Неприкасаемый

Я тихо позвал мальчика и, когда он, заулыбавшись от моего голоса, потянулся спросонья ко мне, откровенно растаял, настолько мне было хорошо с ним. — Жека, я так скучал! — меня обвили тонкие ручонки, а холодный нос потерся о плечо. — Ты чего, глупенький? Опять от мамки и папки сбег? — улыбнулся я, занося в дом свое белобрысое сокровище. — Ну их! Мамка все время на Вальку ругается, а он сбегает от нее на работу. И со мной вообще никто не говорит! — Не Валька, а папа, — поправил я своего мальчика и заметил, как он надул картинно губы, а потом сжал их в тонкую линию. Данилка засопел в мою шею, а затем, потершись как котенок, прошептал: — Он мне не отец вовсе, я слышал… — Что? — я чуть не выронил его на пол от такого поворота событий, а затем, посадив в кресло, подошел к телефону. Автоответчик был забит звонками от Ольги. — Погоди, сейчас я твоей маме отзвонюсь, что ты со мной, и поговорим, а еще тебе ванную нужно горячую принять и поесть. — Значит, я у тебя с ночевкой, да?! — Ну, тебя я точно уже сегодня домой не довезу. У меня еще дел выше крыши по занятиям, — ухмыльнулся я радостной мордашке, которая, как индеец, с улюлюканьем запрыгала по дивану. Пришлось снять трубку с базы и выйти в столовую подальше от чутких ушей Данила, прикрыв за собой плотно дверь. — Оля, это я, — оповестил, как только в трубке послышалось мелодичное Ольгино «Алле». — Почему не отвечал, черт тебя дери?! — раздалось на том конце практически шипение гадюки. — Ну, я тебя тоже люблю, — усмехнулся я. — Вообще-то, я только зашел в дом. — Где ж тебя черти носят так поздно? Данил у тебя? — раздражение чуть улеглось, и шипение сменилось рыком дикой кошки. — Да, моя сладкая. Снова сбежал ко мне. Ты против? — я промурлыкал игриво, с удовольствием дергая кошку за усы. — Нет, я приеду за ним, — нотки властные, не терпящие возражений, столько лет прошло, а голос все тот же. — Угу, уже двенадцатый час, и ты в положении. Может, это сделает Валентин? Хотя Данилка вряд ли вернется с ним домой. Ничего не хочешь мне поведать, любимая невестка? — усмехнулся я, интересно, готова она выйти на разговор о появлении Данилки на Свет Божий или нет? На том конце провода замолчали, а потом выдали растерянно: — Завтра с утра ты сможешь завести его в детский садик? — Смогу, не переживай. Спокойной ночи, Оленька! — и я сам первым положил трубку на столь торжественной ноте. М-да, как все не ново. Снова уходит от разговора и отмалчивается, меняя резко тему. Я устроил море пены для постреленка и, пока он прыгал с восторгом вокруг меня, задумался над его словами «Он мне не отец вовсе, я сам слышал…». Что же ты тогда слышал, малыш? — Раздевайся и ныряй, — я смотрел, как Данилка засовывает в пену кучу резиновых утят, белок и зайцев, благо такого добра осталось в этом доме море именно благодаря ему. — Тебе ведь уже шесть с половиной и на следующий год в школу? А все с резиновыми изделиями играешься. Данил заговорил поздно, сначала вообще думали немой, но потом как прорвало. Я из армии вернулся, ему было уже год с небольшим, то есть год и три месяца. Ольга его часто подбрасывала к нашим родителям. Она решилась взяться за ум и поступила в Сельхозакадемию на финансовый. А я, когда приходил из университета, безвылазно возился с Данилкой, ибо моя мама никогда к детям особой любви не испытывала, так же как и к внуку, а отец тогда пропадал безвылазно на заводе, пытаясь удержать все хозяйство на плаву. Когда Данилке исполнилось четыре с половиной годика, я уехал во Владивосток. Вот тогда мой отец и проговорился по телефону, что мальчик проревел несколько недель подряд, а потом сказал первое слово «Жека». — Жека, я с тобой хочу купаться! — улыбнулись мне игриво. — Ванна большая, давай устроим морской бой между утками и другими зверями? Ванна, действительно, была огромной, угловой — практически бассейн. Я поймал верткого пацана за шкирку и, стащив с него мятую одежку, засунул в облако пены. Под моими руками брыкнулись и, извернувшись угрем, занырнули под воду, сверкнув поалевшими от горячей воды ягодицами. Я же, раздевшись, зашел в душевую кабину, ополоснуться еще на раз, перед тем как лезть к Данилу в мыльную воду. — Вау! Вот это пиписька! А у меня такая же будет, когда я вырасту? — встретил меня Данилка, ошарашено таращась на мои помытые муди. — Ну, более или менее, — подтвердил я, подходя к бассейну, на полу было уже море воды, уходящей гулко в специальный сток, все было сделано так, чтобы пол можно было поливать из душа или окатывать ведрами. — Я такую же хочу! — Данилка потянулся ручонкой, коснулся моего вялого пениса. — Ну, вот