближайшем подходящем месте. Что-то смутное заставило его подойти к двери и проверить, закрыл ли он замок, когда ограждался в безопасной квартире от потуг одноклубника себя совратить. Что-то заставило прильнуть к глазку и охренеть, когда на этаже зажегся светильник и озарил валяющееся на полу тело, чьи руки безуспешно пытались вытрясти из бутылки очередной глоток. Коваль несколько секунд медлил, понимая, что утром ужранного Велозу обнаружат соседи, поднимется нежелательный скандал, да и чувство вины все равно не позволило бы ему просто оставить мужчину простуживаться на холодном полу в чужом подъезде. Мигель оказался на удивление вменяемым, по крайней мере, на первый взгляд. Объявив свистящим шепотом, что здесь его безжалостно отшил и уничтожил его коллега и, по совместительству, жуткая бессердечная скотина, португалец повис у этой скотины на шее, цепляясь за нее обеими руками. Судя по доверчивому монологу, Мигель свою опору не идентифицировал. А потому принимал помощь, на автопилоте вваливаясь в квартиру и позволяя дотащить себя до кровати. Он не возражал, когда чуть дрожащими руками Коваль стал снимать с него одежду и попутно нечаянно касаться оголяющейся кожи. Не забывая изощренно материть и поносить некоего «вратарь, мать его, вне ворот должен быть дыркой, а не недотрогой!», Велозу постепенно успокаивался и проваливался в пьяную дрему. - Сволочь… Но я его… - напоследок не договорил он и вырубился, оставляя растерянного и ошарашенного услышанным Коваля в полной тишине. Наверное, он хотел сказать «трахну». Больше всего Максу хотелось выбежать из собственной квартиры и уехать куда-нибудь подальше и на дольше. Чтобы не видеть Мигеля завтра утром, приходящего в себя и помирающего от похмелья, и… не видеть Мигеля сейчас. Полуобнаженным, мягко ворочающимся в его постели, периодически шумно вздыхающим и похожим на большого ребенка с по-детски надутыми губками и чуть нахмуренными бровями. Как-то само собой получилось, что пальцы потянулись к напряженной складочке на лбу и разгладили её нежным, почти невесомым касанием. Как-то само собой вышло, что касание продлилось до прикосновения и поглаживания скул и небритых щек. И совсем уж необъяснимым и аномальным образом Коваль, заметив, что Мигель дрожит, а его тело совсем ледяное на ощупь, решил согреть нерадивого одноклубника единственным доступным методом – собой. Собой, рядом и под общим одеялом. Ничего ведь не будет. Никаких угроз и обещаний. Завтра он проснется раньше Мигеля и просто… уйдет, притворившись, что вовсе это не трогательно – прижимать к себе идеальное подтянутое тело, вовсе не хочется запомнить этот миг навсегда, ведь иного шанса действительно не представится. Да и не нужно, и совсем-совсем не хочется узнать, какие же эти губы всё-таки на вкус, как язык, врываясь в рот, хозяйничает там, срывая крышу… Если бы не горячие восхищенные бредни Сереги (и Домми, и Драго, блять, и остальных, не умеющих держать язык за зубами), Максим бы сейчас легко заснул. Просто нужно было смириться и признать, что португалец реально обладает непонятной сексуальностью и неотразимой сексапильностью. Этакий универсальный ходячий флюид. Но Макс просто согреет его и после переляжет на диван в гостиной. И забудет. И поклянется себе, что уложить Велозу в своей спальне ему приказало не что-то щемящее внутри, рядом с легкими, а простой выброс гормонов, не более того. Логично ведь – гостям самое лучшее?.. Мигель, очнувшись, обнаружил себя в мягкой постели, укрытым и согретым мерно сопящим под боком телом. Крепкая грудь, к которой он был заботливо прижат, вздымалась в убаюкивающем ритме, а дыхание щекотало возле уха. Если бы не локомотивом гудящая в голове боль, Мигель назвал бы свое пробуждение идеальным и счастливым. Борясь с острой резью в затылке, Мигель на все легкие вдохнул незнакомый, будоражащий ноздри аромат. Внутри ощущалось странное жжение, приятное и болезненное одновременно. Словно этот