Обещаю быть с тобой

Все тот же зал, все те же люди и огромный спор, развернувшийся вокруг. Голоса сливались в единый гул, в котором тонули отдельные реплики, и с каждой минутой напряжение только нарастало. Кто-то кричал, что нельзя идти на поводу у врага, кто-то что другого выхода нет. Хаято чувствуя к чему всё идет, буквально вцепился в руку Дины, и чувствовал, как её решимость крепнет с каждым сказанным словом. — Это весомый аргумент, но всё же нужно много чего учесть, — подал голос Шоичи, вжавшийся в кресло так, будто хотел стать его частью. Его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. — Они далеко не глупы, и системы их безопасности немного превосходят наши... — Голосование, — воскликнула Дина, вырываясь из крепкой хватки своего возлюбленного. Хаято дёрнулся, чтобы вернуть её на место, но она уже встала, обводя присутствующих горящим взглядом. — Реборн, ты согласен на обмен? Она затаила дыхание. Вся решимость, накопленная за эти минуты, в одно мгновение превратилась в хрупкую надежду, зависящую от одного-единственного ответа. Реборн, до этого молча сидевший в тени, откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было сомнений, только спокойная, холодная уверенность человека, который повидал достаточно, чтобы не бояться смерти. — Я думаю, что это наилучшая идея, какую сейчас можно было бы придумать, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая когда-то сделала его величайшим киллером своего времени. Он выдержал паузу, давая словам осесть, и продолжил: — К тому же я сомневаюсь, что они смогут что-то найти во мне или моём генетическом коде. А вот над ребёнком можно поставить огромное количество экспериментов. Поэтому его нужно вытаскивать, — уверенно заключил репетитор-киллер, и в его тоне не осталось места для споров. — А так появиться шанс получить недостающие данные о базе и покончить с этим. — Значит, и без голосования обойдёмся, — Дина выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди отпускает, и с благодарностью посмотрела на аркобалено. Он кивнул в ответ коротко, едва заметно, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла: он не отступит. — Реборн-сан, но Вы и... — начал Хаято, его голос дрогнул от попытки совладать с эмоциями. Он сделал шаг вперёд, будто собираясь возразить, но Реборн перебил его, поднимаясь с кресла. — Я обещаю, что позабочусь о ней, — сказал мафиози, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее тепло. Он смотрел прямо на Хаято, и тот, встретившись с ним взглядом отвернулся, не желая прниимать такой поворот событий. Слова были лишними они оба понимали, чего стоят такие обещания. — Мусор, заткнулись. Обмен состоится уже через двадцать два часа, — рявкнул Занзас, поднимаясь с места. Его кроваво-красные глаза обвели зал, не оставляя сомнений: споры закончены. — Так что быстро готовьтесь. Не дожидаясь ответа, он развернулся и покинул помещение, направившись к любимой невесте и ребенку. По дороге его плечи были напряжены, он думал о том, как преподнести эту новость Тсуне, как подобрать слова, чтобы не переволновать её, как объяснить, что он снова уходит в бой, когда она так нуждается в нём. — Можете расходиться, — Реборн обвёл взглядом тех, кто всё ещё оставался в зале. — Но я попрошу остаться иллюзионистов: Мукуро и Франа. Он взглядом указал остальным на дверь, и те, не задавая лишних вопросов, начали расходиться. Дина почувствовала, как Хаято взял её за руку крепко, почти до боли, и увлёк за собой. Она обернулась на пороге, бросив последний взгляд на Реборна, который уже склонился над картой с двумя мастерами иллюзий. «Двадцать два часа, — подумала она. — У нас есть двадцать два часа». AURORA – Winter Bird Cloves – Don't forget about me (отлично подходит) В комнате Хаято и Дины было наудивление тихо. Никто не решался сказать хоть что-то. Отношения что только только начали восстанавливаться, снова крепнуть, были вынуждены пройти новое испытание. Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и молчали. Слова были лишними всё уже сказали взгляды, когда расходились по комнатам после собрания, когда Хаято стиснул её руку так, что побелели костяшки, когда Дина ответила ему тем же твёрдо, не дрогнув. — Я не позволю тебе идти, — наконец произнёс он, смотря на их переплетенные руки. Голос был глухим, почти безжизненным. — Не после всего. — Хаято... — начала она, но он перебил, поднимаясь с кровати и отходя к окну. — Три года я жил с мыслью, что ты в безопасности. Что я тебя защитил. А оказалось просто спрятал. — Его пальцы впились в подоконник. — И теперь, когда ты наконец здесь, когда я могу тебя видеть, касаться, держать за руку... они хотят забрать тебя. Снова. — Это единственный шанс, — тихо сказала Дина, поднимаясь и подходя к нему. — Если я не пойду, то Дара возможно умрёт. И её ребёнок. Или ещё хуже, что с ними может случиться? А я не смогу жить с этим. — Она знала что он всё это понимает, что головой он согласен с правильностью этого решения, но сердцем... — А если умрёшь ты? — Он резко обернулся, и она увидела его глаза полные боли, которую он не мог выплеснуть наружу. — Если они убьют тебя? Как мне жить с этим? — Он просит именно меня, явно не для того, чтобы убить, — Дина коснулась его щеки, провела большим пальцем по скуле. — Ты и Реборн, и все остальные. Вы придумаете план. — Лишь в процессе, — глухо сказал он. — Он схватил её здоровую за руку, прижал к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Но это не гарантия. Ничего не гарантирует. — Но это шанс, — повторила она. — И мы должны его использовать. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом сдался. Медленно, мучительно, как человек, который отпускает самое дорогое, зная, что может не увидеть больше никогда. — Я ненавижу это, — прошептал он, притягивая её к себе и утыкаясь лицом в её волосы. — Всей душой ненавижу. — Я знаю, — она обняла его в ответ, осторожно, чувствуя, как дрожит его тело. — Я тоже. Сделаю всё чтобы вернуться живой. Обещаю. Долгое время они стояли так, вцепившись друг в друга, будто боялись, что если разомкнутся всё закончится. А потом Хаято отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза, глубоко, словно пытался запомнить каждый оттенок, каждую эмоцию, каждую чёрточку. — Если это правда последняя ночь... — начал он, но она приложила палец к его губам. — Не говори так. Не сейчас. Он кивнул, убрал её руку, но сжал пальцы, не отпуская. — Тогда давай сделаем так, чтобы ты запомнила, ради чего возвращаться. Свеча на прикроватном столике отбрасывала мягкие, танцующие тени. Комната погрузилась в полумрак, когда Хаято медленно, с той осторожностью, которой не было в нём никогда, начал расстёгивать пуговицы её рубашки. Дина стояла неподвижно, наблюдая за его лицом сосредоточенным, почти благоговейным. — Помнишь нашу первую ночь? — прошептал он, освобождая её плечо и проводя губами по ключице. — То как ты пытался выставить меня из комнаты, дабы не совращать малолетних, хотя мне было 18, ещё как помню, — улыбаясь выдохнула она, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. — Сейчас этого точно не произойдет, — мягко улыбнувшись, он остановился, коснувшись края бинта, стягивающего раненое плечо. — Но я всё так же боюсь сделать тебе больно. — Ты делаешь мне больно только когда уходишь, — ответила она, и в её голосе прозвучало столько горечи, что он замер. — Никогда больше, — сказал он, поднимая взгляд. — Клянусь. Никогда. Он осторожно снял рубашку, освобождая её от