Обещаю быть с тобой

В небольшой квартирке царило веселье, шумное, но немного тесное от количества гостей. Праздничный стол был сдвинут к окну, освобождая центр зала для импровизированного танцпола, где несколько пар медленно кружились под тихую, лиричную мелодию. Девушка вышла из гостинной, утягивая за собой одну шатенку, для важного допроса. — Раз уж вы все здесь, — тихо, но твёрдо сказала Дина, наклоняясь к Саваде, — будь другом, объясни, что происходит? Хотя бы мне и Даре. — Она кивнула в сторону подруги, которая уже подходила, поймав её взгляд. Не дав Тсуне возразить, Ди взяла её за руку, а другую руку положила на плечо шатенке, и повела обеих в свою спальню, притворив за собой дверь. — Ладно, Тсу, — студентка облокотилась на комод, скрестив руки. Дара встала рядом, её взгляд выражал тихую, но настойчивую поддержку. — Мы все в одной лодке. Что случилось? Почему весь цвет мафии собрался в нашей двушке? — босс мафии отвела взгляд, её плечи сгорбились под невидимым грузом. — Это... довольно долгая история, — она прошептала, глядя в пол. — У нас есть время, — мягко, но непреклонно сказала шатенка. — Мы хотим помочь. Или хотя бы понять. — Сегодня утром... — голос Тсуны дрогнул. — Они напали неожиданно... с воздуха. Наше поместье... — она сжала руки в кулаки, и её костяшки побелели. — Они разгромили его. Многие пострадали. Нам удалось отбиться, но системы оповещения были уничтожены в первую очередь. Они знали, куда бить, — Дара ахнула, инстинктивно поднеся руку ко рту. Дина сделала шаг вперёд, присаживаясь и беря Саваду за руки. — Это был не налёт, это была демонстрация силы. Они показали, что могут достать нас где угодно. И пока мы не поймём, как они вышли на нашу главную базу, любое наше укрытие будет под угрозой. Этот ваш дом... его нет в базе данных Вонголы. Пока что это одно из самых безопасных мест. Мы не задержимся. Утром покинем вас, — голос Тсуны стал твёрже, в нём появились стальные нотки босса, но настроение быстро сменилось. — Из-за моего положения... большую часть охраны уделяли мне, а не семье! — вырвалось у девушки, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. — Какая же я слабая...Я никудышный босс! — Это не так! — почти хором воскликнули Ди и Дара, которая села рядом обнимая за плечи подругу. — Хватит винить себя во всём, — сказала студентка твёрдо. — Ты не могла знать. — Я не уберегла их... — рыдала Тсуна, пряча лицо в ладонях. — Я ничего не смогла сделать... — шатенка нежно погладила её по спине, показывая, что они рядом, они выслушают её. — Всё будет хорошо, Тсуна, — прошептала она, и в её голосе звучала неподдельная вера. — Мы вместе. Мы поможем, чем сможем. — Это простое «мы», казалось, немного успокоило мафиози. Она вытерла слёзы и глубоко вздохнула. — Кстати... — Дина внимательно посмотрела на подругу. — О каком твоём «положении» ты говорила? — Савада замерла, а затем густо покраснела, снова опустив глаза. — Уже... пять месяцев, — прошептала она, нервно теребя край своего платья. В комнате на секунду воцарилась тишина. — Пять месяцев ЧЕГО? — не поняла Дара. Но Ди уже всё осознала. Её глаза расширились. — Ты... О, Боже! — она снова схватила Тсуну в объятия, на этот раз с радостным визгом. — Но почему ты молчала?! Дара, наконец сообразив, ахнула ещё громче. — Ребёнок?! У тебя будет ребёнок?! — её лицо озарила восторженная улыбка. — Это же чудесно! — Тихо! — взмолилась Тсуна, но теперь её слёзы были смешаны с смущённой улыбкой. — Занзас... он ещё не знает. — ПОЧЕМУ? — снова хором воскликнули подруги. — Не было подходящего момента... — пробормотала девушка, пряча лицо. — Его никогда не будет! — с жаром заявила Дина. — Нужно действовать! — Она права, — поддержала её Дара, сияя. — Это такая радость! Ему нужно сказать! — Возможно, вы правы, — лицо Савады снова стало серьёзным. — Но сейчас... сейчас не время. Сначала нужно разобраться с этим. — Ну, с этим мы согласны, — кивнула Ди, и её взгляд стал твёрдым. — Но как только переберетесь, тебе стоит рассказать ему. Он отец и имеет право знать, — она подмигнула. — Я... я