парень, этот запах и тепло не случайно вызывали волнительные мурашки по телу, словно мучительно долго он ждал и жаждал затянуть Коваля в свою постель… Флешбек! Коваля?! Затянуть Коваля в свою... Мигель резко привстал и сразу со стоном повалился обратно, так как мозги, казалось, решили высверлить себе путь наружу - возможно, дабы и самим воочию убедиться, что рядом лежал именно вратарь. В кипящей памяти возникали странные, бессвязные картинки. Вот Макс смущается и позволяет Мигелю прижиматься к себе… Вот путь к дому вратаря, в руке – бутылка. Наверное, именно её содержимое просится сейчас назад… Дальше воспоминания стали обрывочными и противоречили спящему рядом голому, на секундочку, Ковалю. Если тот его выставил, - а это был последний мало-мальски разборчивый образ, сохранившийся в голове, - тогда с какой радости он оказался здесь? И где, собственно, здесь? Разлепив веки, Мигель попытался сфокусироваться на окружающей обстановке, но сделать это было не так просто. Внимание расползалось, из желудка поднимался противный ком, а попытка подняться снова провалилась. Поэтому Мигель замычал, пытаясь сдержать рвотный рефлекс, и пнул лежащего рядом Максима в плечо. Эффекта не последовало, Коваль чуть нахмурился во сне и притянул изворачивающегося Велозу ещё ближе. Какие-то успокаивающие бормотания ласкали слух, но сдавленный объятиями живот совершил предупреждающий кульбит, отчего Мигель замычал громче прежнего и, наконец, сумел разбудить Макса. - Ты чего? – ещё не вынырнув из сновидений, Коваль открыл сонные глаза, не расцепляя рук за спиной барахтающегося Велозу. Тот был бледен, на лбу выступил пот, словно португальцу было очень жарко. Тело сотрясали конвульсии, и лишь понаблюдав состояние соседа по кровати несколько секунд, Максим допер, что того сильно тошнит. Подорвавшись с места, Коваль, забыв, что одет (конечно, одет!) в одни боксеры, метнулся на половину кровати, где Мигель пытался не удавиться продуктами собственного ЖКТ. Подхватив влажное тело, Максим, спотыкаясь и пытаясь наладить координацию движений, отволок партнера по клубу в ванную. Там, придерживая за плечи над раковиной, вновь шептал что-то, чего сжимающийся от спазмов португалец почти не разбирал. Судя по всему, у мужчины, помимо рвотных позывов, начинался жар. Когда тошнота немного отпустила, Мигель застонал, ослаблено опираясь на раковину. Максим успел его подхватить, почти ласково обхватив руками, и отвел обратно в комнату. - Не леж… ть… - успел попросить Вело, и Коваль усадил его на постель. Мигель странно трепыхался в уверенных и по-вратарски сильных руках. Состояние алкогольного отравления и почти осязаемой радости, что его не выставили прочь как есть, швыряли самочувствие португальца из плюса в минус. - Как ты? – тихо, но внятно спросил Коваль, продолжая находиться слишком близко, чтобы Мигель смог сосредоточится на тех телесных ощущениях, что вызывались именно перепоем. - Словно меня вывернуло наизнанку и укатало под вонючий асфальт… - сглотнув, Вело попытался пошутить, но улыбка потерялась в новом сокращении желудка. - Молчи пока, - Максим сел совсем рядом, следя, чтобы покачивающийся Велозу не рухнул в лучшем случае на кровать, а в худшем – прямо на пол. – Я принесу тебе угля и гляну, что ещё есть в аптечке, ладно? Ты пока посиди… Слышишь? Мигель аккуратно, едва заметно кивнул, не разжимая крепко сведенных челюстей и не опуская век. Могло бы показаться, что он внимательно изучает что-то перед собой, если бы не тяжелое дыхание. Сомневаясь, нужно ли вызвать скорую, Максим, который сам до такого состояния никогда не напивался, сломя голову кинулся в гостиную, где в большом комоде хранились оставленные любимой матерью лекарства от всех болезней и травм. - Алло, мам, да… Доброе… - переходя на шпионский шепот, Максим по телефону осведомился, что нужно принимать в случае отравления, путано заверяя мать, что помощь нужна не ему, а товарищу, неудачно расставшемуся