Фрустрация

— В пятнадцать лет самым моим большим страхом было стать неудачником или кем-то незаметным для людей. Я был зависим от мнения большинства, что доводило меня до истерик, но и не боялся одновременно. Я делал все, чтобы меня заметили и ха! — я думал, что живу и поступаю правильно. Понимаешь? — сегодня он говорил спокойнее и был более менее похож на нормального человека, его выдавали только сонные синяки под глазами, запятнанные красками лицо и руки и слишком ярая жестикуляция. Думаю, он не спал всю ночь, рисуя. Я проснулся в панике, не догнав спросонья, где я и что я у него в квартире, но я испугался еще больше, подумав, что он ушел, ибо было слишком тихо. Выйдя в захламленную гостиную, я увидел его полуголого и стоящего перед мольбертом, смотрящего на него совершенно пустым и отсутствующим взглядом, будто его глаза стеклянные. А я стоял в проходе и просто бесстыже разглядывал выражение его лица, взволнованный как будто смотрю с берега на разрушающийся в шторме корабль. А потом он слишком печально улыбнулся, посмотрел на меня и просто попросил поговорить с ним, когда он заварит мне кофе. И теперь мы сидим здесь на кухне и я просто слушаю, слушаю... И кофе с корицей самый потрясающий, что я когда либо пробовал. — Не совсем... понимаю, — честно ответил я, засмотревшись как он размешивает сахар в кофе против часовой стрелки, назойливо стуча ложкой о края керамической чашки. — Если бы это был прием и ты был бы моим психологом, ты был бы обязан ответить, что понимаешь, независимо от того, что ты думаешь на самом деле, — сказал он, усмехаясь. — Но мы же не на приеме. Чему я рад. Я бы растерялся, если бы я был обязан больше говорить и что-то объяснять, когда... рассказывают историю своей жизни. Думаю, он был удивлен этим ответом. Или обижен. Но вместо того чтобы, например, закончить разговор со столь неблагодарным слушателем, он резко наклонился ко мне через стол, посмотрев на меня невероятно азартными глазами. — Почему? Я замешкался от столь неожиданного движения, неожиданного вопроса. Я опустил глаза на его жилистые руки и ответ сам пришел в мою голову, такой же неожиданный. — Наверное, мне кажется, что все чему нас учили в университете по поводу человеческой психологии... Полная чушь. Потому что, че-е-ерт! — как можно мерить человеческое сознание одними только научными терминами, обезличивая самого человека? Как будто мы просто набор каких-то отклонений, психологических расстройств и явлений, которым стоит лишь найти причину и оправдание. Как будто любой слабости есть оправдание. Я понял это сейчас. Это обидно, потому что жестоко. Чувства с точки зрения науки. Как будто мы лабораторные крысы. Я опустил голову, не желая после этой исповеди смотреть ему в глаза. Он громко и тяжело вздохнул. И спустя мизерную вечность в пол минуты, он отвечает мне: — Ты бесконечно прав. Я ожидал какого угодно ответа, но только не того, что я могу быть прав. Бесконечно. Но я уверен, что только он может так считать и никто кроме него. А никому ведь это больше и не нужно. Я поднял голову, и он все еще смотрел на меня. И я понял, что он знает, о чем я думаю, потому что думает о том же. Хоть этого никто и не знает. В этот момент проскользнула еще одна тревожная мысль, что не надо находиться с ним так близко, потому что от него все еще можно ожидать все что угодно, например, что он ударит меня. Кажется, меня запугали слишком сильно по поводу поведения наркоманов. Он же человек, он же излечим. Если вообще болен. Я взглянул в его глаза, спокойного каре-зеленого цвета. Не сказав больше ни слова, он встал, похлопал меня по плечу, как будто мы друзья, знающие друг друга больше века и начал прибирать наши кофейные чашки. Этот жест напомнил мне что-то далекое. Что-то из прошлого. Будто так и должно быть, будто это его руки всю жизнь так хлопали меня по плечу, заканчивая разговор. Наверное, я просто знал человека похожего на него. — Ты расскажешь дальше? — спросил я с опаской, поворачиваясь на стуле к нему, моющему чашки. — А что ты хочешь дальше? — Я