ткани, и провёл пальцами по здоровому плечу, спускаясь к локтю, к запястью, переплетая их пальцы. Его прикосновения были медленными, почти медитативными, он изучал её тело заново, будто в первый раз. Изгиб шеи, ключица, ложбинка между грудью, живот. Каждый сантиметр, каждое родимое пятно, каждый шрам старый и новый — он отмечал губами, оставляя на коже дорожку из поцелуев. — Я хочу запомнить тебя, — прошептал он, опускаясь на колени перед ней и прижимаясь лицом к её животу. — Всю. Как ты дрожишь в моих руках. Как ты дышишь. Как твоё сердце бьётся рядом с моим. Она запустила пальцы в его волосы, мягко, почти невесомо, поглаживая, чувствуя, как он дрожит. — Я тоже хочу запомнить тебя, — ответила она, наклоняясь и целуя его в макушку. — Я хочу запомнить это. Твои руки. Твоё тепло. Чтобы там, в темноте, я могла думать об этом и не бояться. Хаято поднялся, скинул свою рубашку и помог ей лечь на кровать, осторожно, подкладывая подушку под раненое плечо, чтобы ей было удобно. Он лёг рядом, на бок, лицом к ней, и некоторое время просто смотрел на её глаза, в которых отражался свет свечи, на губы, слегка приоткрытые, на родинку под левой ключицей, которую когда-то поцеловал в их самую первую ночь. Он наклонился, поцеловал её долго, нежно, вбирая её дыхание в себя, чувствуя, как она отвечает, как её рука ложится на его затылок, притягивая ближе, как их языки сплетаются в медленном, тягучем танце. Никакой спешки, только желание продлить этот момент настолько, насколько возможно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Хаято начал спускаться ниже. Его губы скользили по её шее, по ключицам, по груди невесомо, почти не касаясь, заставляя её выгибаться навстречу. Он помнил её тело, каждую чувствительную точку, каждый изгиб, но сейчас исследовал его заново, будто первый раз. Одежда стала не нужной — Ты так красива, — прошептал он, целуя её в живот. — Ты всегда была красивой. Даже когда злилась. — Я никогда на тебя не злилась, — выдохнула она, чувствуя, как его язык выписывает узоры на её коже. — Врёшь, — он поднял голову, улыбнулся — той улыбкой, которую хранил только для неё. — Каждый раз когда я говорил нет, на твои авантюры... — Я не злилась, а просто привлекала внимание, — перебила она, и в её голосе не было обиды только констатация факта с заигрывающей усмешкой. — А сейчас я получается некрасивая, раз таких фокусов больше не выкидываю. — Нет, — выдохнул он. — Сейчас ты божественна. — Прости, что не уделял тебе больше внимания и гнал от се... — Хватит извиняться, — она приподняла его подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Я уже простила. Всё. Ещё тогда, в рождественскую ночь. Он не знал, что ответить, поэтому вместо слов начал ласкать её руками, губами, языком, заставляя забыть обо всём, кроме его прикосновений. Его пальцы скользили по её бёдрам, животу, груди, дразня, доводя до исступления, но каждый раз отстраняясь, когда она уже была готова взорваться. — Ты специально? — выдохнула она, вцепившись в его плечи. — Я хочу, чтобы ты запомнила это навсегда, — прошептал он, возвращаясь к её губам. — Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый стон. — Мягкий поцелуй и он снова спустился вниз. Его язык нашёл то самое место, от которого у неё перехватило дыхание. Дина вцепилась в простыни, запрокинула голову, чувствуя, как внутри разливается тепло, как тело превращается в тугую струну, готовую лопнуть от переполняющих ощущений. Он был терпели, невыносимо терпелив, заставляя её подниматься всё выше и выше, пока она наконец не разбилась волной в его руках, задыхаясь от удовольствия тяжело дыша. — Я люблю тебя, — прошептал он, поднимаясь к ней и убирая влажные пряди с лица. — Люблю. И это последний раз когда