Безмолвные

***

Она так и не смогла принять лес. Хотя пыталась — ради Дэрила. Лес был опасным, мрачным, скрывающим сотни тварей в своей утробе. Крепость стен и засовов не заменит ничто. Кэрол быстро шла по тропе вверх, стараясь не шуметь. Нож привычно оттягивал руку. Туда и обратно, Кэрол. Всего лишь проверить силки. Тут четверть мили — не больше. Сердце колотилось почти спокойно. Гораздо спокойнее, чем на кухне. Гораздо спокойнее, чем тогда, когда она ловила мрачные, тяжелые взгляды Диксона, обращенные к Бет. Пропитанные насквозь горячей злобой и почти физически ощутимым желанием. Взгляды, каких Кэрол ни разу не замечала на себе. Кэрол сглотнула и сбавила шаг. Это было несправедливо. Так чудовищно несправедливо, что ломило в висках. Сейчас она даже хотела, чтобы на пути попался ходячий. Она била бы, пока не онемеет рука. Она уже не думала, что будет когда-либо так желать мужчину. Вообще желать мужчину. Секс с Эдом не был чем-то особенным. Поначалу. Потом он стал отвратительным. Мокрые, отдающие дешевым алкоголем, губы елозят по рту. Влажные пальцы шарят по телу, срывают с неё рубашку, бриджи, и он валит её вниз. Она покорно замирает на слегка потертом ковре, наблюдая за ним из-под полуопущенных век, стараясь, чтобы отвращение не выплеснулось на лицо. Мерзкий сукин сын с утра накачался пивом — этот запах наглухо забивает ей ноздри. Эд стаскивает с себя штаны вместе с трусами до колен и подтягивает её ближе — она чувствует липкие пальцы на бёдрах, и разглядывает его отстраненно, по привычке. Каждый раз она клянется себе просто закрывать глаза, заранее зная, что это очередная ложь. Как и вся её жизнь. Ложь её улыбка соседям по утрам — «Хай, миссис Кордиш, прекрасный день, не правда ли?» Ложь её разговоры с врачами — «Я наткнулась на дверь, Вы представляете? Боже, я такая растяпа!» Впрочем, она уже научилась обходиться без врачей. Это не сложно, когда есть Интернет. Её маленькая, личная шкатулка с чудесами. Как вправить плечо? Пожалуйста! Как заказать вибратор на дом? Нет проблем! Телефон социального центра помощи для женщин? Её пальцы застывают каждый раз в доле миллиметра от клавиатуры. Словно клавиши вдруг раскаляются добела. Как-то раз она всё же набрала это... И поразилась обилию номеров. Она смотрит на Эда не отрываясь. Обвисший, мягкий живот, покрытый редкой порослью, большие ранние залысины, блестящий испариной лоб, жирные складки на загривке. Её муж. Он не тратит время на прелюдии и вдалбливается в Кэрол сразу — насухую, а она не мешает, зная, что так будет быстрее. Его дёргающееся тело выбивает из лёгких кислород, и она поворачивает голову в сторону, впуская в себя воздух, слегка отдающий железом. Солнце падает сквозь окна на домотканый ковёр. Он весёлой, яркой расцветки — зелёная полоска, жёлтая, зелёная, жёлтая. Кэрол любит такие вещи. Они кажутся ей тёплыми, настоящими, напоминают ей вещи, которые делала её мать. Главное, немного потерпеть, это никогда не длится долго. На полу, у комода, валяется кукла Софии. Кэрол думает, что нужно прибрать куклу, София постоянно её теряет, а потом не может заснуть, пока не найдёт. Мокрая туша Эда вбивает её в ковёр всё сильнее, пот катит с него градом, и она досадливо морщится, чувствуя его выделения на себе. Ну давай же, свинья, делай своё дело скорее. Он дёргается, хрипит и спускает клейкую, дурную сперму в её тело. Наваливается на неё всем весом и утыкается в шею. Она терпит. Она знает, что через минуту он поднимется с неё, натянет штаны и уйдёт. В последнее время он всё реже залезал на неё. Она была рада этому, пока впервые не заметила, как он смотрит на дочь. София спустилась на кухню утром, в примятых пижамных шортах и майке, встрепанная, с полоской от подушки на щеке. И сразу забралась на стул, вцепилась тоненькими пальчиками в стакан сока. Она всегда брала стакан двумя руками и выпивала залпом, до дна, с тех пор, как была совсем крохой. - Сперва нужно почистить зубы, а потом уже завтракать, — назидательно произносит Кэрол, убавляя огонь под сковородой и с улыбкой глядя на дочь. - Я знаю, мам. Я только сок! Девочка сползает со стула и нехотя плетётся в сторону ванной. Эд оглядывается на неё, и тут Кэрол застывает, впитывая в себя взгляд мужа, обращенный на дочь. Масляные глазки медленно оглаживают голые детские ноги, острые косточки на лодыжках, тонкую шейку в вырезе майки. И тяжело упираются в стриженный затылок, с беззащитной ямкой посередине. Ледяная волна ужаса поднимает тонкие волоски на руках, грохочет пульсом в ушах, а она смотрит и смотрит на мутную, знакомую до трещинок в уголках губ, похоть в зрачках Эда. Нет! Нет! Только не это, это невозможно, ей показалось! Этого не может быть! Резкая, обжигающая боль выдернула из водоворота оглушительной паники. Кэрол с шипением сунула руку под холодную воду. -Дура! Какая же ты дура! — Эд презрительно сплюнул на пол, хлопнул дверцей холодильника, откупорил пиво и вышел вслед за Софией. Солнечный свет продолжал заливать кухню, проникая сквозь легкую, прозрачную штору в открытом окне. Она слышала шелест липы, далекий лай соседского колли и тихий шелест шин по нагретому летом асфальту. Она стояла, прижимая замотанную во влажное полотенце руку к груди, остановившимся взглядом уперевшись в кухонную белую дверь, и пыталась вдохнуть. Показалось. Конечно, ей показалось. Кэрол бросила полотенце в раковину и выложила бекон на тарелки. Он её отец. А Кэрол просто слишком устала в последнее время. Взгляды Эда становились всё тяжелее, настойчивей. Ищущие глаза выцепляли острые лопатки, полоску кожи на спине, между маечкой и джинсами. Эд подолгу задерживался в гостиной, когда София смотрела