с девушкой. Выслушивая ворох «полезных» указаний, что ни одна девка не стоит таких жертв, Макс через дверной проем следил за застывшим в спальне Велозу. Выражение лица безголового выпивохи, отражавшее всю гамму нечеловеческих страданий, вдруг кольнуло где-то под солнечным сплетением, отчего Коваль нахмурился, а затем невольно улыбнулся. Он решил, что будет ухаживать за несчастным Велозу, пока тот не придет в себя, а потом уже напомнит о вчерашней истории и о точках, расставленных над их «Ё»тношениями. - Выпей это, - войдя в комнату, он протянул горстку таблеток черного цвета и закатил глаза, когда Мигель моментально преобразился и перестал выглядеть словно собравшийся предложить богу душу. - Спасибо, я сам… - португалец явно превозмогал болевые ощущения, но упрямо бодрился. Макс понаблюдал за неловкими манипуляциями и под слабый протест забрал едва не выроненный стакан из негнущихся пальцев, помогая Вело запить уголь водой. - Сп-сиб, - сдерживая волну тошноты, выдавил Мигель. Его стремительно наклонило, в голове шумело, он почти не осознавал, что за пару следующих секунд Коваль повторил их поход в ванную, после чего умыл, завернул в халат и вернул на прежнее место в спальне, напичкав очередными лекарствами. Пощупав влажный лоб, Максим решил измерить подопечному температуру. Убедившись, что жар – не плод его фантазии, он соорудил в своей постели подобие трона, на котором разместил балансирующего на грани между сознанием и отключкой Мигеля. Оперев его на подушки, Максим вспомнил неизвестно где увиденные советы для начинающих родителей и супругов. Если неприкаянное тело ввалилось в ваш дом – или развалилось перед ним – в жутком похмелье, следует, не отходя от постели больного, но любим… стоп, это другие советы… Следует, в общем, ответственно вылечить. И раз в пять минут менять влажный компресс на лбу, и водить в ванную для очистки желудка от токсинов. И… наверное, не возражать, если в бессознательном порыве он будет цепляться за тебя, по-детски наивно и невинно умоляя не отходить далеко и вообще сидеть рядом. Спустя часа полтора раздался звонок в дверь. Желая не разбудить Мигеля, только провалившегося в беспокойную дрему, Максим привстал, медленно высвободил свою руку, которую обнимал португалец, уложив ее себе под щеку, и отправился открывать, поражаясь, кто мог заявиться в девять утра. - Мама?! - На полтона ниже, дорогой, если не хочешь, чтобы твой друг дал тебе по голове за вопли. Ему сейчас нужна тишина, поверь. - Мама, что ты тут делаешь? Женщина деловито прошла мимо сына, оглядываясь в поисках объекта утренней тревоги, пока Максим следовал за ней, раздумывая, отчего вдруг так стыдно ходить перед родным человеком в одних трусах. А ведь мало ли что она подумает! Хорошо ещё найденный родительницей Велозу оказался в халате и под одеялом. - Ты уложил его в спальне? – мать на секунду опешила, но затем одобрительно кивнула: - Молодец, ему сейчас нужны удобства. Только так сильно в одеяло не кутай, чтоб не спарился. И следи, чтобы там, - при этом она выразительно глянула в прикрытое место пониже живота, - ничего не перегревалось. - Мама! – забываясь, взвыл Макс, за что тут же получил воспитательный хлопок по попе: - Говорю, веди себя тише. Посмотрим, чем ты его лечишь… Кстати, достань в кульке возле сумки банку – я привезла куриный бульон. Ничего лучше пока от интоксикации и похмелья не придумали. Всё ещё находясь в ступоре от неожиданного визита, Макс послушно отправился за пакетом… - Напоишь его часа через два, должны подействовать лекарства. Ему станет полегче, тогда нужно будет подживить организм. Провожая маму, Коваль кивал в такт её наставлениям. - Ты у меня хороший мальчик, - на прощание улыбнулась женщина и неожиданно добавила: - И этот парень тоже симпатичный. У него доброе, светлое лицо. Познакомь, когда он очухается и обретет приличный вид. «Он – блядун и совращенец! Приличный вид не его парафия – вредит имиджу!» - мысленно