Лунная Соната

***

Она приходила по ночам. Эбигейл была одета во все белое, волосы непременно распущены, так что скрывали уродливый шрам на шее. У нее всегда было умиротворенное выражение лица, губы растянуты в спокойной улыбке. Она приходила и садилась на край кровати. Какое-то время они так и молчали. Потом она встречалась с ним взглядом и как бы извинялась за то, что ей предстояло сделать. Но Уилл все понимал и прощал. Заранее прощал. Эбигейл поднимала руку. Затем ее холодая ладонь осторожно приземлялась на грудь Уилла. Поначалу ласковое прикосновение дарило пару блаженных секунд, и он научился наслаждаться этим. Но затем рука будто прибавляла в весе. Уилл понимал, что на него навалилась каменная глыба, которая вот-вот заставит ребра сломаться с противным треском. Он начинал хватать воздух пересохшими от ужаса губами, но лишь жалкие глотки кислорода доходили до легких. О, эта идеальная грань между мучением и смертью. Эбигейл жалела его. Она гладила его волосы пальцами свободной руки. Она продолжала смотреть извиняющимся взглядом. Иногда даже пела. Тихие детские колыбельные. Но избавить Уилла от мучений она не могла. Такую пытку ему уготовал Морфей вместо спокойного сна. Каждую ночь Уилл боролся с невидимой глыбой. И каждую ночь ему не удавалось ни умереть, ни избавиться от непосильной тяжести.

***

Сегодня ночью что-то пошло не так. Он проснулся слишком рано. За окном еще было темно. Дождь все усиливался. Какое-то странное, новое ощущение выдернуло его из кошмара, заставив на время забыть про каменную глыбу. Легкие спокойно наполнялись кислородом, никого не было у постели. Что не так? Уилл в панике огляделся, ожидая новой пытки. Ничего не происходило. Сон отступил окончательно, но это вряд ли значило, что можно грезить об облегчении. Он поискал глазами часы: 2:54. Уилл никогда раньше не просыпался в такое время. Наконец, его сознание сумело отыскать ответ. В комнате пахло свежестью. Пахло озоном, пахло осенней грязью, пахло мокрым асфальтом. Уилл нервно сглотнул. Знакомые запахи его не пугали, только вот они никак не могли попасть в его комнату. Все окна были плотно закрыты. Он лично проверил их. Кто-то был в доме, и этот кто-то предпочитал свежий воздух запаху пыли и пота. Уилл явственно ощутил, что каменная глыба вернулась на свое законное место. Он знал, куда нужно посмотреть, чтобы найти ответ, но мышцы шеи не слушались. Подсознание отказывалось признавать, что в углу комнаты кто-то есть. Кто-то сидит там в кресле-качалке и терпеливо ждет. Нет-нет-нет. Уилл попробовал пошевелить пальцами рук. К его удивлению, он нащупал металл. На секунду он позволил себе дерзость – резкое движение, которое позволило выяснить, что его руки были закованы в наручники. Уилл стал дышать еще чаще. Вот что его разбудило. Руки затекли, и мышечная боль, объединившись с запахом дождя, потревожила привычный ночной кошмар. Сомнений не оставалось. Уилл зажмурился, чтобы подготовиться к моменту откровения. Он знал, что время у него есть. Знал, что человек в углу отличается удивительным терпением и умением ждать. Две незаменимые черты, характеризующие настоящего охотника. Уилл постарался полностью очистить свой разум, предупредить его о надвигающемся шторме из боли и воспоминаний, но ничего не вышло. Стоило ему взглянуть в угол, как бок прострелило. Да с такой силой, что Уилл застонал на высоких нотах, широко распахнув рот. Его будто заново пырнули ножом, до того ему был знаком этот точеный профиль, вырванный из темноты жидким лунным светом. Ганнибал слегка покачивался в кресле, отталкиваясь носками туфель от пола. По выражению его лица было трудно угадать, о чем он сейчас думает. Губы были плотно сомкнуты, взгляд спокойный и холодный. Уилл снова застонал, обнаружив, что потерял способность нормально дышать. Ледяной пот выступил на лбу профайлера, руки свела непроизвольная судорога, и он выгнул тело под неестественным углом, отчаянно пытаясь