дневной блок мультиков по кабельному. Что ей делать? Уйти? Куда? Без образования, без опыта работы — как? Кэрол садилась между ними на диван, занимая руки вязанием, Эд брезгливо отодвигался от неё, а она напряжённо следила за ним краем глаза. Может, она воспринимает всё слишком серьёзно? Накручивает себя? Наверняка. Эд не такой. Он не сделает этого, Кэрол уверена. Ведь пока всё в порядке. Ведь пока ничего не случилось! Рычание ходячего скользнуло по периферии сознания, Кэрол вздрогнула и заставила себя ускорить шаг. В силках было пусто. Кэрол немного постояла, размышляя. Воспоминания о Софии глухо ворочались на дне души, поднимая какую-то склизкую, тошнотворную плёнку. Нет. Она больше не будет думать об этом. Всё кончено, Софии больше нет. Ей нужно жить дальше. В том мире, где нет места слабости. Она поняла это чётко ещё тогда, когда Рик Граймс поднял пистолет и медленно, сумасшедше медленно надавил пальцем на курок, убивая её мертвого ребёнка. Кэрол не слышала своих криков, оцепенело наблюдая, как чёрная, густая струйка стекает по белому, нежному лбу. Как подгибаются тонкие, покрытые грязью ножки-спичечки единственного человека, для которого Кэрол жила. Как дочь падает на землю навзничь, раскидав в стороны руки. Кэрол не чувствовала боли в ободранных коленях, когда падала одновременно со своим ребенком на грубую красную землю поместья Грин. Потому что та Кэрол Пелетье, которая любила красивые вещи и теплые пледы, умерла там, в жаркий летний день рядом с маленьким, сломанным телом в синей футболочке с радугой на груди. Кэрол перехватила нож поудобнее и потерла сухие глаза. Нужно быть сильной. И нужно найти что-нибудь на ужин. Люди хотят есть.

***

Вопреки всем законам логики — заснуть он не мог. В этом доме, полном живых людей и оружия, за накрепко запертой дверью. Необыкновенная редкость, сказочная удача в насквозь пропитанном мертвечиной мире. Крепко смеживая веки в попытках приманить сон, он видел их. Сотни разлагающихся на ходу трупов. Куски гниющей плоти со сломанными ногтями и смрадными ртами. Новая реальность — ничего общего с картинками в интернете. Что может быть общего между фото на мониторе и трупным ядом, сочащимся по вздувшейся коже, с черными венами на протянутых к тебе руках. Твари, давно не похожие на людей. Ты можешь стать такой тварью в любую секунду. Откровенно говоря, не сдох ты только благодаря людям, которым безостановочно, беспросветно лжешь. Юджин сел в кровати, обхватив голову руками. Простыня скользнула по телу, открывая кожу прохладному воздуху. Осень уже ощущалась в Джорджии ночами, заставляя ежится в холодном доме, давно лишенном отопления. Портер опустил ноги на пол, зябко вздрогнул, поджимая пальцы. Почувствовал, как сотни холодных крошечных игл пронзили ступни. Почему он никак не научится спать, как другие — в одежде, позволяя себе лишь расслабить шнурки на ботинках, готовясь вскочить в момент и бежать, бежать... Осторожно ступая по грязному полу, подошел к мутному квадрату окна. Перекошенные жалюзи застряли на верхней фрамуге, и он сдернул их, бросив в угол. Облокотился о подоконник. Локти чуть проехали по пыльному пластику, оставляя дорожки. Юджин прижался лбом к стеклу, вглядываясь в темно-синий рассвет, распластавшийся на горизонте. Над землей застыл плотный октябрьский туман, у него давно не было линз, в глазах слегка плыло, и ему казалось, что туман похож на жидкий снег. В старом доме плескалась сонная тишина, люди отдыхали после тяжелых дней, готовились к завтрашнему, нет — уже сегодняшнему, броску в сторону Вашингтона. В город–спасение. Волшебное, мать его, место, где можно всё починить, починить этот сломанный, раскуроченный вдребезги мир. Вернуть свою жизнь, жужжащие фоном теленовости по утрам, свежие пончики в картонных коробках с логотипом Данкин Донатс. Вернуть своих мертвых. Будто не понимали. Или не хотели понимать. Небольшой толчок — и они ухватились за эту веру, вцепились жадными пальцами, оберегая его, Юджина Портера, как последнюю надежду человечества. Мерзкого лгуна, труса, трясущегося за свою шкуру. Он прикусил изнутри щёку. Какая же ты мразь, Портер. Какая же ты хренова мразь. Глаза Розиты, Тары, Карла вставали перед ним так чётко, словно они смотрели на него с обратной стороны стекла. Он пару раз думал о том, чтобы рассказать им. Он даже рисовал себе эту картину. Вот он выбирает момент. Вот шевелятся его губы, так отвыкшие от правды, с трудом выталкивая застревающие в горле слова. Вот он уходит. Один, сжимая холодеющими пальцами автомат, из которого не попадёт даже в Аба с расстояния вытянутой руки. Ты не выживешь без них ни дня. Ни одного долбаного дня, Портер. Он сморгнул, снова скользя глазами по густому молочному туману, который лениво полз по дороге, обвивал кольцами стволы деревьев в лесу. Туман шевелился, будто живой, менял очертания в сероватой рассветной тиши, и Юджин начал вглядываться сильнее, почти против воли напрягая зрение. Чувствуя, как капли холодного пота собираются на затылке. Слыша, как скребут подоконник пальцы, ставшие будто чужими. Из-за завесы проступали контуры. Внезапно свалившаяся на голову реальность. Он застыл, глядя, как десятки фигур с нелепыми, дергающимися движениями, стекаются к дому со всех сторон. В полной, какой-то нереальной тишине. Словно его ожившие ночные кошмары. Протянул ладонь, пытаясь сбросить с лица этот дурной сон, рука проехала по щеке, задевая трехдневную редкую щетину, приводя в чувство. Вселяя дикий, первобытный ужас перед тем, что отпечатывалось в остановившихся зрачках. Белесые лица мертвецов, торчащие кости из сломанных рук и ног, волочащиеся по земле бурые внутренности с