вижу, что тебе есть что еще рассказать. — Всему свое время, Фрэнк. Я замолчал. В воздухе все еще живет терпкий запах кофе и нашего разговора. Я понял в этот момент, что хочу остаться в этой светлой, разукрашенной рисунками кухне, пожалуй, если не навсегда, то на весь день. Здесь спокойно. — Мы можем остаться в квартире на весь день или пойти искать вдохновение в парке, — он читает мои мысли? — Вдохновение? — Да. Мне бы уже хотелось прикончить одну картину. Но не представляю как. Надо найти какой нибудь яркий образ, чтобы перенести его на бумагу. — Покажешь? Он как то неуверенно прикусил губы, видимо не желая это делать. Но я так чертовски восхищаюсь людьми, что творят искусство. Они видят гораздо больше, чем те, кому ничего создавать не нужно. Гораздо больше. Самого прекрасного и самого ужасного. У них, наверное, другая реальность. Так, по крайней мере, думаю я. — Хорошо, пойдем, покажу, — он нагло улыбнулся мне и быстрым шагом скрылся в гостиной. Я пошел за ним, ведомый любопытством и желанием увидеть что-то прекрасное. Я был уверен, что это не может не быть прекрасным. Несмотря на все остальные картины тут, несколько сумасшедшие. Видимо, он сам сумасшедший... Ведь в рисунках человека напрямую отражается ритм его мышления. Я заметил с каким торжеством он сорвал белое полотно с мольберта, улыбаясь, явно довольный своим творением. Я осторожно подошел к нему, не зная чего ожидать. На мгновение мое сердце замерло. И это был кот. Потрясающий. Реалистичный кот. Белый. С разинутой пастью. С острыми клыками. И он хочет кого то сожрать. Потому что в его желтых, как волосы Джерарда, глазах-часах сквозит чистая агрессия и безумие. Я не могу понять, чем он это рисовал. Карандаши, акрил, гуашь или акварель? Потому что, я уверен, что если прикоснусь к рисунку, кот откусит мою руку. — Ну что? — спросил совершенно счастливый мистер Уэй. — Он сожрет меня, если я притронусь? — Ха-ха! Я думаю, да, но только когда я закончу. Надо добавить немного крови. Или просто красного, - он снова накрыл его полотном. И повернувшись ко мне, спросил снова: — Что ты думаешь? — Это просто потрясающе. Красный сделает его еще более... опасным, — я глупо улыбнулся. — Да. Опасным, — задумчиво согласился Джерард, — Думаю, ты мог бы проанализировать меня по рисункам... — Зачем, если ты и так знаешь все о себе? — Хотел попросить этого не делать, — его лицо стало серьезным. Я поражаюсь его способности так быстро меняться в эмоциях. Он смотрел на меня, наверное, ожидая ответа. Но боковым зрением мой взгляд зацепился за гитару, лежащую на самом верху деревянного резного шкафа, что был разукрашен в темных тонах. Не с первого раза понятно, что на нем нарисовано, но если присмотреться, то что-то вроде переулка с фонарем, где стоят женщина в черном платье и какой -то шут. И они смотрят друг на друга. А я смотрю на гитару. А Джерард на меня. — Ты играешь на гитаре? — видимо, проследив мой взгляд, Джерард понял чего я хочу и незамедлительно, даже не дождавшись ответа, полез ее доставать. Из-за его высокого роста ему стоило только встать на мысочки, чтобы стащить ее за гриф. — Да. Играю. Музыка... Это моя любовь. Я оказался зачарованным этой старой акустической гитарой Fender, которую он мне протягивал, держа двумя руками, как сокровище. Я провел рукой по грифу и тихий звук плохо натянутых струн образовался вакуумом вокруг нас. Наверное, мои глаза сейчас горят будто я увидел единорога, потому что я вижу как Джерард снисходительно улыбается мне. — Сыграешь мне? — его мягкий голос вывел меня из некого подобия нирваны, когда я бегал глазами по элегантным изгибам гитары. Кто-то мне один раз говорил, что гитары как женщины. Такие же совершенные. — Да. Конечно. Любишь Green Day? — Люблю. Я повесил гитару за ремешок себе на шею, садясь в старое кожаное кресло напротив окна, а Джерард по-турецки на полу напротив меня. Я начал перебирать струны, как в одной колыбельной, но понял, что это невозможно, ибо струны никакие. — Прости, наверное, жутко, что я держу хорошие инструменты в таком