ответил матери Макс, но на деле лишь улыбнулся в ответ, пообещав подумать и передать приглашение одноклубнику. Заперев за гостьей дверь, Максим завис в прихожей, вспоминая, как не более десяти часов назад он отшил наглого соблазнителя. Признался ли бы Мигель в том, что раскрылось вчера, если бы не выпивка? Впустил бы он в свои переживания? Ведь ни секунды до этого Коваль не подозревал, что португалец вообще способен на глубокие чувства. А с чего, собственно, он взял, что они глубокие? Что вообще что-то есть? Раздражаясь собственным неисправимым романтизмом, Коваль побрел на кухню, чувствуя, что бульон скоро не помешает и ему самому. От беспорядочных мыслей его отвлек едва различимый стон, доносящийся из спальни. - Черт, Вело! – Максим бросился в комнату, на ходу впечатываясь локтем в дверной косяк. Продолжая чертыхаться и потирая ушиб, он присел на край кровати, сменил повязку и приглушенно поинтересовался, звал ли его Мигель. Португалец с видимыми усилиями раскрыл глаза, но взгляд вполне осознанно сфокусировался на хмуром коллеге. - Меня… прости… снова… - Мутит? - Угу… - Пойдем, - Максим бережно приобнял ссутулившиеся от плохого самочувствия плечи и помог Мигелю дойти до ванной. Туда португалец вошел уже один, а оставшись наедине и вытошнив очередную порцию желчи с углем, уставился на свое отражение. При иных, менее физически дискомфортных, условиях он бы прыгал от удовольствия, ведь заботящийся и такой вот небезразличный Макс нравился ему. Прежние партнеры по утехам тоже обычно обихаживали, если сексу предшествовала дружная попойка, что Мигель как спортсмен позволял себе крайне редко. Но эта забота, это внимание… Это было чем-то другим. Чем-то, что не хотелось отпускать, чего неохота было лишаться… Если проболеть ещё неделю, оно бы того стоило. А потому, открыв двери, Мигель без зазрения совести утонул в готовых принять его объятиях вкусившего взрослость Коваля. Тот был сейчас мужчиной, заботливым и надежным. И Вело чувствовал, как тому нравится подобная роль. Неважно, что с раздражающим и неприятным пациентом… Больше приступы не повторялись, лишь периодически Мигель судорожно кашлял, мучаясь от неприятных ощущений в раздраженном многократной рвотой горле. Ему было по-хорошему стыдно и до стыдного хорошо. Боясь, что, заметив улучшение его самочувствия, Коваль вызовет такси и отправит надоевшего товарища домой, Вело систематически имитировал спазмы, убеждая себя, что действует исключительно в личных интересах. Переезд для организма сейчас был крайне губителен, да. Коваль без устали кудахтал над одноклубником, принимая всё за чистую монету. Не замечая или просто закрывая глаза на беспалевные попытки воспользоваться ситуацией со стороны больного. Так он проигнорировал «внезапно» развязавшийся халат, оголивший подтянутый живот и безволосую грудь. Так позволил держать свою ладонь на несколько секунд – или минут – дольше, чем того требовала передышка после путешествия в туалет. И совсем уж он не реагировал на соблазнительные порхания языка и старательно облизывающие ложку губы, которыми выразительно работал Вело, пока Макс кормил его подогретым свежим бульоном. Убедившись в собственном бессилии, Мигель сдался. Видимо, вчерашние обрывки воспоминаний были более правдивы. Иначе, наплевав на состояние, он бы с удовольствием стерпел всё, чем Ковалю бы вздумалось заняться. Да, он позволил бы Максу вновь себя завалить. Только приходилось признать: не было бы «вновь», потому что ночью тоже не было ничего, кроме… Кроме чего-то, что логика подсказывала назвать заливанием горя. Коваль его послал, а как именно ‒ помнить не обязательно. - Хорошо, что сегодня выходной, - пробурчал расстроенный догадками Мигель, не особо надеясь на ответ Макса. На предыдущие две попытки заговорить тот затыкал ему рот или стаканом с водой и лечебным пойлом, или просто запрещая трындеть, пока желудок слаб и в любое время готов взбунтоваться вновь. - Как