налипшими на них листьями. Из горла вылетел сип. Твари шли целенаправленно, жуткие в своей упрямой бессмысленности, будто чётко знали, что именно здесь, внутри, теплится такая желанная, такая редкая жизнь. Юджин бросился прочь от окна, на ходу натянул штаны, попытался застегнуть рубаху онемевшими пальцами. Выскочил в темный коридор, стуча во все двери, хрипло выкрикивая что-то, перескакивая через ступени на лестнице. Первым выбежал Аб. Заправляя мятую майку, моментально оказался у дверей, напряженно приник к глазку, прижимая к бедру автомат. - Блядь! Блядь! Заспанное лицо Розиты в сумеречном свете, взъерошенные седые волосы Кэрол, побелевшие пальцы Рика на курке — всё промелькнуло в секунду, и ушло на задний план, заглушенное мощными волнами адреналина, толчками растекающегося по телу. - Карл, уноси Джудит! На крышу, быстро! - Но пап! - Я сказал быстро! Пронзительный детский крик разорвал утро, разметал комья страха по комнате. Портер нутром почуял, как шарканье ног снаружи стало быстрее, громче. - Где Дэрил? - Я здесь. Диксон сбежал, пропуская ступени, стискивая арбалет, пробегая глазами по бледным лицам. Рядом с охотником напряженно замерла Бет в сбившейся рубашке, приковалась к двери распахнутыми глазами. - Сколько? - Херова туча. - Бет, иди к Карлу. На крышу. - Нет. - Я сказал живо! - Я сказала нет. Диксон длинно выматерился, отпихнул её за спину, шагнул к окну. - Дерьмово. Их слишком много. - Бензин в машины залит? - Конечно, ещё вчера. - Надо добраться до машин. Надо добраться. Отчаянное молчание висит в комнате, перетекает от одного к другому. Юджин стоит рядом с Абом, у самых дверей, чувствуя, как сердце стучит где-то в ушах, вколачивая бешеный ритм в подкорку. Туда, где уже вызревает дикая, дурная идея, от которой тут же хочется отмахнуться. Надо лишь подождать, потому что они придумают что-то другое. Такое, где Юджину Портеру не нужно будет рисковать своей шкурой ради других. Он не дает себе времени на размышления. Резко рвет створку дверей, неловко вываливается на обшарпанное крыльцо, спрыгивает вниз и мчится к высокой красной машине. Отвратительное шарканье со всех сторон лезет в голову, невыносимый запах бьёт в нос через грязный рукав. Позади, будто сквозь слой ваты, он слышит крики Форда и стискивает зубы до хруста. До безумия хочется повернуть назад, к спасительному проему двери, взлететь на крышу, туда, где Карл прижимает к себе крохотное тельце сестры, укачивая её на коленях. Он никогда не был героем. Он никогда не рвался спасать мир. Всё, что у него есть, это лишний вес, вязкий страх в каждом уголке тела и мозги. Отличные мозги талантливого учителя физики. Не так уж мало по нынешним временам. Недостаточно, чтобы выжить. Собственная ложь толкала его вперед. Что было сил Юджин крутанул вентиль на боковой панели, рванул на себя пожарный рукав, молясь, чтобы ничего не застряло от долгого простоя машины. Оглянулся — мертвецы уже рассеялись по двору, подбираясь к дверям, поворачивая в его сторону бессмысленные лица. Отрезая ему путь отступления. Превозмогая себя, забрался по тоненькой лесенке и на минуту остановился, отирая со лба пот. На секунду чувствуя себя в безопасности на высокой железной крыше. Первая струя воды буквально разметала уже поднявшихся на крыльцо ходячих. Юджин крепче перехватил рукав, чувствуя, как высокий напор бешено трясется в руках. - Давай! Давай! Я прикрою, ну же! Орет так, что глотку обдирает сухим, захлебывающимся в панике криком. - К машинам! Бегите!!! Вторая партия ходячих падает, смытая мощной волной. Вода прошибает тела, разрывает истонченную кожу, дробит полусгнившие кости. Портер старается не смотреть, как вылетают мозги, как белесые кишки собираются причудливыми узлами на земле. Закручиваются воронками в грязных потоках. Главное, что его люди бегут. Он видит сумасшедшие глаза Аба, Розиту, Диксон летит через двор, волоча за собой девчонку, Карл с Джудит на руках хлопает дверцей Хонды. Физик расчищает им путь, чувствуя, как что-то новое, горячее поднимается, вызревает внутри, заставляя поднять голову. Захохотать клокочущим, визгливым смехом, рвущемся из самой трахеи. - Нравится? Получай! Группа уже в машинах, он видит, как первая тяжело вываливается на шоссе, с мокрыми всхлипами пропахивая размокшую землю. Вторая, третья. В последней машине Абрахам, багровое лицо, руки выкручивают руль, автомобиль проносится будто в замедленной съёмке, Юджин видит, как за стеклом шевелятся тонкие губы солдата, как он взмахивает рукой. Уходи. Вот что это значит. Убирайся отсюда к херам, мать твою, поговорим о твоей бесценной шкуре, как только окажемся на границе штата. Герой долбаный. Герой. Слово вихрем проносится под кожей, вызывая новую волну дикого хохота. Юджин сбивает ещё нескольких тварей, которые пытаются достать его с машины, и мысль взрывается в его мозгу ядерным ударом. Из пожарки слили бензин.