постараюсь, — сдалась босс, и на её лице снова появилась лёгкая улыбка. В комнате на мгновение воцарилась тёплая, понимающая тишина. Тсуна невольно положила руку на свой слегка округлившийся живот, а подруги смотрели на неё с неподдельной нежностью и поддержкой. — Думаю, нас там уже заждались, — студентка поднялась с кровати и протянула руки обеим девушкам. — Идём? Теперь мы знаем, за что боремся. — Тсуна и Дара взяли её руки. В этот момент они были не боссом мафии и двумя мирными, а просто тремя подругами, связанными общей тайной и готовностью защищать друг друга любой ценой. — Идём, — сказала Тсуна, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала уверенность. Немного пообщавшись со своими старыми друзьями, временные хозяйки квартиры расслабились и быстро влились в компанию, как и Амато, который с легкостью нашел общий язык с Ямамото и другими хранителями, которые не чувствовали никакой опасности от парня. И слава богу, что у них была легенда про геев, стало намного проще объяснять ситуацию такого количества народу в доме. Эмилио с Амато устроил ответ что они родственники и хорошие знакомые Хибари, который был дальним родственником Ди, а Хаято обжимается с девушкой так как они никому не рассказали об открытие своей ориентации, а девушка давно пускает слюни на Гокудеру, вот он с ней для отвода глаз. И вроде все хорошо. Ну разве, что с Хаято была проблема, ведь сегодня он был с Нерезой, и ему было не до ревности к другой. Его задание всегда рядом. Эмилио же не чувствовал себя комфортно и даже безопасно, зная всех людей в этой комнате. Ещё больше раздражался от того, что его девушка, так мило и понебратски беседует со всеми этими людьми. Но находясь рядом с Дарой, он вновь приобретал более менее стабильное состояние, которое портили две пары глаз, прожигающие своим аметистовым и салатовым взором, в те моменты когда никто не видел. — Отлично смотритесь вместе, — прозвучал язвительный, как удар тонким лезвием, комментарий. На пороге кухни стояла девушка с пепельно-русыми волосами и глазами цвета бледной весенней зелени. Она налила себе воды, и её движения были отточенно-бесстрастными, будто каждое из них отрепетировано для подавления дрожи. Мужчина с кроваво-красными волосами дождавшись момента, когда можно будет увидеться без лишних глаз, сразу последовал за ней и это была первая фраза, что встретила его. — Ты со своим тоже ничего, — парировал он, его карие глаза сверкнули холодным огнём. — Смотрю, у вас и физический контакт налажен за эти пару лет, — молодой человек позволил себе наглую усмешку, за которой пряталась жгучая, едкая ревность. — Так надо! — её голос, ранее ровный, сорвался на яростный шёпот, когда она с силой поставила кружку. Казалось, керамика треснула. — Иди же и ты к своей девчонке! — Она не моя... — слова вырвались у него сгоряча, и он тут же пожалел. Подходя ближе, он пытался поймать её взгляд, в его глазах читался немой укор самому себе и вина. Всё должно было быть иначе. Эта случайная встреча, о которой он тайно мечтал все эти месяцы, не должна была начинаться с яда и колкостей. Они не виделись так долго и почти не общались всё это время. Чертова конспирация, чертова семья. — Как же так ещё не отымел? Не дает так сразу? — она почти выкрикнула это, и в её зелёных глазах, помимо гнева, плеснулась собственная, невыносимая боль. — Успокойся, — его голос внезапно стал низким и ласковым, он попытался приобнять её, создать хоть каплю прежней близости в этом море взаимных уколов. — Мы так давно не ви... — Но и я не твоя... больше не твоя, — она опустила голову, и эти слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. В его глазах вспыхнула дикая смесь из ненависти и горького недоумения. Ненависти не к ней, а к ситуации, к тому невидимому врагу, что разорвал их жизнь. — Что ты...? — шок и непонимание остановили любые движения с его стороны. — Это произошло случайно... он просто сорвался... а я... — она попыталась вырваться из его объятий, и в её голосе послышались слезы. — Не оправдывай его! — он