ты себя чувствуешь? – против опасений отозвался Максим. - Терпимо. - Значит, херово. Может, ещё бульона? Мигель уже открыл рот, чтобы отказаться, но вдруг вспомнил процесс кормления и, сделав умильное лицо, пробормотал: - Да, было бы отлично… Когда ты успел приготовить? - Это мама. - Мама?! – весь образ «мученика» тут же спал с лица Мигеля. - Я звонил ей спросить, чем тебя лечить, а она восприняла всё слишком серьезно и приехала лично проконтролировать, не добью ли я тебя… - А ты бы добил? – вдруг посерьезнел Мигель. Максим посмотрел на него, отрываясь от выжимания компресса. - С чего бы мне это делать? - Ты меня, мягко скажем, недолюбливаешь, - двузначность слова португалец предпочел не выделять. - Это тут ни при чем. Мигель лишь кивнул в ответ, отворачиваясь и дожидаясь, пока Максим снова отодвинется, возложив на его лоб влажную ткань. - Почему я тебе не нравлюсь? - Я уже говорил: я гетеро. - Нет, вообще почему? Ты гомофоб? Так с другими, какими бы они… короче, вроде нормально общаешься… Что тогда? То, что лично я гей? - Да при чем тут геи?! – искренне поразился Максим, впервые за утро глядя на товарища с привычным осуждением. - А что тогда? – Мигель приподнялся на постели, готовясь услышать, наконец, причину неприкрытой враждебности. - Меня бесит… то, что ты делаешь. Соблазняешь всех подряд. Бездумно, без чувств. - А что, мне им серенады под окнами петь? – Мигель обалдел от подобного обвинения. То есть геем будь, но трахаться не смей? - Зачем серенады? Точнее, зачем «им»? Тебе трудно, что ли, найти одного и быть с ним? - О-д-н-о-г-о? – Мигель уставился на Макса как на умалишенного, а повязка с его лба шмякнулась на одеяло, точно в обмороке. - Ну, двух, - Максим пожал плечами и поднялся с места, расхаживая по комнате. Все его претензии выплескивались на раздражителя, выдавая и усиливая желание перевоспитать с каждым словом. – Вот переспал ты с Ромкой. Он сохнет по Андрюхе уже столько, сколько ты, наверное, представить боишься. И тут приходишь ты – и нате. Ложитесь-ка оба. - Что-то ни один, ни другой не жаловались… Попытка защититься нарвалась на педагогический протест: - Да Андрей запал на тебя сразу же. Ты весь такой, мистер Секси с чувственными провокациями… Рома так не умеет, поэтому твоё приглашение было для него рождественским подарком. - То есть, - Мигель улыбнулся, правда, тут же постарался придать лицу виноватый и раскаивающийся вид, - ты признаешь, что ему бы без меня ничего не светило? Коваль закатил глаза. - Да это все признают. Просто никто не брался ему помочь… таким радикальным методом. - Ну вот, - вина и раскаяние стерлись с лица Мигеля по мановению волшебной палочки самодовольства. Максим поспешил испортить радость: - Это не делает тебя героем. Это делает тебя эгоистом, которому тупо везет, что его ещё никто не избил за блядство. - А тебя это делает занудным ханжой. Перепалка грозила перейти в агрессивное русло, но Мигель вдруг устало вздохнул и отвернулся к дверям. - Мне нужно ехать, на тренировку завтрашнюю готовиться. Подытожь свои нравоучения. - Остановись. Или подумай, чего тебе действительно хочется. - В смысле? – что-то задетое внутри сделало пытливый взгляд похожим на подростковый бунтующий. - Ты ведь не всю жизнь будешь вот так от одного к другому в постель… - Вообще-то, это я их в свою… - Разницы нет, - Макс отмахнулся, но Мигель упрямо решил отстоять свою позицию: - Разница большая: я сам решаю… - Успокойся уже, я понял, - Коваль с досадой покачал головой. – Я тебе о другой стороне… Мигель моментально перебил: - Только не про чувства, прошу… Они замолчали. Провинившийся трудный подросток и зауч, которому не хватало разве что нахлобученных на нос очков в толстой оправе. - Иди домой. Я сделал, что мог. Коваль раздраженно вышел из комнаты, оставив Мигеля одного. Видимо, некоторым недостаточно просто лекций о морали. Особенно если эти некоторые не думают, а следуют выбору своего ненасытного органа…