Ещё вчера. Весь гребаный бензин до последней капли, черт. Я в жопе. Осознание заставляет заледенеть пальцы, сжимающие шланг. Я в полной жопе. - Аб! Аб! А-А-А-А-А-А-Б! Крик выдирается, сквозь замерший на губах смех. Юджин орет, зная, что Аб уже не услышит, даже если физик сорвет свои связки. Ощущая мышцами предплечий, как только что будто живой, дергающийся пожарный рукав опадает. Опустошенный, дохлый. Дохлый, как десятки уродов, уже окружающих Портера. Он скатывается с крыши почти кубарем, стесав кожу на фалангах, задыхаясь липким, пронесшимся по всему телу страхом. Бежит к шоссе, нелепо взмахивая руками, словно кто-то ещё может видеть его. Герой. Херов герой. Они приближаются. Юджин впитывает в себя смерть каждым волоском на взмокшем затылке. Слезы мажут по щекам мгновенно остывающей пленкой, заливаются в рот, капают с подбородка. - Аб! Пожалуйста, блядь, Аб!!! Ещё несколько тварей показывается впереди — идут навстречу. И он понимает, что всё. На самом деле — всё. Это и есть конец — банальный, раздирающий своей непримиримой бездарностью. На этой осенней дороге, на втором году апокалипсиса. Визг шин впивается в барабанные перепонки неожиданно, сладко, прошибает глухое отчаяние и заставляет снова заорать, обжигая уже осипшее горло. Форд вернулся. Конечно, вернулся. Аб, дикий в своей стремительной гонке, с побелевшими костяшками. Выворачивает руль, выбрасывает машину боком, чуть не сбивая Юджина распахнувшейся дверцей. - Залезай! Залезай, я сказал, ёб твою мать! Спасительное нутро машины, Портер ныряет в эту безопасность головой вперед, вжимаясь мокрым лицом в сиденье, вдыхая запах кожи, вцепляясь пальцами в обивку, словно в край пропасти. Намертво. На-мерт-во. Слово скользит в голове, исходя слизью. - Ты в порядке? Аб быстро пробегает глазами скорчившуюся на заднем сиденье фигуру. Жмёт газ, матеря про себя этот гребаный мир, этого грёбаного ученого, грёбаных тварей. Гребаное всё. - Да. ДА! Группа ждала их в нескольких милях к северу, у бензоколонки, возле которой договорились встретиться в случае косяка. Аб в сердцах хлопнул дверцей, яростно впечатывая подошвы в потрескавшийся асфальт подошёл к Рику, выбил мальборо из начатой пачки. Затянулся так, что полсигареты с шипением истлело разом и мрачно уставился на Юджина, который вывалился из машины и приближался на подгибающихся ногах. На его вылизанное страхом лицо. Губы прыгают, как у эпилептика. Пара пуговиц оторвалась, открывая живот, нависающий над ремнем. Нелепый. Жалкий. Бесценный. - Спасибо, Аб. Если бы не ты… - Да, я в курсе. Если бы не я. С каких херов ты обнаружил в себе супермена? Портер опустил голову. Молчит, нервно сжимая и разжимая пальцы. - Я хотел помочь. - Помочь? Ты себя в зеркале видел, Энштейн недоделанный? Ради твоей гребаной задницы погибли десятки людей! - Полегче, Аб, — Рик примирительно хлопает Форда по плечу, — Он ведь действительно помог. Если бы не он, что бы мы все делали сейчас. Там. - Он не имеет права рисковать своей шкурой! Это моя работа! - Я хотел, как лучше. - У тебя получилось, — Розита мягко подходит сзади, становится в шаге от Юджина. Физик прикрывает на минуту веки. Не видеть. Этой её настороженной улыбки. Её глаз. Не видеть Форда, так пренебрежительно отмахивающегося от её слов. От неё. В херов сто тридцатый раз. - Ты не должен рисковать ей. - Я буду делать то, что считаю нужным. Ты понял? Что этому солдату Она, когда не один отряд сложил свои головы в этой глупой гонке за иллюзией. И Аб позволил. Видел, как они десятками дохнут вокруг него, перешагивал, сцепив челюсти до хруста, только толкая их вперед и вперед. К пустоте. Что ему. До неё. До всех них. Мертвые тени, погибших из-за него людей, пронеслись по кромке век, выжигая короткое слово. Перекошенные, залитые кровью лица. Разодранные криками рты. Лжец. Физик распахнул глаза. Сколько их ещё будет? - Абрахам, — имя с трудом пробивается из сжатой гортани, — Я должен сказать тебе кое-что. Почти так же страшно, как там, у дома. Все взгляды на него в повисшей тишине. Такие ждущие. Он не может. Просто не может. Юджин делает шаг назад и вбок. Склоняет голову, сжимается весь, напрягая каждую мышцу в теле. - Я не ученый, — одними губами. Еле слышный выдох с эффектом разорвавшейся бомбы. Ветер шелестит кронами далеко наверху. - Что, блядь? — Абрахам говорит тихо, чуть громче самого Портера. И это ещё страшнее крика. - Я учитель. Я преподаю физику в старшей школе. Преподавал. - Ты ёбнулся что ли на своей долбаной крыше? - Там ничего. В Вашингтоне. Там нет ничего, — внезапно пересохшие губы. Ледяной язык царапает нёбо. Он видит, как багровеют скулы Форда. Как настороженность уступает место вызревающему пониманию. Всего. И тут же — ненависть. Огромная, льющаяся из каждой поры, выплескивающаяся во все стороны с поджатых бледных губ. Раненная слепая ненависть, порвавшая Абрахама на куски. Удар — прямой, бескомпромиссный, прямо в лицо, настигает так неожиданно, что в первые секунды учитель его не осознаёт. Слышит хруст собственных костей, чувствует, как теплое заливает разом глаза, нос, рот. Пропуская момент, когда отлетает и шмякается о землю всем телом, пока не различает трещины на асфальте. Они появляются перед глазами внезапно, и он начинает удивленно разглядывать их, недоумевая, куда вдруг пропал кислород. Словно в мире закончился воздух. Юджин пытается вдохнуть хоть немного, но его просто нет, как нет боли. Он только всматривается в расплывающееся, какое-то нереально огромное, нереально красное пятно, заполняющее эти трещины перед ним. С удивлением, всё ещё не осознавая, сплевывает на асфальт обломки зубов, натыкаясь на острые края внутри языком. И тогда боль врывается в него — ледяная, невыносимая. Одновременно отовсюду. И следом, не давая опомнится, втянуть отсутствующий кислород, отодвинуться от нарастающего гула — его размазывает по земле что-то смертельное, сокрушительное, ломающее все его существо. Рифленый армейский ботинок дробит рёбра, Юджин слышит их треск, чувствует, как внутри что-то лопается, рвется, поднимается кровавыми сгустками в носоглотку. Выхаркивается алыми брызгами. И ничего не может сделать. Только скорчиться, пытаясь увернуться от летящего снова и снова в лицо ботинка. Беспомощно обхватить голову руками, ощущая штопором дробящую боль. Умирая. Нет! Остановите это! Пожалуйста! Кто-то кричит. Это отдаётся новым витком боли, и Юджин наконец, судорожно, с хрипом вдыхает, сглатывая