рыкнул, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В этот миг он был готов разнести всё вокруг, лишь бы стереть с её лица это выражение вынужденной покорности. — Ты меня не до конца понял, — она отступила на шаг, создавая между ними дистанцию, и её голос стал удручённо-тихим. — Я не твоя не только поэтому... Мне кажется, он для меня стал важнее тебя... — Эти слова обрушились на него с сокрушительной силой. — Что ты пытаешься этим сказать? — его собственный голос внезапно осип, предательски выдав всю глубину шока и надвигающейся пустоты. — Кажется, я слишком сильно вжилась в роль... — прошептала она и, развернувшись, пулей вылетела с кухни. Ярость, гнев, бешенство, всё это смешалось в нём в единый огненный шар, грозивший разорвать грудь. Он ненавидел себя за свои слова, ненавидел её за её слова, ненавидел того незримого «его», того хранителя кто всё разрушил и отобрал. В его сердце зияла дыра, ледяная и бездонная. Он так долго ждал этой встречи, и единственный луч света в этом враждебном месте, который он надеялся обрести рядом с ней, был безжалостно потушен. А за дверью, прислонившись лбом к прохладной стене, девушка с пепельными волосами сдавленно выдохнула в пустой коридор. — Прости меня... У меня не было выбора... — Одна-единственная слеза скатилась по её щеке, оставляя солёный след, молчаливое свидетельство лжи, в которую она была вынуждена окутать свою любовь, чтобы спасти его жизнь. Если кто-то скажет, что жизнь в мафии удобна, то это только пока удобен ты, и эта правда. Но вот захочешь ли ты всегда быть удобным? Нет? Тогда найдут управу. Но выбраться не дадут. Шум вечеринки оглушал, но для Эмилио он был лишь назойливым фоном, не способным заглушить гул ярости и боли в его собственной голове. Он нашёл Дару в толпе и сдерживаясь из последних сил мягко коснулся её плеча, привлекая внимание. — Я не могу больше находиться в этом шуме. Прости, — его голос был низким и сдавленным. — Мне лучше уйти. — Эмилио, подожди! — в её глазах мелькнула тревога. Она видела его состояние бледность, трясущиеся руки. — Останься. Пожалуйста. Пойдём в мою комнату, там тихо и никого. — Он молча позволил ей увести себя. Дверь в её спальню захлопнулась, отсекая веселье. Тишина в комнате оказалась ещё более оглушительной. — Что случилось? — мягко спросила шатенка. Она не понимала столь резкой смены настроение, неужели пока он ходил на кухню кто-то из Хранителей что-то ему наговорил или оскорбил. Желая выказать поддержку она нежно коснулась его руки. Это прикосновение стало последней каплей. Вся его злость, всё разочарование, вся боль от недавнего разговора с той, кто как он думал любила его, вырвались наружу. Он резко притянул Дару к себе, его поцелуй был не ласковым, а требовательным, почти жестоким. Сначала ошеломлённая девушка поддалась. Ей хотелось его утешить, вернуть того доброго парня, которого она полюбила. Но его руки становились всё грубее, его движения, всё настойчивее и эгоистичнее. Он не видел её, не слышал. Он видел перед собой призрак, с которым хотел справиться. — Эмилио, подожди... — она попыталась мягко отстраниться, её голос дрожал. Он начал целовать её шею. — Так не надо. Остановись, — ей становилось мерзко и больно. Последние пару недель всё чаще и чаще рядом с ним. Но он не слышал её, ни все эти недели, ни сегодня. Его пальцы впились в её бёдра, заставляя её вздрогнуть от боли, а не от страсти. — Хватит! — её голос стал громче, в нём зазвенела паника. — Я сказала, остановись! Ты делаешь мне больно! — слезы наворачивались на глазах, и страх подступал волнами. Вспомнились синяки подруги что долго красовались на её руках после ссоры с Эмилио, но Дара находила оправдания, находила объяснения. Но не сейчас. Сейчас он перешел черту и лишь сильнее прижал её к стене, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. В его глазах она увидела не любовь, а одержимость. — ЭМИЛИО, ОТПУСТИ! — её крик, полный ужаса и предательства, наконец прорвался сквозь его одержимость. И тут же, вместе с её криком, раздалась оглушительная пощёчина. Она ударила его изо всех сил, отбрасывая его голову в сторону. Слезы ручьём текли по её лицу. Он остановился. В ту же секунду дверь в комнату распахнулась и в проёме, заливая собой весь свет из коридора, стоял Хибари Кёя. Его лицо было каменным, но в аметистовых глазах бушевала холодная буря. Он услышал её крик. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по плачущей Даре, а затем уставился на Эмилио. Не говоря ни слова, Хранитель Облака двумя шагами преодолел расстояние, схватил парня за шиворот и, не встречая сопротивления от ошеломлённого, буквально вышвырнул его из комнаты в коридор. Дверь захлопнулась с оглушительным финальным стуком, оставив Эмилио в состояние аффекта и в одиночестве, когда на автомате он покинул квартиру. Дара же в безопасности, под защитой безмолвного, но яростного хранителя, который молча встал между ней и миром, дав ей возможность выплакать всю свою боль и разочарование. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями шатенки. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. — За что? — её голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь слёзы. Она говорила не столько ему, сколько в пустоту, в несправедливый мир. — Что я такого сделала? Сначала ты... — её взгляд, полный слёз и упрёка, на мгновение метнулся в его сторону, но она не назвала его имени, не посмела. — ...бросил, исчез, не оставив ни слова. А теперь он... Он же должен был быть другим! Он был добрым, заботливым! А превратился в... в чудовище! Хибари не думал. Он чувствовал. Каждое её всхлипывание отзывалось в нем глухой болью, острее любого полученного в бою ранения. Вид её слёз, этих предательских свидетельств его слабости и его собственной вины, стал той последней каплей, что смыла все возведённые им барьеры. Он не произнёс ни слова. В его молчании была ярость на себя, на того ничтожного парня, на весь мир, что заставил её плакать. И сквозь это молчание пробивалось одно-единственное, примитивное и ясное побуждение: успокоить её. Но не силой. А доказать. Доказать то, что нельзя было выразить словами. Он сократил расстояние между ними и, опустившись на колени перед ней, одной рукой приподнял её подбородок. В его аметистовых глазах горел странный огонь, не просто страсть, а нечто глубже: отчаянная попытка стереть эти слёзы, вернуть блеск в её глаза, заявить о своих чувствах, как выразить которые он понимал лучше всего через действие. Их взгляды встретились. В её мокрых от слёз зелёных глазах читался вопрос, шок и тлеющая искра чего-то знакомого. Его поцелуй не был ни нежным, ни требовательным. Он был... утверждающим. Безмолвным клятвенным заверением, ответом на все её невысказанные вопросы. Это был поцелуй, который говорил: «Ты не одна. Ты не беззащитна. Ты — моя. И я докажу это лучше всяких слов». Сначала Дара замерла, ошеломлённая. Но затем её тело отозвалось, сначала неуверенно, а потом с нарастающей стремительностью. Он чувствовал, как её первоначальное напряжение сменяется ответной жаждой, и это было для него самым мощным наркотиком. Годы разлуки, годы подавленных чувств и молчаливых страданий вырвался наружу в этом яростном, почти отчаянном соединении. Её руки вцепились в его плечи, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать ближе, как будто он был единственной опорой в рушащемся мире. Их поцелуй плавно перетекал во что-то большее. Для Хибари это не было просто физическим актом. Это было возвращением. Каждое прикосновение к её коже было воспоминанием. Каждый её вздох, подтверждением того, что она здесь, реальная и живая. Руки шатенки обвили шею брюнета, наслаждаясь его крепкой спиной и шеей: она чувствовала его каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончание и уже от этого сходила с ума. По телу побежала дрожь, начинавшаяся где-то в позвоночнике. Их языки сплелись и начали ласкать друг друга, разжигая и без того мощный пожар. Когда он снял с неё платье, его пальцы, привыкшие к грубой силе, двигались с непривычной бережностью, будто заново узнавая и заново заявляя права на каждую частичку её. Когда она расстёгивала его