высвободиться. Так бьется кролик в силках, отказываясь воспринимать себя в качестве добычи. Наручники, впрочем, не собирались отпускать запястья Уилла. Подергавшись еще немного и окончательно уяснив всю беспомощность своего положения, Уилл смирно лег. Теперь ему оставалось только ждать. Он еще не знал, чего именно, но сердце внутри его груди билось, как огромный маятник, билось так, как ни разу не позволяло себе за все восемь месяцев. С отвращением к самому себе Уилл обнаружил, что это была радостная реакция организма на происходящее, сравнимая даже с эйфорией. Возможно ли, что волк, попав в капкан, предается торжеству и триумфу, прежде чем переводит взгляд на охотника с ружьем? Возможно ли, что рык его не от гнева и злости? Уилл знал, что следует за капканом. То же самое, что следует за вытащенной из воды рыбой. Он хрипло рассмеялся, улавливая в собственном голосе нотки истерики и облегчения. Три дома. Он сменил три дома. Он переиначил всю свою жизнь, сделавшись жалким подобием старого Уилла Грэма. Стал бояться читать новые книги, потому что они могли ненароком задеть незаживающие душевные раны и гнойники, полные сострадания к самому себе. Он пил таблетки – много таблеток. Самых разных, законных и не очень законных. Таких, какие бы посоветовал вам ваш врач, таких, какие бы могли запросто убить вашу печень. Он выдумал для себя полезный принцип, позволяющий дрессировать самого себя. И все это ни на йоту не помогло сдвинуть глыбу. А теперь он, впервые за все это долгое время мучительной терапии и попыток восстановиться, смеялся. Кто бы мог подумать. Попасть в капкан, чтобы почувствовать живительное облегчение. Уилл Грэм жаждал наказания. Поэтому ему был так противен процесс исцеления. Больше всего он хотел реальной физической боли, а не иллюзорных ломающихся ребер. Что знает человек о боли? Удивительно много, если задуматься. Древние египтяне не брезговали отдавать пленников на корм жукам, предпочитавшим начать с внутренностей, а потому активно заползавшим во все отверстия. Древние римляне додумались распять человека. Испанцы обнаружили, что медленное отделение коленного сустава от нижней конечности можно приравнять к пыткам ада. Китайцы полюбили укладывать неугодных на прорастающие семена бамбука, чтобы упругие зеленые стебли прорастали сквозь их корчащиеся от боли тела. Человек на кресле в углу понимал в боли больше всех вышеупомянутых людишек. И это было самой радостной новостью для Уилла Грэма. Пожалуй, все восемь месяцев его наивной самотерапии свелись только к упорному желанию пострадать. Ганнибал сидел тихо. Он даже не шелохнулся с момента пробуждения Уилла, продолжал смотреть в одну точку и слегка покачиваться взад-вперед. Успокаивающее и почти баюкающее движение. Уилл откинул голову на подушку. Он изрядно вспотел, дыхание его сбилось. Ожидание укола в разы болезненнее самого укола – урок, хорошо выученный еще в детстве. Впрочем, он сам просил, чтобы было больнее, а, значит, не стоило жаловаться. Уилл терпеливо ждал. Какое-то время он изучал потолок, на котором грациозно шевелились тени веток, извивающихся в порывах ветра. Когда это наскучило, Уилл перевел взгляд на неподвижного Ганнибала. Было что-то странное в том, что охотник, обнаружив добычу в капкане, ничего не предпринимал. Разве что охотник сам теперь отлично понимал, каково это – быть пойманным. Лицо Ганнибала сильно изменилось. Осунулось. Скулы напоминали два правильных треугольника. Несколько новых морщин расчертили лоб Доктора Лектера, как один из листков в его блокноте. Уилл с трудом сглотнул слюну, чувствуя ее неприятный привкус. Раньше он старался не думать об этом, даже не представлять, через что именно прошел его бывший психоаналитик в неволе. В глубине души Уилл надеялся, что Ганнибал все-таки создал для себя иллюзорный мирок, куда мог бы убегать в своих мыслях во время допросов и одиноких ночей в камере. Но сейчас Грэм с ужасом и содроганием осознал, что