куда-то отпущу. Она потянулась к нему, целуя со всей страстью, на которую была способна, и почувствовала, как он осторожно входит в неё. Медленно, невесомо, будто боясь, что она исчезнет, если будет быстрее. Дина обвила его ногами, прижимая ближе, и они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, дыша одним дыханием, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. — Никогда больше, — повторила она его слова. — Ты слышишь? Никогда. Не уходи, не отпускай. Он кивнул и начал двигаться, плавно, глубоко, заставляя её забыть обо всём, кроме него. Его губ, его рук, его дыхания на своей шее. Они двигались в унисон, словно танцевали танец, который репетировали годами, и каждый новый аккорд был лучше предыдущего. В какой-то момент Дина почувствовала, как внутри неё снова нарастает напряжение, медленно, тягуче, заставляя выгибаться и вцепляться в его спину, оставляя на ней следы ногтями. Хаято ускорился, его дыхание стало прерывистым, и когда она снова разбилась в дрожи под ним, он последовал за ней, уткнувшись лицом в её здоровое плечо и беззвучно выдыхая. Тишина. Только их дыхание, смешанное воедино, и тиканье часов где-то в коридоре. После душа он не убирал с неё руки. Лежал на боку, обнимая за талию, и водил пальцами по её животу, выписывая какие-то замысловатые узоры. Дина прижималась к нему спиной, чувствуя, как его тепло согревает не только её тело, но и душу. — Когда это всё закончится, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы ты стала моей женой. Она замерла. Повернулась к нему, чтобы увидеть глаза серьёзные, без тени сомнения или шутки. — Ты делаешь мне предложение за несколько часов до того, как я уйду на обмен? — А ты как будто не знала, что я могу это сделать, — он улыбнулся. — Я ждал подходящего момента. Но понял, что они не приходят. Жизнь это то, что происходит, пока мы ждём. Она долго молчала, глядя на него, а потом притянула к себе и поцеловала крепко, страстно, с той отчаянной нежностью, которая бывает только перед разлукой. — Да, — прошептала она, отстраняясь. — Я выйду за тебя. Только дождись меня. — Я буду ждать, — он коснулся лбом её лба. — Сколько нужно. Всегда. Он потянулся к тумбочке, открыл ящик и достал маленькую бархатную коробочку. Дина с удивлением смотрела, как он открывает её, обнажая простое золотое кольцо с топазом цвета её глаз. — Когда ты купил? — Давно, — немного смущаясь, признался он. — Ещё до того, как всё пошло прахом. Носил с собой все эти годы. Думал, может, когда-нибудь... Он надел кольцо ей на палец, поцеловал его. — Теперь ты всегда будешь помнить, что я рядом, жду тебя. — Рядом, — прошептала она. — Ты всегда был рядом, —сказала она, демонстрируя браслет на своей руке. — Тот самый?... — удивленно произнес он, считая, что после такого расставания, она бы выкинула всё что напоминало о нем. — Тот самый, я не снимала его с тех самых пор как ты застегнул его на моем запястье в мой день рождения, - мягко улыбаясь Дина смотрела на свою левую руку, где теперь вместе с браслетом было помовочное кольцо на безымянно пальце. Выразить словами, то что чувствовал Гокудера не смог, в эту ночь ему лучше удавались дела. Они пролежали так часами: разговаривали, молчали, целовались, снова занимались любовью то медленно, то быстро. впитывая каждое мгновение, каждый вздох. Они лежали в полумраке, переплетённые телами, укрытые одним одеялом. Мягкий свет на прикроватном столике отбрасывал тёплые отсветы на их лица. В перерывах между поцелуями, между долгими минутами тишины, когда слова были не нужны, Дина вдруг заговорила тихо, почти шёпотом, но твёрдо. — Что бы не сходить с ума, помоги наладить отношения Кёе и Даше. Зная их, им очень сильно нужна будет помощь. Подталкивай его. Уверена, у тебя