Окольные пути

Глеб разбирал сумку с вещами, которая два дня простояла нетронутой. Достав очередную рубашку, он почувствовал запах Вадима. Младший уткнулся в нее лицом и вздохнул полной грудью. Запах Вадика утешал, проникал в самую глубину его мятежного сердца, заставляя болезненно сжаться. Всё закончилось. Две недели пролетели словно их и не было, оставив после себя лишь лёгкую боль в теле, да несколько засосов на коже. Но надежда оставалась, хотя три месяца и казались слишком долгим сроком, но это была еще не самая высокая цена за счастье. Глеб был уверен в себе. Эти пять концертов пролегли через музыку ярчайшим контрастом, показав отличие «Матрицы» от «Агаты». Дело было не в песнях, не в стихах, а в самой сути творчества. *** - Самойлов, моя жизнь превратилась в ад с тех пор, как в ней появился ты, и я полагаю, что вправе требовать объяснения. - Что ты хочешь, Дим? - Что я хочу, блять? – Хакимов уставился на Самойлова. - Я неделю не мог до тебя дозвониться, ты думаешь мне нечем заняться? Глеб поднял на него глаза. Прошибить стену безразличия в его взгляде под силу было только брату. - Я дописывал песни для альбома, ты знаешь, что я не люблю, когда мне мешают, - спокойно промолвил Самойлов. – И еще, я решил, что акустику мы писать не будем, лучше новый альбом запишем. Костя тихо вздохнул. - Ладно, - Снейк немного смягчился. - Где твои песни? Глеб бросил тетрадь на стол, забыв про песню, текст к которой написал Вадик. И, конечно, именно на ней остановился цепкий взгляд Хакимова. - Эту песню мы не будем писать, - опередил его Глеб, мельком взглянув на Снейка. - Почему? Мне нравится, - подал голос Бекрев, заглядывающий в тетрадь из-за плеча директора. - Не будем и все. - Но она лучшая, - Дима пролистал остальные песни. - Эта песня Вадика, - тихо произнес Самойлов. Барабанщик и клавишник удивленно переглянулись, а затем перевели взгляд на Глеба. - Вы что за это время успели и песню совместную придумать? - Вас это не касается. - Самойлов, ты тряпка. Стоило Вадиму поманить, ты тут же побежал, как верный пес. - Кто бы говорил, сам-то к Чаче не побежал что ли? – парировал Глеб. - И, вообще, альбом мы сейчас на чьи деньги записывать будем? В отличие от тебя Вадик умеет зарабатывать, а ты только языком трепать. Напряжение в студии ощущалось едва ли не физически. - Вы помирились, да? Снова под его дудку пляшешь? - Дима встретился взглядом с солистом. - В отличии от него я никогда не контролировал тебя, ты же без его ведома на сцене не мог лишний раз повернуться. «Ох, змей, лучше тебе не знать, как и сколько раз я мог повернуться», - подумал Глеб, вспоминая, как он изгибался от жадных прикосновений брата. - Давай сыграй нам что ли, что ты там написал, - вывел его из задумчивости Хакимов. Глеб отыграл несколько песен и перешел к той, переходы к которой предложил Вадим. Он никак не мог выбрать, на каком варианте остановиться, поэтому решил показать все. - Как вам вот этот? – Самойлов проиграл кусок и взглянул на музыкантов. - Да, классно, мне нравится, - отозвался Костя. - А еще можно так… - и Глеб переиграл по-новому. - Да, и это нормально. - Так что лучше-то? - Да какая разница, - вскипел Снейк. – Давай играй уже как-нибудь. Глеба пробрал холод. Он медленно переводил взгляд с одного на другого. Им же все равно. Абсолютно. Что бы он не предложил им всё все равно. С Вадиком они спорили, искали наилучшее звучание, в их спорах рождались шедевры. Солист решил проверить. Он переиграл песню в третий раз с совершенно не подходящей туда модуляцией. - А теперь как? Может, так оставим? - Да, всё, решено, оставляем так, - согласился Дима. – Что там у тебя еще осталось? Давай быстрее, у меня еще дела. Лицо Глеба превратилось в неподвижную ледяную маску, он молча отложил гитару, надел куртку, убрал в сумку тетрадь и, не говоря ни слова, вышел из студии. - Блять, вот придурок, - выругался вслед уходящему фронтмену Хакимов. *** Густая тьма кружила над