полный рот крови. Видит, как Дэрил и Рик держат Аба за плечи, что-то орут ему в уши, тащат назад, к машине. Разлитая по телу боль, липкая кровь на пальцах, он перекатывается на колени, упирается лбом и коленями, прижимая руки к тому, что раньше было его грудной клеткой. Теперь вхлам разбитой, раскуроченной армейской тяжелой подошвой. Мысли нет ни одной. Нет сил, чтобы думать. Юджин слышит краем уха шаги. В ужасе пытается двинутся прочь, прочь от людей, но раскаленное пекло под ребрами швыряет его обратно на землю. Зажмурился. Крепко, что есть силы. Приготовился. Прохладные пальцы легли ему на лоб. Что-то влажное скользнуло по лицу, стирая слезы и кровь. - Я не причиню Вам вреда. Распахнутые над ним глаза похожи на осколки весеннего неба. Того неба, когда мир был ещё жив. Он не сразу узнает их. Младшая Грин, совсем девчонка. Она опускается рядом с ним на колени, осторожно отирает его лицо и шею. Руки её слегка трясутся, взгляд прикован к его лицу. Она упорно не смотрит ниже. Тихонько прижимает носовой платок к его разбитым губам так легко, что он почти не чувствует боли. - Бет, оставь его. Слева от головы возникают грубые кожаные ботинки. Охотник переступает с ноги на ногу, кидает брезгливый взгляд на Юджина. - Нет. - Он заслужил то, что получил. Она молчит. Портер видит, как хмурятся тонкие брови. И снова осторожные движения рукой. Такие лёгкие. Дарящие успокоение разбитым мышцам. Маленькая ладонь на миг касается его пальцев, пожимает их. - Вам нужно в машину. Вы сможете встать? Запекшиеся губы беззвучно шевельнулись в ответ. Челюсть залило ледяным огнем. Покачал головой. - Я помогу. Потерпите, пожалуйста, ладно? Голос у девчонки умоляющий. Срывается от напряжения и сочувствия, когда она пытается поднырнуть под безвольную руку Портера. - Только потерпите. Потерпите. Он хотел бы помочь ей. Себе. Поднять тело с земли, опереться на хрупкую шею, но чудовищная боль не позволяет. Распластывает его по земле, выдирая хрипящий вой. - Б… Блин! Бет! И совсем другие руки вдруг резко дергают его кверху. Крепкие. Уверенные. Юджин чувствует, как его волокут, шум в голове отдаляется, сливается в какофонию резких звуков и обрывается на самой высокой ноте, когда становится невозможно терпеть. Тьма. Благословенная тьма, где нет боли, запахов, страха невесомо окутывает со всех сторон. И становится тихо.

***

Абрахам Форд орал. Орал, раздирая рассвет отчаянной, ледяной ненавистью, выталкивая из легких всю невозможность, необратимость того, что произошло. Швырял в равнодушное небо свой бессильный вой, стоя перед ним на коленях. Сломанный, выпотрошенный заживо зверь. Каждый, через кого он перешагнул на пути сюда, открывал мутные глаза и запускал мертвые пальцы в его затылок. Десятки рук, десятки голосов в голове, наполняющих голову шепотом. Джейн Салливан, Клиф Оуэн, Майк Паддингтон — имена кружились и оседали на дно души тяжелыми валунами, намертво прибивая Форда к земле. Это ты убил нас. Ты. Убил. Ты! ТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛТЫУБИЛ Мягкие руки осторожно легли на плечи, раздражающими, успокаивающими движениями прошлись по лопаткам. -Аб, хватит. Тебе не в чем себя винить. Голос Розиты, такой же мягкий, как руки. Пропитанный ненужным участием. Ненужной заботой. Какого хрена ей надо? - Уходи, — тяжелый, рваный выдох бухается между ними, хотя он даже не думает поворачиваться к ней. - Аб, я прошу тебя. - Какого черта тебе надо, глупая сука? Форд поднимается на ноги так резко, что в ушах начинает стучать пульс. Сбрасывает её тонкие руки одним движением. - Пошла к черту. В машине знакомо пахнет табаком, потом и порохом. Он зло хлопает дверцей и застывает, вцепившись в руль так, что костяшки того и гляди порвут жесткую кожу. Видеть кого-то сейчас невыносимо. Он хотел бы, чтобы все сдохли на пару часов и оставили его в покое. В зеркале заднего вида Дэрил втаскивает ублюдка Портера в тачку Рика. Младшая Грин залезает следом, а хмурый Диксон садится на байк, не спуская глаз с Хонды. Сквозь звенящую в голове пустоту доносятся отрывочные фразы совещающихся о чём-то Граймса и китайчонка. Форд сжимает челюсти, когда на пассажирское сиденье почти бесшумно скользит женская тень. Отводит взгляд от зеркала и оглядывает дорогу впереди. Если бы кто-то сказал ему, что какой-то дебил будет орать на дороге, когда совсем рядом огромное стадо ходячих — он бы посоветовал только одно. Свернуть придурочному поганцу шею. Если бы кто-то сказал ему, что этим поганцем станет сам Аб, он свернул бы шею тому, кто сказал эту чушь. Розита молча смотрит сквозь ветровое стекло, Аб видит её прямую фигуру боковым зрением. Хорошо, что она молчит. Больше всего в ней ему нравится умение заткнуться в нужное время и умение обращаться с пистолетом. Аб уже готов вылезти из машины, чтобы ускорить остальных, которые будто забыли о том, что совсем рядом стадо, когда реднек убирает подножку, Хонда плавно трогается с места и разворачивается назад. - Эй! Вы рехнулись? — кричит он в спину Дэрилу. Один хер, если трупаки рядом, они уже слышали его. - Все нормально, мы сейчас свернем. - Куда? - Здесь недалеко ферма. Там крепкие стены, вполне можно переночевать, если там чисто. Возьми Гленна и Мэг. Абрахам кивает и заводит мотор. Ферма, так ферма. Если там есть крепкие стены, он только за. Мэгги пару минут возится на заднем сиденье, утыкается Ри в плечо и затихает. Это непохоже на старшую Грин, но Форду откровенно похер на её настроения. Он срывается с места, оставляя за собой воронку листьев и пыли. Капли крови урода Портера на дороге. И цель, ради которой похерил пару десятков человеческих жизней. Цель, которой не было никогда.