состоянии... — промямлил Джерард. — Это ведь твоя гитара или ты не играешь? — Не играю. Это моей бабушки... Она тоже не играла, но она у нее откуда-то была, — у людей бывает дурацкая привычка не смотреть в глаза собеседнику, а смотреть в пол во время разговора, но когда это делал Джерард — почему-то это было мило. — Это шикарная гитара, но она будет еще лучше, если ее настроить, — я зажал струну, дергая и прислушиваясь. — Никогда не видел как это делается. Почему он прячет глаза? — Значит смотри. Все струны настраиваются на пятом ладу. Зажимаешь струну и слушаешь звучит ли она в унисон с соседней, — я показательно громко дернул за первую и вторую струны. Джерард усмехнулся, подтвердив, что звучит ужасно. Значит, слух у него есть. Мне нравится, что пока я настраиваю гитару кто-нибудь наблюдает и подсказывает как лучше. Чувствую себя уверенней. Вообще, это какое-то таинство. — Струна — это серединное обстоятельство, а два ее конца — это крайности. Если перетянуть струну, она порвется, если натянуть слабо, то музыка не проявится. Поэтому так важна середина. Равновесие. Так же со всем в жизни. Если ты перестараешься — у тебя обязательно что-то пойдет не так, если ничего не сделаешь нормально, расслабишься, то ничего и не произойдет. Эта точка зрения актуальна во всех делах в жизни. Джерард слушает меня очень внимательно. Так мы настроили все струны, поэтому я начал играть, не озвучив название песни, надеясь, что он угадает. Закинув голову назад, он прислушивается с минуту. И тут он запел, в такт музыке от чего я немного сбился, но промолчал. — Amy don't you go I want you around Singin' woah please don't go Do you wanna be a friend of mine? Did you tattoo a lucky charm To keep you out of harms way? И тут я понял, как же я скучал по этому, потому что очень давно не играл, очень давно мне никто так красиво не подпевал. Правда, у Джерарда немного странный голос. Слишком женственный. Или даже мультяшный... Я утонул в этой музыке как в бесконечно-глубоком океане, вспоминая как мы в детстве с друзьями, собираясь на площади, играли наши любимые песни для прохожих. А потом убегали от копов. И я понял, что хочу так же попробовать с Джерардом. Это было бы сумасшествием. Странные мысли поглощают тебя, пока ты быстро, не задумываясь, перебираешь аккорды, но чувствуешь себя счастливым и свободным. Закончив, Джерард посмотрел на меня, собираясь что-то сказать, но я перебил его: — Пошли играть на улице? По его лицу видно, что он немного удивлен, секунду подумав, он встает с пола, разминая кости и протягивает мне руку, глупо улыбаясь. — Да. Пошли. Только без шляпы на асфальте, чтоб никто не думал, что мы попрошайки. Я взял его за руку и он помог мне встать с кресла, правда, не понимаю зачем, но этот жест весьма смешной. Я аккуратно поставил гитару на пол, направляясь за своей толстовкой. Сегодня пасмурно, будний день, поэтому не очень хотелось выходить на улицу, но раз нам с Джерардом не пришло в голову ничего лучше, то почему бы и да. Хотелось верить, что мы принесем немного радости случайным прохожим, омраченным сегодняшним серым небом. Джерард одел синий свитер с кожаными заплатками за локтях и потому он выглядит как истинный хипстер. Встав в проходе, он показал всем своим видом, что ждет меня. Схватив гитару и быстро нацепив черную толстовку, я пошел в прихожую, минуя Джерарда. Остановившись у зеркала, я посмотрел на свое вдохновленное лицо и подумал, как же это убого выглядит. Джерард встал возле меня, так же осматривая нас в зеркале. — Вы готовы, дети? — спросил он. — Да, капитан! — громко ответил я. И боже! Я, наверное, никогда так не смеялся, как сейчас. Гитара упала из моих рук, а мы с Джерардом начали задыхаться от смеха, цепляясь руками друг за друга и пытаясь хоть что- то сказать о том какие мы идиоты. Зеркало тому свидетель. Отсмеявшись, мы быстро, ничего не говоря друг другу, нацепили кеды и выбежали в подъезд, в котором все еще пахло теми же духами. Мне кажется, что мы были знакомы всю жизнь, хоть знаем друг друга второй день.