Глебом, окутывала, приземлялась черным плащом на плечи. Сочинительство песен позволяло ему отрываться от этого мира. С уходом Вадика, его эмоции, бешено пульсирующие желания, грусть, ярость, все находило место в текстах и в музыке. Глеб съежился от резкого порыва ветра подувшего из открытого окна. Он вцепился безжизненным взглядом в непроницаемое надорванное небо. Молча скользили размытые тени над уснувшим городом, их клокочущее дыхание забиралось внутрь и заполняло жгучей горечью, оглушительным чувством утраты. Сердцем его жизни всегда был Вадим. Младший мечтал нарушить данное обещание и позвонить брату, он хотел увидеть его, прижаться к нему шепотом, стоном: «Вадь…» Изломанная душа рвалась сквозь призму отчуждения, сквозь пустоту, к Вадику, сметая все препятствия. *** После секса с очередной случайной девушкой, у которой не было даже имени, Глеб в изнеможении, обессиленный и раздраженный, повалился на кровать, не в силах дать понять девочке, что ей пора сваливать. На него обрушилось чувство брезгливости от ощущения незнакомого запаха. Его ужасала необходимость просыпаться рядом с человеком, к которому он был глубоко равнодушен. Ни одной женщине он не признавался в любви. Ему клялись, что любят, но он не верил, не чувствовал этого, они сбегали при малейших трудностях, хотя обещали спасти его от самого себя и от всего зла этого мира, даже не представляя себе весь масштаб бедствия. Глеб повернулся на бок, прикрывая глаза. Лицо брата появилось из ниоткуда, и младший Самойлов ощутил, как желание вновь стало нарастать. Мечты о том, как он занимается с Вадимом любовью, приносили удовлетворения больше, чем секс с реальной женщиной. Он вспоминал его лицо с мягкими чертами, ласкающий взгляд, жадные страстные поцелуи, прикосновения теплых рук к своему телу, упоительный запах. Всё это казалось невыносимо настоящим. Глеб приподнялся и тронул девушку за плечо. - У тебя есть пять минут, чтобы уйти. - Но, Глеб… - нерешительно начала она. - Пять минут, - резко повторил Самойлов, отворачиваясь, и облегченно выдохнул, услышав, что незнакомка стала собираться. *** Вадим отдавал свои чувства на бумаге, вплетая их в ноты, затем делился ими с гитарой. После тура с братом, он как будто переродился, дописались песни, которые до этого не один год ждали своего часа. У него открылось второе дыхание. Рвались наружу эмоции, пережитое счастье, гнетущая грусть, нетленная любовь к младшему прочной нитью тянулась через музыку. Вадим полностью ушел в работу, запись альбома отвлекала от череды навязчивых мыслей о Глебе. Дни напролет он был занят в студии, часами подбирал идеальное звучание для каждой песни. Альбом получался целостным, сбалансированным, интересным. Но по ночам Глеб демоном из снов прокрадывался в постель Вадима. Поцелуи и ласки Юли не могли стереть из его памяти прикосновения брата. Сердце разрывалось от переживаний за младшего. Самойлов старший сделал глубокий вдох, почувствовав, как руки супруги обнимают его… Вадиму никак не удавалось уснуть. Беспощадная жгучая тоска мучала его сердце. Он тихонько прикрыл дверь в спальню, и направился в другую комнату. Его душу и тело терзало возбуждение. Несмотря на секс с женой, всеми мыслями и чувствами он был с братом, представляя младшего выгибающегося в его руках, открывающегося ему до конца. Приглушенно шептались беспокойные тени за окном, бесстыдно наблюдая за музыкантом. Он плеснул себе на дно бокала немного виски, и включил компьютер. Открыв папку с фотографиями, Вадик любящим взглядом водил по изображению младшего, по видневшимся завиткам волос на груди брата в расстегнутой сверху рубашке. Это было его последней защитой от пустоты. Он откинул голову на спинку кресла, его глаза заволокло дымкой. Душа отправилась к младшему, ладонь – в воспоминания. Жаркое, пульсирующее желание охватило Вадима. И через миг он уже видел себя рядом с Глебом. Невыносимо близко. Ощущал его запах и вкус. В пронзительном взгляде Вадика