***

Смерть. Когда-то она думала, что смерть — это горячая, невыносимая боль. За последние годы смерть стала частью её, вросла в каждый её позвонок, пропитала насквозь её жизнь ужасом, который нигде не кончался. Смерть больше не приходила к ней по ночам, теперь она была частью её. Стоило только закрыть глаза и смерть вгрызалась в неё из-под век разорванным сухожилиями на шее папы. Костяным крошевом разлетевшейся головы отца Габриэля. Чередой знакомых и совершенно чужих лиц. Вот уже несколько минут она неподвижно стояла на холме, глядя в залитую ледяным дождем долину. Осенний ливень хлестал по плечам, по лицу, но она едва замечала его. Там, в низине, прямо перед ней, стоял её дом, истерзанный ветрами и огнем. Когда-то она любила прибегать на этот холм с книгой и парой бутербродов. Устраиваться на траве в том месте, где стоит сейчас, прислонившись спиной к высокой сосне, вдыхать пропитанный густым запахом смолы воздух, и бездумно смотреть вниз — на свою ферму. Ферму, неизменно пронизанную светом и теплом. Наполненную запахом свежего домашнего хлеба, добродушными шутками Шона и звонким смехом Бет. Грин владели ею больше ста шестидесяти лет — незыблемая, неподвластная времени, хранящая в себе тени и улыбки всех Грин, которые когда-то жили на этой земле. В этом было что-то вечное, наполняющее спокойной негой до кончиков пальцев. Бет жадно ощупывала взглядом каждый знакомый до боли выступ. Высокие печные трубы — в доме было несколько каминов, и каждый из них обшит необработанным, серым камнем. Вся семья любила вечера, когда они собирались у одного из каминов, Мэгги читала, забравшись с ногами в кресло, Шон вел битвы с монстрами в ноутбуке, а родители тихо обсуждали между собой свои дела. Бет просто садилась у камина, гладила ладошкой грубые камни, впитывая в себя их тепло и оранжевые отблески уютного огня. Шепот матери и шелест книг Мэг — это была её жизнь. Жизнь, построенная на традициях, семейных пикниках, песнях и рождественских подарках. Бет перевела взгляд на просторный балкон на втором этаже. Ступни до сих пор помнили тёплые доски, когда она выбегала босиком на балкон, высматривая не едет ли папа. Или Мэгги, которая часами носилась по полям на Нервной Нэлли. Белые шторы в окнах её комнаты были всё ещё белыми на фоне облезших, серых досок фасада. Она напрягла глаза, сквозь дождь всматриваясь в два больших окна своей спальни. От дома несло смертью. Нет, это был не запах, но кожа Бет леденела от этого ощущения. Дом был страшно, необратимо мертв. Как был мертв Хэршел, как была мертва Аннет, Шон, Патриша. - Идемте. Там может быт что-то полезное, — она почувствовала, как шевельнулись губы и удивилась, что голос звучит спокойно. Такой же ледяной, как ливень, выбивающий остатки тепла из её тела. - Ты уверена? - Уверена. Она обернулась и зияющие горем глаза Мэгги располосовали её лицо. Неужели я выгляжу так же? Мэг вцепилась в пальцы Глена так, будто ничего не удерживало её, кроме его руки. Собственная ладонь вдруг показалась Бет невыносимо пустой. Что же мне делать, Мэг, если даже ты почти падаешь на колени. К дому спускались с обратной стороны от амбара. Шли в настороженном молчании, пытаясь не дать воспоминаниям сорваться с цепей. Здесь ещё витала улыбка Лори, звучал бас Ти Дога и смех Андреа, здесь были слышны шаги Шейна на подъездной дорожке. Здесь были могилы тех, кого они любили. Краем глаза Бет отметила, как повзрослевший Карл приблизился к отцу и зашагал рядом, упрямо опустив голову. Бет старалась ступать твердо и смотреть только перед собой, словно не было останков сгоревшего амбара рядом. Словно не стоял возле него фургон, где умирал Джимми. Словно не её сломанная жизнь была в каждом дюйме этой земли, в каждой доске скрипучего крыльца. Первый этаж зиял выбитыми стеклами, хотя кое-где осколки ещё держались. Крепкий, большой дом словно просел за эти два года, краска облупилась и висела клочками. Бет толкнула покосившуюся дверь и шагнула в просторный холл, чуть помедлив и пропуская Гленна вперед. Разбитая мебель валялась на полу вперемешку с хламом. Несколько нижних ступеней лестницы, ведущей на второй этаж, были проломлены и залиты чем-то чёрным, издающим отвратительный запах. Любимая кушетка Анетт, подбитая тёмно-зелёной тканью, лежала в дальнем углу холла, разрубленная на части, покрытая копотью. Кто-то пытался развести костер на полу гостиной, но старинная мебель из цельного ореха плохо поддавалась огню. Господи, как хорошо, что папа не увидит всего этого. Мужчины, разделившись по двое, рассредоточились по дому. Бет проследила, как Дэрил и Рик исчезли в направлении столовой, вытащила нож и встала спиной к спине с Мэгги. Ливень барабанил по крыше, от звуков дождя тишина казалась ещё плотнее. Густая, звенящая, окутывающая двух сестер, застывших в полумраке разграбленного дома. - Иногда мне кажется, что ничего этого нет, — голос Мэг сиплый, словно простуженный, он отскакивает эхом от старых стен и впивается в Бет мелкими камушками, — Кажется, что я просто сошла с ума. Что сейчас я очнусь в своей комнате, и ты скажешь мне — «Привет, ты славно нас всех напугала, Мэгги, ты так долго спала». - Мы все сошли с ума, Мэг. Как ты думаешь, Патриша всё ещё где-то здесь? - Господи, я надеюсь, что нет. Бет почувствовала, как сестра сжимает её запястье в темноте, и прижалась к Мэг чуть сильнее. - Мэгги… - Что? - Я знаю, ты сильная, но… Будь осторожнее. Ладно? - И ты. Армейские ботинки Форда простучали по лестнице слишком громко, Бет поморщилась от резких звуков и его уверенного голоса. - Чисто. Весь первый этаж вхлам, но наверху ничего. Заночевать можно. Бет пропустила солдата и осторожно перешагнула чёрную дрянь на первой ступеньке. Когда-то