______________

На набережной почти нет людей. Все бегут отсюда. Потому что холодные волны бьют так сильно, что забрызгивают чопорные лица и костюмы прохожих. Тяжелая серость сгущается над Нью-Йорком. Еще немного и польет дождь. Ливень. Но мы сидим на деревянной скамейке и наблюдаем, а брызги воды попадают на наши лица и руки. Мы сидим и молчим. Что-то обдумываем. Готов поспорить, он сейчас тоже думает о том как тут, на набережной, круто и как было странно играть сейчас в парке. Прохожие косились на нас как на умалишенных, а дети смотрели с восторгом. Как и обычно. Мы спели три песни Green Day. Вы знаете это ужасное чувство, когда ты идешь по улице, тебе и без того грустно, но на углу играет кто-нибудь на флейте или на расстроенной скрипке, так тягуче тошно и грустно? И ты проходишь мимо с самым мрачным видом, а потом чувствуешь себя виноватым, что не кинул этому печальному музыканту монетку. Ужасно. Поэтому мы договорились, что если вообще еще будем так играть на улицах, то никогда не будем никого расстраивать. И мы правда выглядели забавно, и некоторые люди снисходительно улыбались нам. Я повернул голову к Джерарду. Он, как и в это утро, опять смотрел в одну точку отсутствующим взглядом, нервно кусая губы. Удивляюсь тому как он уверенно держался, пока пел. Я должен хоть что-нибудь спросить. — Я уверен, что ты не в первый раз поешь на публике, — Джерард дернулся от того, что я так неожиданно заговорил и вывел его из, видимо, очень серьезных мыслей. — Да. Не впервой. Я сначала подумал, что рассказывать тебе не буду, — он немного замялся, — Когда-то, когда я был в твоем возрасте, у нас была группа. Мы даже давали пару концертов. Хорошее было время... — Вау. И ты пел? — Да, — он улыбнулся уголками губ. — И почему же вы не продолжили играть? — интерес захватил меня и я спрашиваю, не думая. Он повернул ко мне голову и желтые, немного вьющиеся от влажности волосы, упали ему на лицо, он быстро и нервно смахнул их. — Случилась драма. Ты уверен, что готов выслушать? — Абсолютно, — прежде чем отвечать надо думать, а я этого делать не умею. — На первом концерте я так нервничал, что напился почти перед самым выходом на сцену, — тут же заговорил Джерард, — Я был очень сильно пьян. Но когда мы начали играть, весь хмель моментально исчез. Это как когда ты просыпаешься, когда понимаешь, что тебе надо сделать что-то серьезное. Все тогда в группе взяли с меня пример, подумав, что в этом нет ничего страшного. Правда, это очень большая слабость. Я знаю, что во всем виноват я. За алкоголем последовали наркотики, мы записывали первый и последний альбом на чердаке и тогда ко мне пришла мысль, что мы разлагаемся, когда посмотрел на несколько дорожек кокаина на столе. Но всем было хорошо, все были счастливы и думали, что творят музыку. Через неделю мне позвонили и сказали, что мой друг, который был барабанщиком, скончался в парке от передоза. Я не представляю где он мог найти столько, чтобы так взять и умереть, при том что до этого употреблял раз или два, — Джерард спрятал лицо в руки, а я был в состоянии абсолютного шока. Он говорил быстро и много, - Тогда я собрал всех и сказал, что все кончено. Я наврал тебе, когда сказал, что не знаю как настраивать гитару. А потом я начал воровать из дома все, что только можно, чтобы продать и купить какие-нибудь дешевые наркотики, чтобы понять и заглушить свои мысли. Я делал это осознанно, а потом бессознательно, — Джерард рвано выдохнул и я понял, что он плачет. Не зная, что делать, я просто взял его руки в свои. — Джерард... Все закончилось. Очень давно. Все хорошо. Ты начал все заново. Ты свободен сейчас от всего этого. Я помогу тебе забыть. Он сжал мои ладони и посмотрел мне в глаза, полный решимости. Начинается дождь, он капает на его яркие желтые волосы, смешивается со слезами на его щеках. — От этого можно освободиться только после смерти.