рубашку, в её движениях он читал не похоть, а то же самое отчаянное признание, ту же потребность в подтверждении, что горела и в нём. Дара сама поцеловала его и вновь продолжила расстегивать пуговицы на рубашке, но руки стали дрожать и у неё ничего не получалось. Уже психанув, брюнет вернулся в вертикальное положение и хотел сам избавиться от столь назойливой вещи, но Дара положила свои руки поверх его и присев напротив со всей силы дернула края рубашки, с которой в тот же момент полетели пуговицы. Теперь она прижалась к нему и со всем голодом и поцеловала его. Переместившись в горизонтально положение на кровать, и подминая под себя шатенку, он целовал её безжалостно страстно, вызывая в ней ещё большую волну возбуждения. Его губы ласкали её, зубы кусали, а поцелуи как будто говорили ей о том, что он изголодался по ней, что она нужна ему. Они оба потеряли рассудок, потеряли себя, но были готовы вот-вот обрести что-то новое, единое... Дара прижалась к нему, наслаждаясь его желанием, которое чувствовалось сквозь ткань штанов. Девушка таяла от всепоглощающего жара мужского тела, от страсти, поэтому чувственно прижималась к нему, откликаясь на любую ласку. Десятый хранитель облака не выпускал её губы из сладкого плена, но нехватка кислорода заставила их на секунду оторваться друг на друга, и они, часто дыша, вглядывались друг в друга, вспоминая родные черты лица. В глазах искры, давшие разгореться давней пылкости и страсти, девичья рука с любовью прикоснулась к щеке брюнета, а он, как ласковый котенок, ответил на эту нежность. Вновь опускаясь ниже руки Хибари нашли ее груди и стали ласкать их, касаясь сосков кончиками пальцев. Далее он наклонил голову и впился в ее соски губами, вызывая сладострастный стон. Не желаю больше мучится и мучить шатенку, Кёя плавным движением руки проскользнул под резинку трусиков, спускаясь ниже к самому чувствительному месту на девичьем теле, заставив шатенку инстинктивно раздвинуть ноги. Хотелось большего, но он догадывался, что она как и он, не имела половых партнёров за время их разлуки. От таких мыслей он будто сошел с ума, устроившись у ног возлюбленной брюнет начал нежно посасывать, высовывая язычок, принося девушке ещё больше удовольствия. От неожиданно приятных ощущений Дара, тяжело дыша, вцепилась в простынь, сжимая её в своих кулачках. Она прогибалась, как кошка, когда ласковый и теплый язычок Кёи, задевал особо чувствительные точки и всё глубже проникал в неё. Стоны и крики слетали с её уст, до тех пор, пока первый оргазм фейерверком не взорвался внутри неё, оставляя после себя сладостную негу. В то время, как девушка пыталась вернуться к разлетевшейся вдребезги реальности, Хибари избавил себя от одежды. Дара протянула к нему свои руки, и он, опустившись, поцеловал её. Постель хранила аромат своей обитательницы: запах весенних цветов, знаменующих пробуждение природы от морозного холода, и давая обещание горячего рассвета. Всё это будоражило его воображение и щекотало нервы. Нежно прикусив верхнюю губу девушки, брюнет заставил её простонать ему в губы и приоткрыть ротик. Пользуясь этим, он проник умелым язычком в её горячие уста В этот же момент он мучительно нежно вошел в неё. Из её рта так и рвался стон удовольствия и наслаждения, но губы были запечатаны, обрекая столь пошлый звук утонуть в не менее похотливом поцелуе. Их языки сплетались в бурном танце, а тела, слившись воедино, двигались на встречу друг другу. Тонкие женские пальцы, то зарывались в волосы, цвета смолы, то впивались в спину и плечи мужчины. Руки Кёи не останавливались, продолжая блуждать по девичьему телу, то сжимая её бедра, то груди, то страстно целуя туда, куда только мог. Ночь страсти и воспоминаний длилась для них до утра. Он не говорил ей слов любви. Он не умел. Да они и не были нужны. Вся его сущность, вся его воля была вложена в то, что он делал. Он показывал ей. Каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым движением своего тела, сливавшегося с её в едином ритме под приглушённый гул праздника за дверью. И в этом молчаливом единении, в этой немой клятве, он наконец-то обрёл то, чего был лишён все эти месяцы, неоспоримое, физическое доказательство того, что она снова с ним. И это было сильнее любой боли, любого прошлого и любой возможной угрозы извне.