получится. Хаято, который как раз открыл рот, чтобы сказать что-то своё, может быть, очередное «я люблю тебя», может быть, «ты не бойся», — замер. Его зелёные глаза встретились с её голубыми, и он увидел в них просьбу, оставленную на будущее, когда её самой рядом не будет. — Дина, ты серьёзно? Сейчас? — начал было он, но она мягко приложила палец к его губам. — Я понимаю, о чём прошу, в то время, когда буду у Нэригуэрры, — произнесла она, не давая ему договорить. — Так надо. Не вини себя. Это мой выбор, как и твой в своё время, бросить меня. Но в итоге мы снова вместе. Она усмехнулась — по-доброму, без горечи, хотя в глазах стояла влага. — Всё будет хорошо. Вы найдёте базу раньше, чем у меня или Реборна... будет не самое лучшее времяпрепровождение, — она на секунду запнулась, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, не нагнетать атмосферу ещё больше. — Хорошо? Хаято смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он всё ещё держал её в свих руках, чувствуя, как бьётся её сердце неровно, неспокойно, но уверенно. «Она боится, — понял он. — Но не показывает. Ради меня. Ради Дары. Ради всех нас». — Хорошо, — наконец сказал он, убирая палец с её губ и крепко прижимая Диану к себе. — Реборн позаботится о тебе, а я найду способ вытащить тебя оттуда. Он зарылся пальцами в её русые локоны, вдыхая знакомый запа, тот самый, который преследовал его во сне все эти годы разлуки. Она пахла домом. Тем, которого у него не было до неё. — Обязательно, — прошептала она в ответ, прижимаясь к нему всем телом. И только сейчас, в тишине, когда адреналин после споров и голосований наконец схлынул, страх пришёл. Настоящий, липкий, сдавливающий горло. Дина вдруг поняла, что через несколько часов её не будет рядом с ним. Что она окажется в руках врага, который уже пытался её убить. Что никто, даже Ребор, не может дать стопроцентной гарантии. — Я верю тебе, — выдохнула она, уткнувшись лицом ему в грудь. Хаято ничего не ответил. Просто продолжил гладить её по голове, перебирать пряди, целовать в макушку — невесомо, бережно, словно боялся сломать. Он чувствовал, как она дрожит, как её пальцы вцепились в его спину, и знал: сейчас никакие слова не помогут. Только присутствие. Только тепло. Только то, что он здесь и не отпускает. А где-то в соседней комнате Хибари стоял у окна, сжимая в руке чёрный галстук с иероглифом «Драгоценность», и думал о том, что слова это не его оружие. Его оружие действие. И когда придёт время, он будет действовать. Ради неё. Ради них. Время не замедляет свой ход. Хаято встал, оделся и ушёл на совещание с Реборном и остальными Хранителями. Дина осталась одна, рассматривая кольцо на пальце. Золото блестело в свете ламп, и она думала о том, как много они потеряли за эти годы. И как много ещё могут потерять, если не справятся. «Но мы справимся. Мы должны». Сознание возвращалось урывками, обрывками звуков, размытых пятен света, чужих голосов, доносившихся откуда-то издалека. Дара лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как тело налито свинцовой тяжестью, а мысли путаются, не успевая сложиться во что-то связное. — Препарат ведь безвреден? — знакомый женский голос пробился сквозь пелену. Голос принадлежал Лоэноре в нём звучала тревога, смешанная с надеждой. Шатенка попыталась открыть глаза, проверить, действительно ли она узнала обладательницу голоса, но веки не желали подниматься. Как и всё остальное тело, оно отказывалось слушаться, будто кто-то отключил все связи между мозгом и мышцами. Ни одна мысль не успевала задержаться в голове, их словно ураганом сметало, оставляя после себя только пустоту и странное, неестественное спокойствие. — Да, это особенный наркоз, — ответил мужской голос, ровный, профессиональный, лишённый