она взлетала по этой лестнице, перескакивая через две ступени сразу. Почему-то ей было скучно просто подниматься к себе. Второй этаж и правда пострадал гораздо меньше. Мародеры содрали все покрывала, толстые свечи исчезли с каминных полок, и окна в спальне Шона были криво заколочены досками, а дверь его комнаты валялась в конце коридора. В остальном, всё было на своих местах. Заброшенное, покрытое толстым слоем серой пыли. Бет прислонилась лбом к косяку, не решаясь войти. На стеллажах вдоль стены куча книг и журналов по моделированию, на полках диски с любимыми играми и аккуратные модели самолетиков, Шон обожал их, часами сидел над каждым и терпеливо склеивал микроскопические части, хотя терпением никогда не отличался. У Шона была широкая открытая улыбка, он постоянно носил бейсболку, сдвинув её на затылок, и сдувал темную чёлку со лба. Он был подвижным и тёмным, совсем не похожим на тихую, светлую Бет, но только Шон знал, как Бет боится темноты, утешал её после ссоры с Ребеккой Сандерс и всегда припрятывал для неё пару печений с завтрака. Она находила их то на своей тумбочке, то в ящике стола, то в кармане джинсовки, и они всегда были немного вкуснее, чем те, что из общего блюда. Бет заставила себя отлепиться от косяка. Миновала поворот и тихо открыла двери в спальню родителей. Спальня была такой, словно мама вышла на минуту за чашкой чая для папы. Высокое изголовье кровати, Бет провела кончиком пальца по гладкой поверхности, собирая пыль. Антикварный комод на витых ножках, родители любили тяжёлую, тёмную мебель. Некоторые вещи были фамильными, переходящими по наследству вместе с фермой от старших Грин младшим, некоторые приобрел уже Хершел, но каждая вещь в доме несла свою маленькую историю. Дверцы массивного шкафа были открыты, и у Бет болезненно сжалось что-то внутри. Пара папиных выходных костюмов светлых оттенков и мамины платья висели аккуратной нетронутой шеренгой. Кому нужны нарядные платья в апокалипсис. Она сделала шаг и зарылась в них лицом, даже сквозь удушающую пыль ощущая легкий запах маминых духов. Мама… Мамочка… Боль огнём обожгла глаза, Бет крепко зажмурилась, не давая пролиться этой боли, сцепила зубы, стараясь не выдать себя, но влага всё равно текла и текла сквозь сжатые веки, пропитывая пыльную ткань. Бет никогда не видела маму в плохом настроении. У Аннет всегда были ответы на все вопросы. Что бы ни случилось, Бет знала, что наступит утро, принесет с собой запах кофе с первого этажа, и мамин голос тихонько позовёт её к завтраку. В дождливые дни Бет часто убегала, ей нравилась непогода, нравились потоки холодной воды с неба, прилипающие к щекам мокрые волосы и раскаты грома над головой. Она носилась, как безумная, а потом вбегала в дом, оставляя за собой лужицы на полу, и спешила к себе. В такие дни мама приносила в её комнату горячий имбирный чай в большой белой чашке из тонкого фарфора, ждала, пока Бет выйдет из душа, и долго расчесывала длинные, золотистые волосы дочери, пока та мелкими глоточками пила чай. Бет не желала больше помнить ничего. Запретила себе, заставила себя забыть образ Аннет после побега с фермы, но она не забыла. Ни светлой улыбки, ни тёплых рук. Ни скользких, скрюченных пальцев матери, вцепившихся в неё, притягивающих в обезображенному лицу. Ни белых, мертвых глаз, ни грязных волос, местами слезших до мяса. Черные зубы в миллиметре от лица, мерзкий, сладковатый запах мертвечины, дикая сила, с которой Аннет тянула её к себе, пытаясь добраться до тонкой венки на шее. Нет! Она ошиблась. Она не настолько сильная, чтобы быть здесь. В своём мёртвом доме. Среди маминых платьев и самолётиков Шона. Бет с глухим стоном отшатнулась от вешалок, зажала рот рукой и бросилась в свою комнату. Её комната совсем не изменилась, если не считать развороченной кровати и вывернутых ящиков комода. Она открыла дверь в ванную, вцепилась в края раковины и застыла перед пустой деревянной рамой разбитого зеркала.

***

Дэрил бросил вещи в первой комнате рядом с лестницей и перебросил через плечо арбалет. В принципе, он порядком выдохся за целый день на шоссе, погода была на редкость дерьмовой, но разлёживаться времени пока не было. Они с Риком разместили Юджина на первом этаже на куче шмоток, смысла тащить его в спальню не было, если что, смываться придётся быстро и таскать сверху Портера будет точно некогда. Диксон вообще оставил бы его в машине, но он знал, как только Грин чуть придёт в себя, она немедленно вспомнит об этом недоноске. Утро выдернуло их из постели слишком резко, они не успели переброситься и парой слов, сбегая по лестнице на дикие вопли физика. Дэрил лишь сжимал острый локоть, таща её за собой. Их первое утро. Наверное, совсем не такими должны быть первые утра таких, как она. Первые утра таких... Должны быть с кофе в постель. С какими-нибудь лепестками на простынях и дорогим пойлом в бокалах. С хорошими, правильными мальчиками. Утренняя Бет Грин вдруг встала перед глазами. Растрепанные волосы вокруг лица, сбившаяся рубашка, пара пуговиц снизу оторвалась, когда он дёрнул за полы, она завязала рубашку узлом на животе, и он мог видеть белую полоску кожи между тканью. От вида её голого живота в голове становилось пусто и горячо. Он сошёл с ума, чертов придурок. Он сошёл с ума. Но на её шее были красные следы, которые он оставил. Весь этот день она провела в Хонде с Риком и полудурком, который их всех сказочно наебал. Дэрил тащился за ними, следил за белой макушкой в заднем стекле и думал. Он до сих пор не знал, что сказать девчонке. Что вообще говорят в таких случаях таким девчонкам. Чувствуя себя полным дебилом, он вышел в тёмный коридор и зажёг спичку. Он плохо знал дом Грин, не