В гостиной же все разбились по парочкам: Хару и Ямамото в обнимку сидели на диване, Реохей и Хана решили прогуляться, Хроме и Мукуро танцевали под медленную музыку, а вмести с ними Хаято с Нерезой. Тсуна, Ламбо и Амато были увлечены разговором, поэтому только Дина не знала куда себя деть. Кухня, отрезанная от гомона гостиной, погрузилась в гигиеничный хаос. Горы тарелок, бокалов, покрытых винными разводами, и столовых приборов теснились в раковине. Дина, закатав рукава платья, стояла спиной к дверям. Она с наслаждением ощущала почти ошпаривающую кожу воду и механический ритм движений: мытьё посуды стало её личным медитативным щитом от внешнего мира. Гора тарелок и бокалов медленно, но верно таяла в мыльной пене. Шум вечеринки за стеной был приглушённым гулом, едва доносившимся в залитую мягким светом кухню. Она видела, как Дара увела Эмилио, и не стала им мешать уж больно давно они были там. Да и самой нужно было перевести дух после всей этой суеты и... после того, как весь вечер её спину согревал чей-то слишком пристальный, знакомый взгляд. Воздух был густым от запаха еды, вина и её собственных спутанных мыслей, в которых призрак ванной и тёплого халата сталкивался с холодным образом Нерезы, прижатой к его груди в соседней комнате. Тихий скрип половицы за спиной заставил её вздрогнуть. Хаято молча подошёл к столешнице, взял сухое полотенце и, прислонившись бедром к столу, принялся методично вытирать первую же вымытую ею тарелку. — Не хочешь присоединиться к веселью? — его голос прозвучал тихо, без привычной стальной нотки, слегка приглушённый выпитым виски. — Посуда сама себя не помоет, — так же тихо парировала она, передавая ему чистую тарелку. — А ты? Почему не со... своей партией? — Он принял тарелку, и на секунду их пальцы почти соприкоснулись через ткань полотенца. — С Рождеством, Дина, — проигнорировав её вопрос, сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, казалось забытая теплота. — И тебя... с Рождеством, Хаято, — наконец тихо произнесла она, глядя на пузырьки в раковине. Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была другой, тёплой, почти интимной. Они работали в слаженном, почти что семейном ритме: она мыла, он вытирал и аккуратно ставил посуду на сушилку. Алкоголь и эта странная, украденная у праздника близость делали своё дело. Каждое нечаянное касание локтя, каждая улыбка и каждый взгляд, украдкой брошенный друг на друга, отзывался в теле тихим электрическим разрядом. Их тянуло с силой, преодолевающей все барьеры. И вот, передавая ему очередную чашку, мафиози не убрал руку. Его пальцы мягко, почти вопросительно, легли на её обнажённое платьем предплечье. Он сделал шаг ближе. Она почувствовала тепло его тела, знакомый запах, от которого кружилась голова. Её собственное сердце бешено заколотилось, умоляя об одном, а память кричала о другом. Образы сегодняшнего вечера всплыли перед глазами: его рука на талии Нерезы, их близкий разговор, её довольная улыбка. И Гокудера тоже видел перед глазами её и Амато, как он поправлял ей прядь волос, как касался её локтя, как смотрел на неё с обожанием. Картинки резали их изнутри острее любого лезвия. Когда его пальцы осторожно коснулись её локтя, чтобы мягко развернуть её к себе, Дина инстинктивно отпрянула. Она не вырвалась резко, а скорее немного отступила, создав между ними небольшую, но непреодолимую дистанцию. — Не надо, — она мягко, но недвусмысленно отстранила его руку. Её собственный голос прозвучал устало и печально. — У тебя же есть девушка, Хаято. Ты... занят. — Последнее слово Ди выдохнула с такой горечью, что ему стало физически больно. Она отвернулась к раковине, словно пытаясь смыть с себя и это прикосновение, и память о нём. Сцена в душе была ошибкой, минутной слабостью, в которой она не хочет упрекать ни его, ни себя. Но повторять её, зная о Нерезе, она не позволит. Ирония ситуации ударила его с новой силой. Его собственная ревность к Амато оказалась зеркалом её ревности к Нерезе. Он замер, и его лицо на мгновение исказилось. Но не от злости на отказ. Это была вспышка его собственной, едкой ревности, которую он копил весь вечер. — А ты? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Твой новый друг...Он весь вечер не отходил от тебя ни на шаг. — Укол ревности в его тоне странным образом согрел её изнутри. Значит, он видел. Значит, ему было не всё равно. Но это не меняло главного. — Это не одно и то же, — парировала она, сжимая мокрые пальцы. — Амато... свободен. Повисло тягостное молчание. Он видел её борьбу, её усталость, её боль. И он ненавидел себя за то, что стал их причиной. Но больше всего он ненавидел ту стену, что сам и возвёл между ними. И тогда, движимый этой смесью отчаяния, вины, ревности и пьянящей близости, он сделал последний шаг. Преодолевая расстояние, которое она только что создала, он быстро, прежде чем она успела отреагировать, наклонился и мягко, почти невесомо, прикоснулся губами к её губам. Это был не страстный поцелуй. Это был вопрос. Тихий, нежный, полный всей той тоски, боли и надежды, которые он не мог выразить словами. Поцелуй-исповедь. Поцелуй-мольба. Поцелуй-признание. Молчаливое «прости» и «я всё ещё твой» одновременно. Он длился всего пару секунд. И прежде чем она успела понять, что чувствует, гнев, боль или ответное желание, он уже отстранился. Он не удерживал её. Он дал ей выбор. Его взгляд был тяжёлым, полным ожидания и тихой мольбы. Дина стояла, оперевшись о раковину, чувствуя, как мир плывёт. Вкус его губ, знакомый и новый одновременно, жёг сильнее алкоголя. Внутри бушевал ураган: невыносимая тоска и живучая надежда вместе с чем-то таким светлым и родным. Голос разума твердил о Нерезе, о предательстве. А всё её существо рвалось к нему, вспоминая тепло халата и боль в его глазах. — Я устала, — её голос сорвался на шёпот. Она закрыла глаза, собираясь с мыслями, с силами. — Я устала от этой игры, от этих намёков, от этой... лжи. — Она посмотрела на него, и в её глазах стояла вся её накопленная за три года боль. — Когда всё это закончится... Ты расскажешь мне правду? Почему ты тогда... почему так резко ушёл? Кто она? Что за Нэригуэрра? — Она сделала шаг к нему, её пальцы сжали край стола. В её голосе не было требований, лишь усталая, почти безропотная готовность принять ответ. — Я... я готова ждать. Не десятилетия, конечно, — слабая тень улыбки тронула её губы, — но готова. Если в конце этого кошмара будет правда. Хаято замер. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Вся его броня, всё напряжение, с которым он жил все эти месяцы, рухнуло в одно мгновение. Вина, облегчение, страх и какая-то тёплая, хрупкая надежда. Он видел в её взгляде не слабость, а невероятную силу. Силу просить ответы, а не бежать от них. Силу ждать. Он не стал ничего отрицать, не стал оправдываться. Вместо этого он снова осторожно, давая ей время отступить, заключил её в объятия. Крепко, по-настоящему, прижимая к своей груди так, будто боялся, что она исчезнет. Её влажные от посуды руки медленно обняли его в ответ, вцепившись в спину. На этот раз она не сопротивлялась, позволив голове упасть ему на плечо. Его губы коснулись её виска, и он прошептал прямо в её волосы, так тихо, что это было похоже на выдох. — Расскажу, — его шёпот прозвучал тихо, но твёрдо, как клятва. — Всё. Каждую деталь. Если... ты всё ещё захочешь меня выслушать. Когда всё это закончится... Это не было обещанием счастливого финала. Это было обещанием правды. И в этой залитой светом кухни, в окружении немытой посуды и приглушённого гула праздника, два острова боли и надежды, нашедшие друг в друге временное пристанище в разгар войны. И этого было достаточно. Пока что достаточно. Они стояли так посреди вымытой посуды и праздничного хаоса, в своём хрупком, временном перемирии, единственными свидетелями которому были тиканье часов и их собственные, не до конца зажившие сердца.