подрастешь, и будет. Только правильно называть все-таки не писька или пиписька, а член или пенис, — я перешагнул через бортик и уселся по уши в пену. — А мальчишки по-другому называли, — Данилка переполз ко мне на колени и влажно зашептал на ухо, прижимаясь к груди. — Х…у…й… — а потом, осекшись, оправдался, хихикнув. — Только воспитатель сказала, что это слово плохое и материться нельзя. — Это она правильно говорит, — кивнул я со знанием дела, обнимая пацана и параллельно намыливая ему волосы шампунем, выдавленным из рядом стоящей бутылочки. — Можешь еще его фаллосом назвать. — Класс! Фаллос! Я своим парням расскажу. Не поверят! — пообещали мне со знанием дела, а я мысленно пожалел воспитательницу, весело ей, наверное, живется с такой ватагой юрких пострелят. — Ты так удивлен был моему размеру? Разве ты с папой не купался вместе? — решил я прощупать зыбкое дно интересовавшего меня вопроса. — Я же сказал, он мне не папа! — обиженно надулись на коленях. — Валька ко мне вообще прикасаться не любит, как будто я заразный. — С чего такие мысли? — я дотянулся до ковшика и окатил сверху водой своего малыша. — Я слышал… — Данилка уткнулся носом мне в подмышку. — Они думали, что я сплю, а я хотел пить и пошел на кухню. Мама ругалась там с Валентином. А он сказал, что она сама захотела меня, а он тут совершенно ни при чем. И что был только против. — Но это не значит, что мой младший брат не твой папа, — я чмокнул мальчика в мокрую макушку. — Жека, я не дурак! И я слышал сам. Он сказал четко, что я не его сын. А мама… Мама ничего на это не ответила, даже не возразила. Знаешь, Жека, я так хочу, чтобы моим папой был ты, — огорошили меня окончательно, заставляя сердце биться в районе глотки. — Я ведь и похож на тебя, мне все говорят. — Я тоже этого хочу, Данилка, — прошептал я, взяв себя в руки, и взлохматил помытые, потемневшие волосы мальчика. — Очень хочу. — Только все это розовые мечты. Мама тебя ненавидит, — вздохнули тяжко на моих коленях, заставляя всерьез задуматься о своей жизни. Почему же Ольга вдруг стала меня ненавидеть? Что же я такого сотворил-то? Ну… целовались при луне, ну… обнимались. Я плохо помню, о чем мы тогда говорили, просто мысли рядом с Оленькой у меня путались, превращаясь в огромный сжамканный клубок. А половину ее слов я вообще не понимал и не слышал — так громко в ушах стучало при виде нее мое влюбленное сердце. В школе я на нее и дышать боялся, за ручку держал, сумку носил. Надо мной весь класс ржал, мужики в выпускном классе наперебой рассказывали, как баб ебли во все щели, давали советы, совали мне презервативы. А я не торопил события, и правда, наверное, выглядел наивным как последний придурок. А теперь все думаю, вот если бы я все-таки с Олей переспал до того, как попасть в армию, может, все и сложилось по-другому, и она не ушла бы к моему братишке Валентину. С Валькой у меня всегда были тяжелые отношения. Два года разницы сказались на нем серьезно, он всегда пытался догнать меня и перегнать, показать свое превосходство и забрать себе мои игрушки, вещи, любимую… Даже то, что я походил на своего деда по отцовской линии, а он на маму, било по его самолюбию. Дедушка у нас был военным, танкистом. Прошел Отечественную войну, был награжден, хотя покажите мне в России хоть одну семью, из которой мужчины не ходили на фронт воевать с фашистами? Моя мама, холодная, важная, холеная. С польскими корнями, очень красивая женщина с необычным именем для русского человека — Руслана. Она до сих пор привлекает взоры мужчин, что всегда импонировало отцу и добавляло ему весу и тщеславия. У нее темно-русые волосы и выразительные карие глаза с длинными ресницами. Валя весь в нее, в детстве брата часто за девочку принимали, и это его бесило как никогда. А когда подрос, все девки школы бегали за ним как одержимые, а он решил забрать себе мою Олю. М-да, и забрал. Но что гадать, если бы да кабы. Если Данилка, и правда, правильно понял свою маму, получается — я его отец, ведь больше некому. Так почему Оля до сих пор упирается в штыки с моим отцовством? Я ведь и не претендую больше ни на что, да и особо не лезу. — А знаешь, член может стоять! — поведал вдруг повеселевший Данилка мне, а потом, потянувшись к резиновому зайцу, выдавил с писком из него остатки воды. — Да неужели? — поднял я бровь, удивляясь такой осведомленности ребенка, не... конечно, эрекция у всех нас периодически бывает чуть ли не с рождения, но откуда у него в таком возрасте интерес к этому? — И у тебя тоже? — усмехнулся я Данилу. — Ну-у-у-у… — протянул мальчишка и, густо покраснев, прошептал. — Ты только никому