говоря уже о комнате Бет. Дэрил попытался представить себе её спальню. Ей было семнадцать, когда им пришлось съёбывать с фермы. Не то, чтобы он был знаток девчачьих комнат, но… Он почему-то подумал про розовое покрывало и кучу постеров с какими-нибудь ублюдочными педиками на стенах. И ещё тучу всяких мягких игрушек во всех углах. И… Её комната не будет такой. Он не мог объяснить даже себе, но он точно знал, что её комната не может быть такой. Непривычно тихая Мэг вышла из дверного проёма прямо на Диксона со свечой в руке, он успел тормознуть в последний момент, едва не налетев на неё. - Дэрил? - Привет. - Ты нашёл себе… Место? - Да, всё нормально. Они постояли в оранжевом круге, слушая тихий треск отсыревшего фитиля и доносившиеся снизу голоса. - Комната Бет вторая по коридору, — Мэг устало заправила за ухо выбившуюся прядь - Спасибо. - Диксон! - М-м-м? - Если ты обидишь её, я клянусь, я убью тебя из твоего же арбалета. Дэрил притормозил у второй по коридору двери и оглянулся. - Нет проблем. Он переступил порог её комнаты и прикрыл дверь. Сумерки вливались в спальню сквозь два больших окна, ложились сиреневыми квадратами на большую кровать с голым матрасом. Её спальня. Светлые стены, никаких постеров, никакой армии медведей по углам. Несколько картин в тёмных деревянных рамках, высокий комод в углу, мягкое кресло у входа, забытая книга на тумбочке под толстым слоем пыли и стопка пластинок рядом. Он взял несколько в руки и прищурился, разглядывая в неверном свете названия. «Led Zeppelin», «Kings of Leon», «Pink Floyd». - Бет? Ты здесь? Он шагнул к тёмной двери. - Бет? Дэрил распахнул дверь и чиркнул спичкой. Оборванная пластиковая штора в ванне, стеклянный стакан на полу, разбитое зеркало в рамке. Что-то оборвалось под рёбрами, мерзко прокатилось волной почти первобытного страха по пищеводу. - Бет, твою мать, где ты?! Он вылетел из комнаты, понёсся по коридору, пиная все встречные двери. Девчонки нигде не было. Её просто не было в доме. Дэрил метнулся к себе, выдрал фонарь из рюкзака, шарахнул дверью, выбегая на веранду. Безмозглая дура. Идиотка. Я убью её. Найду и убью. Светлая макушка в лапах ходячего в супермаркете, оранжевые блики костра на белой коже в лесу. Между двумя ублюдками, сдирающими с неё майку. Кровавые сгустки на подушке, которые она выкашливала, произнося его имя. Дэрил вдруг представил, что её нет. Просто нет в этом мире, нет этой белой полоски кожи между джинсами и рубашкой, нет растрепанных светлых волос, нет её голоса, нет этого её — «Пошёл ты к чёрту, Дэрил Диксон», нет этих её сумасшедших синих озёр-глаз, в которых плещутся ответы на все его грёбаные вопросы, которые он никогда не решится задать. Горячего льда, в котором он уже сгорел к херам собачьим. - Бет! Он пересек двор, обогнул амбар и остановился, будто налетев на ледяную каменную стену. На фоне сумеречного неба, под тугими струями непрекращающегося дождя, чётко вырисовывалась маленькая одинокая фигура, застывшая над четырьмя крестами.

***

Бет не думала, что найдёт здесь ещё кого-то, когда спускалась во двор, под самое горло застегнув лёгкую рубашку. Кофта лежала на дне рюкзака, но ей не хотелось возвращаться за ней. Она медленно прошагала мимо амбара и приблизилась к темнеющим крестам у самого леса. Три больших чёрных креста рядом – Дейл, Шон, Анетт. И маленький крест чуть в стороне – София. У креста Софии прямо на земле сидела Кэрол. Дождь стекал по седым волосам, бил по поникшим плечам, но женщина, казалось, не замечает этого. Бет осторожно подошла к ней, стараясь не напугать. Встала рядом. - Кэрол, не стоит сидеть на земле. - Не стоит. Надтреснутый, лишённый эмоций голос. Тёмные провалы глаз на худом лице. Бет положила руку на её плечо, подавляя порыв прижать к себе это изможденное тело. - Ей там сейчас хорошо. Я уверена. Прости, я не знаю, что должна сказать. Но… Может быть, она там с папой сейчас. Слышишь. - Спасибо, Бет. Всё тот же холодный голос, усталый голос. Никаких оттенков. Никакой боли. - Кэрол… - Она мертва, Бет. - Но ты жива! Нельзя сдаваться. Ради неё нельзя! - Жива? Кэрол обернулась, и Бет едва не отшатнувшись, заставила себя сжать её плечо сильней. Мёртвые, пустые глаза Кэрол смотрели сквозь неё. Бет обняла её второй рукой, погладила холодную спину, заставляя подняться. - Ты совсем промокла. - Да? Наверно. - Она останется в твоём сердце. В сердце Карла. Всех, кто её знал. - Она мертва, Бет. Кэрол посмотрела ей в глаза. - Мы все мертвы. Бет провожала её взглядом, пока Кэрол не ступила на крыльцо. Походка женщины была тяжёлой, но твёрдой. Осторожной. Она видела, как блестит в её руке нож. Ей вдруг показалось, что она тоже мертва. Стоя между могилами брата и матери, она ощутила, как страшный, раскалывающий кости холод, пробирается глубоко в неё, как застывает кровь. Как сила по капле покидает её и уходит глубоко в землю, туда, где под тяжёлой мокрой глиной лежит её жизнь. - Бет. Тихий шёпот у затылка проник сквозь пронизанные дождём сумерки. Прошёл дрожью по спине вдоль позвоночника, заставляя двигаться кровь. Вскрыл что-то горькое, живое, сумасшедшее в самой её глубине. Дэрил тихо встал рядом с ней, она чувствовала его косой взгляд на себе, не смея повернуться в его сторону. Продолжая смотреть на могилы и ощущая, наконец, как лёд, заполнивший её изнутри, превращается в острую, ни с чем не сравнимую боль, раздирающую её между этими двумя крестами. Ощущая, что Дэрил Диксон осторожно и неловко находит её руку в опустившейся на землю темноте, и так же неловко, нежно проводит большим пальцем по ладони, сжимая её грубой, жаркой рукой. Ощущая, как горячее тепло надежно накрывает её со всех сторон. Рука Бет Грин больше не была пустой.