голубым огнем отражались глаза младшего, пропитанные печалью. Он не спеша погружался в его кровь, сливаясь с братом в одно целое, растворяясь в нем внутривенно. Глаза младшего закрылись, пряча от брата боль, отчаяние, усталость. Вздохи, из едва слышимых перешли в надрывные, прерывистые, а затем протяжный стон вырвался из горла младшего, и горячей волной наслаждения прокатился по телу Вадима. *** Глеб прикусил губу и через пару секунд открыл глаза. Сознание вернулось из астрального путешествия. Учащенное дыхание выровнялось. Тьма рассеялась, образ брата стал меркнуть, пока не исчез вовсе в дымке сонного тумана. Рассеянная улыбка погасла. И лишь вязкая жидкость на пальцах еще напоминала о «встрече» с Вадиком. Рука Глеба нащупала на тумбочке салфетку, на которой незнакомка оставила свой номер телефона. Он криво усмехнулся, и вытер о нее ладони. *** Запись нового альбома «Матрицы» была в самом разгаре. Но Глеб приходил на студию скорее по привычке, механически. Для себя он все уже решил, осталось только сказать об этом остальным. Насиловать самого себя приходами в ненавистную студию с каждым днем становилось все тяжелее. Взаимопонимания между музыкантами не было. Глеб не понимал, как он мог раньше не замечать этого. Ему не нравилось, как звучал его голос в переплете музыки. Он не чувствовал гармонии между своим вокалом и звучанием музыкальных инструментов. Глеб не замечал, чтобы хоть кого-то его песни задевали в эмоциональном плане. Каждый думал о чем-то своем. С Вадиком всегда все было иначе. Он совершенствовал их песни до тех пор пока они оба не были довольны результатом. Полировал, добиваясь абсолютного звука, добавлял аранжировки, пробовал новые элементы. Для каждой песни Вадим предлагал несколько разных вариантов звучания. Они засиживались в студии допоздна, забыв о времени, растворяясь в процессе, который приносил им обоим огромное удовольствие. Иной раз и засыпали там же, так как сил на то, чтобы доехать до дома не оставалось. В этот день Глеб чувствовал себя хуже, чем обычно. Мысли о том, что пора что-то менять, все чаще и чаще появлялись в его голове. Он кружил вокруг студии целый час, прежде чем решился войти внутрь. - Ну, наконец-то, Самойлов пожаловал, - иронично заметил Дима. – Хоть бы раз пришел вовремя. Глеб, вздохнув, прошел вглубь помещения и присел на диван, не обращая внимания на реплику Хакимова. - Я ухожу из группы, - он взглянул на своих музыкантов ледяным взглядом, глазами, которые могли затопить теплом только одного единственного человека. - Альбома не будет. - Что ты сказал? – на всякий случай переспросил Дима. - Ты что, совсем спятил? – он ударил кулаком по столу, чувствуя, как раздражение на Самойлова начало набирать обороты с бешеным темпом. - Ты под кайфом что ли? – Хакимов решительно подошел к дивану, на котором сидел Глеб, и схватил его за запястье. Глеб резко вырвал руку и поднялся. - Отыграем запланированные концерты, а после нового года объявим о распаде, - взгляд прохладно-голубых глаз говорил о решимости и уверенности, голос Самойлова был твердым и спокойным. - Но почему, Глеб? – спросил Костя, осознав смысл сказанного солистом. - Заебало всё, - почти выкрикнул Глеб. - Отличный аргумент, - директор был зол, как черт. Глаза сверкали холодной яростью. - Мне нужно время, чтобы все обдумать. - Думай, сколько хочешь, но в этом балагане я играть больше не буду. - Вообще-то, этот балаган твой, ты его создал. - Я был идиот. А ты… ты уволен, Снейк. - Глеб, подожди. Ну, чего ты, мы уже пол альбома записали, - Бекрев непонимающе переводил взгляд с Самойлова на Диму. - Давай, вали, - Хакимов жестом остановил Костю. - Прогибайся снова под брата. - Иди на хер, - Глеб выдержал пристальный взгляд Снейка. - Лучше под Вадика, чем с тобой по захолустным клубам ездить и клянчить деньги у фанатов на очередной альбом. Дима медленно набрал воздух в легкие. - Знаешь, что… Но Самойлов уже вышел из студии, прикрыв за собой дверь.