в порыве наивности недооценил подход ФБР к серийным убийцам-каннибалам. Лицо Ганнибала оставалось очень спокойным, на нем не отражались гнев или злость, но какая-то поразительная тоска закралась в серые водянистые глаза и была видна даже сейчас, в слабом мерцании лунного света. Сколько раз его избивали на допросе? Сколько раз подвергали публичному унижению? Сколько раз Фредди Лаундс повторяла свои идиотские вопросы, узнавая о подробностях каждого из убийств? Уилл нервно дернулся от новой судороги, зажмурился от боли и снова открыл глаза. Его тело ныло в предвкушении настоящего наказании. Будь то поедающие плоть жуки, ростки бамбука или кипящий котел со смолой. Лишь бы только поскорее. - Я так и не пришел тебя навестить, - рассмеялся Уилл. Это было явно не самым удачным способом волка завязать беседу с охотником, но ничего другого не пришло в голову. Ганнибал прекратил качаться. Он продолжал смотреть в одну точку, но переложил ногу на ногу, приняв позу, в которой обычно сидел во время сеансов с Уиллом. Всепоглощающее теплое чувство комфорта было приглашением к беседе. И Грэму вдруг стало… Не то чтобы легче, нет. Скорее он стал бутылкой, из которой только что одним ловким движением вытащили пробку. Этот жест со стороны доктора Лектера казался каким-то неземным проявлением доброты, а доброта причиняла страшную боль. Это приглашение говорить… Уилл очень давно ни с кем не говорил. И сейчас у него был ком в горле. Прошло несколько минут. Ганнибал терпеливо ждал, когда Грэм, стыдясь показать слезы, сможет наконец сказать хоть что-нибудь. - Мне было восемь лет, когда отец впервые взял меня с собой на рыбалку. Нарушить тишину сложнее всего. После этой первой фразы сдержать слезы оказалось похуже всякой изощренной пытки, однако Уилл мысленно хлопнул рукой по столу. Это немного успокоило его и дало силы. - Мы уехали загород. Впервые так далеко от дома. Было очень холодно, но мы все равно спали в палатках, не стали арендовать домик на берегу озера. Я тогда был уверен, что жутко простыну, но, как ни странно, нет. Уилл сделал паузу. - Мы не только рыбачили. Я думал, все время мы станем посвящать именно ловле рыбы, но отец все чаще увлекал меня на прогулки в лес. Мы шли в самую глушь, обычно в полном молчании. Он редко говорил. Если хотел что-то показать, то всегда показывал пальцем. Пока мы не набрели на ручей. У этого ручья лежала раненая лисица. И она была почти готова испустить дух. Скулила. Уилл снова сглотнул слезы, а потом усмехнулся. От чего-то ему показался забавным тот звук, который он вспомнил. Грэм запрокинул голову и постарался воспроизвести этот жалобный скулеж, в котором было больше мольбы, чем боли. Крайне необходимая часть его повествования. - Я кинулся к лисе. Я гладил ее по голове, между ушей. И у нее была очень приятная шерсть. Отец подошел тоже. Очень медленно. И его лицо так исказилось. Я впервые видел его таким и не мог понять, в чем дело. Он попросил меня закрыть глаза. И поднял булыжник. Уилл затрясся. То ли от судороги. То ли еще от чего. - Он уб-бил ее и… Здесь возникла вынужденная пауза. - Он убил ее, а я услышал только глухой стук камня о ее череп. Он велел не открывать мне глаза. Он сказал мне запрокинуть голову и слушать ручей. Влиться в ручей. Я… Я… Я т-так и делал. Я слушал ручей, к-когда он унес пох-хоронить ее. Я думаю, ей можно было помочь. Но в этом был весь мой отец. Он предпочитал решить все… И Уилл резко хлопнул руками по деревянным бортикам кровати, насколько ему это позволили наручники. - Я думаю, мы д-действительно могли помочь. Но я б-безропотно верил своему отцу и верил, что могу его… могу его…могу… изменить… Уилл старался рыдать беззвучно. Глупая история с лисой пришла в его голову спонтанно; он вовсе не был готов говорить об этом. - Я думал я могу изменить, - Грэм немного не рассчитал. Эта фраза вырвалась из его горла вместе с ужасными всхлипами и жутким затяжным стоном, непозволительным