эмоций. — Он не влияет ни на что, кроме мозга. Специальная формула, разработанная нами. Дама будет видеть сны, а проснувшись, будет чувствовать себя так, будто сама заснула, — и проснётся в бодром расположении духа. Ребёнок никак не пострадает, не переживайте. Дара услышала, как Лоэнора облегчённо выдохнула. «Она волнуется за меня... За ребёнка...» — мелькнула где-то на периферии сознания тёплая, почти уютная мысль. И сразу же исчезла, растворившись в нарастающей пустоте. — У неё будет шок: она упала в обморок и долго не просыпалась, а очнется д... Голоса стали тише, слова неразборчивее. Они отдалялись, уходя куда-то вглубь, за пределы слышимости, оставляя Дару одну в наступающей темноте. «Куда они меня ведут? — подумала она, уже проваливаясь. — К смерти? К...» Мысль оборвалась, не успев сформироваться. Морфей под принуждением забрал её в своё царство без снов, без звуков, без ощущений. Только тишина и пустота, в которой не было ни страха, ни боли, ни надежды. Только ожидание того, что будет, когда она откроет глаза. Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу мутной воды. Первым пришло ощущение - сухость. Дикое, невыносимое желание пить, от которого пересохло в горле, а язык казался наждачной бумагой. Именно это чувство вырвало Дину из забытья. Она попыталась открыть глаза, но яркий свет, лившийся со всего потолка, полоснул по сетчатке, заставляя зажмуриться и отвернуться. Белые лампы горели в полную мощь, не оставляя ни одного тёмного угла, ни одной тени, в которой можно было бы спрятаться. «Где я?» — мелькнула паническая мысль, но страх быстро сменился холодной решимостью. Собравшись с силами, Дина открыла глаза снова, на этот раз медленно, привыкая к свету. Она даже смогла сесть, опираясь на руки. Голова слегка кружилась, зрение плохо фокусировалось, но в целом она чувствовала себя нормально, учитывая обстоятельства. Удивительно, но никакой тошноты, никакой слабости, только лёгкое головокружение, которое быстро проходило. Она огляделась. Комната была небольшой, но чистой. В углу стояла кровать с серым постельным бельём, рядом, раковина с краном, чуть поодаль туалет, за ширмой. На тумбочке у кровати стояла стеклянная бутылка с водой и стакан. Дина потянулась к ней, чувствуя, как каждое движение даётся с трудом, и жадно осушила всю бутылку, не останавливаясь. Вода была прохладной, свежей, и с каждым глотком возвращала ей силы, возвращала её в реальность. Она поставила пустую бутылку на тумбочку, вытерла губы тыльной стороной ладони и огляделась уже осмысленно. Серые стены. Белые лампы. Металлическая дверь без ручки с внутренней стороны. Ни окон, ни картин, ни намёка на то, что здесь кто-то живёт, а не просто отбывает срок. Дина усмехнулась. Усмешка получилась горькой, колючей, той самой, которой она научилась у Дары в их первую встречу. — Здравствуй, мой персональный ад, — произнесла она, и в её голосе не было страха. Только вызов. Только насмешка над теми, кто запер её здесь. Тишина не ответила. Но Дина и не ждала ответа. Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как кольцо, то самое, которое Хаято надел ей всего несколько часов назад, впивается в кожу. Маленький сапфир цвета её глаз тускло блеснул в свете ламп. «Я вернусь, — пообещала она себе, прижимая руку к груди, туда, где билось сердце. — Я вернусь к тебе. А пока... я не сдамся. Не им. Не себе. Никому». Она поднялась с кровати медленно, осторожно,подошла к двери и постучала. — Эй! Есть тут кто? Я пить хочу! И есть! — крикнула она в пустоту. Голос её звучал ровно, почти весело. Словно она не в плену, а в гостинице, где задерживают с завтраком. Где-то за дверью послышались шаги. Дина отступила на шаг, приготовившись. Игра начиналась.