для сильного человека. - Ты изменил, Уилл. Ганнибал сказал это очень тихо. На одном дыхании. Слишком торопливо, будто тоже скрывая что-то. Уилл спешно перевернулся набок – наручники вгрызлись в его запястья. По щеке доктора бежала слеза – он не успел отвернуться. Признав разоблачение, Ганнибал медленно поднялся с кресла, и Уилл понял, что ходьба дается ему с трудом. Как мог настолько израненный и сломленный человек сбежать – это оставалось загадкой. Грэм наблюдал, как доктор Лектер медленно подошел к кровати и встал на колени рядом с Уиллом, упираясь локтями в матрас. Теперь лунный свет полностью освещал это лицо, простое и знакомое. Освещал влажные дорожки от слез и блестящие серые глаза. Губы доктора дрогнули, как будто он хотел сказать что-то еще, но решил повременить. Или не говорить вовсе. Уилл продолжил хватать воздух ртом, давясь в собственных слезах. Сладкая боль была как никогда близко, и он готовился принять ее как великий дар. Как освобождение. Уилл зажмурился. Он гадал, что именно коснется его кожи? Может, скальпель. Может, веревка. Время шло. Уилл, всхлипывая, хмурил брови, но ничего не происходило. Готовый к распятию, он метался в лабиринте собственных мыслей в поисках креста и мучителя. Когда ждать стало невыносимо, Грэм открыл глаза. Ганнибал так и сидел там. - Ты изменил, Уилл. Он повторил это, на этот раз тщательно проговаривая каждое слово, чтобы эта фраза проделала долгий путь сквозь время и достигла Того вечера. Уилл молчал, потому что все еще не мог осознать, что это значило. Пока пальцы доктора не коснулись его влажных от пота и слез и волос. Не провели несколько волнистых линий, доставив несравненное удовольствие рецепторам кожи головы. Уилл что-то нечленораздельно промычал, придвигаясь ближе к краю кровати. Ганнибал провел рукой по его щеке - подушечками пальцев вверх и вниз, осторожно заправил волосы за ухо, погладил по шее. Свободной рукой доктор Лектер нащупал что-то в кармане. Тихий скрежет, замок открылся с щелчком, и Уилл высвободил руки. В голове профайлера с бешеной скоростью заново проносились события Того вечера, как поезда, пролетающие мимо, как… Уилл неловко обхватил Ганнибала руками, как маленький мальчик обнимает плюшевого медведя. Он застыл в такой позе, все еще содрогаясь в конвульсиях слез. В какой-то момент накатили яркие образы: избиение на допросе, одиночная камера, Фредди, статья, вспышки фотоаппаратов, зал суда… Уилл сжал Ганнибала еще сильнее, так что тому стало тяжело дышать, непроизвольно стал гладить его по голове и плечам, как гладил ту лису. Ганнибал шумно выдохнул, отворачиваясь немного в сторону, чтобы Уилл не видел его такого. Сломленного, убитого предательством и одиночеством. Восьмимесячные кошмары отступили. Уилл с остервенением и румяными от стыда и собственной сентиментальности щеками касался губами шеи и уха Ганнибала, как пес касается мокрым носом хозяина. Когда Грэм смог разжать объятия и отпустить психоаналитика, тот уже принял свой обычный вид, нацепив немного самодовольное выражение лица и растянув губы в усталой, но привычной улыбке. И хотя в глазах Лектера все еще светилась непонятная тоска, он словно из одолжения и понимания сказал: - Я прощаю тебя, Уилл. А ты? Ты… Уилл вспомнил кабинет Лектера. Каждый цвет из строгой изысканной палитры. Каждый запах из миллиарда знакомых и успокаивающих. Вместо того, чтобы дать доктору договорить, Уилл наклонился вперед и коснулся его губ своими, неумело, но очень искренне. Дождь шел и шел, не останавливаясь. Природа не знает милости и прощения, но человек волен выстоять ее гнев и в самый страшный шторм, если прощение живет внутри него самого. Ганнибал осторожно, но властно привлек Уилла к себе, держа его за затылок. Очертил языком контур его соленых губ и поцеловал на легком вдохе. Дождь шел и шел, не останавливаясь. Собаки крепко спали, но не потому что не знали, что кто-то вошел в дом. Они знали, что здесь все свои.