не говори. Это секрет. Я с Веркой в больничку в сирени играл недавно. И она мне в трусы листья совала, лечила меня там, а он был твердый. «Ну, нормально», — подумал я и вспомнил свои детсадовские годы, м-да, мы тоже играли тогда с девчонками «в больничку». Первый, как говорится, сексуальный опыт заглядывания девочкам в трусики. Помню чернявенькую Юльку, она, когда ко мне в труселя заглянула, так потом с круглыми глазами до вечера ходила. — Хм, конечно, раз рядом была красивая девочка, он точно встанет. Это нормально, — сглотнул я слюну, вылавливая утенка правой рукой. — Верка некрасивая, — со знанием дела поведал Данилка, продолжая полыхать мордашкой, — но, когда она меня там касалась, было щекотно и приятно. А вот бы со мной играла Светка или Наташка. Хорошо, если мы в следующем году попадем в один класс, они обе такие красивые. Жека, а у тебя рядом с красивыми девочками тоже встает? — Встает, — покаялся я, смотря, как по-деловому Данилка выстраивает на одном из бортиков выловленных разномастных утят. — Бывает, особенно когда красивые. — Круто! Если у тебя встанет, например, в парке, ты, наверное, всех девок распугаешь? У тебя пи…, ой, то есть член очень большой. Я представил картину: достаю так из широких штанин… Ага, взведенный, в полной боевой готовности и при куче молоденьких девушек. Угу, в парке, «к примеру» от Данила… Разбегутся, точняк, все! Посчитают минимум ненормальным, как пить дать. Еще и санитаров вызовут, чтобы в дурку отправить. — М-да, в парке точно напугаю, — согласился я с этим невозможным пацаном. — Мои утята готовы! А твои кролики? — паренек развернулся ко мне хитрой мордашкой и подмигнул. — Я думал, что все-таки это белки, — буркнул я, разглядывая фиолетовое нечто с вылупленными глазами. Велика наша отечественная промышленность резиновых изделий, иногда вообще тонешь в догадках, что за животину покупаешь. Словом, очередную Чебурашку — неизведанного науке зверя. За полчаса мы всю ванную выплескали на пол, а потом счастливые перекусывали в столовой чем Бог послал. Господь этой ночью был щедр на сосиски и макароны с томатной подливкой, Данилка от всех поигрушек и потрясений вырубился у меня прямо на столе в обнимку с тарелкой. Так что до постели я его донес на руках, глубоко спящего и теплого, как домашнего сопящего котенка. *** — Ой, какой все-таки у Данилки папа хорошенький! — взвизгнула медсестричка детсада «Дубок». — О, да! А ты мамашу видела? У нее такой живот, наверное, рожать уже скоро, — хихикнула молоденькая санитарочка. — Плодовитый папаша — старается, видно, в постели нехило. — Вообще-то, это дядя Данила, — над шушукающимися девушками нависла воспитатель группы моего племянника. — Хотя внешне, действительно, отец, да и только. И он не женат. — ВАУ! — вслед мне прошептали в голос медсестра и санитарка, сладострастно пуская обильные слюни. Только мне этих дурынд и не хватало. Хотя сегодня у меня не было пар с утра, но в школе дел всегда море, проверка контрольных и домашнего задания только чего стоит. А если у тебя целый поток, а десятых классов было четыре, то это сущая каторга. И как только другие учителя все успевают? Вот ведь в чем вопрос. — Вот паршивец! — в учительскую с шипом вошел молодой физрук Федор Олегович и шибанул кулаком об косяк. — Я убью этого Канарейкина! Галина Петровна здесь? — Не-а, привет, Федя, — с Федей мы давно знаем друг друга, уж так получилось, что учились в одной школе, правда в параллельных классах, и он в курсе, что было у нас тогда с Олей. — Она снова на больничном. Я даже теряюсь в догадках, чем она больна, хотя внешне и не скажешь. — Хм, у нее диабет… — Федя упал напротив меня, оседлав стул задом наперед, и, положив подбородок на свои локти, смерил хитрыми глазами. — Но ты ведь за нее, когда Галина болеет? — Ага, и что у нас нового Павел Леонидович отчебучил? — Павел Леонидович? Вау! — усмехнулись горько мне. — Вау? Слушай, везде слышу это слово, это что, такая мода, что ли? — смерил я верткого физрука своим фисташковым взглядом. — А то! У нас в городе это как зараза, то все говорили «Блин», то «Сто пудово», то «Круто», то «Отстой». А когда все твои ученики «Ваукают», то и сам начинаешь, как попугай, повторять. А твой Павел Леонидович очередную девку трахнул из одиннадцатого. И ладно бы где-нибудь в укромном уголке, нет, на матах посередь зала. А в самый кульминационный их момент я туда зашел с девятым классом «В», ты хоть представляешь, какие у детей глазки были? — М-м-м, представляю! И что Канарейкин? — я скрестил пальцы рук перед собой, предвкушая практически сенсацию. — Что-что? Девка в чем мать родила закрыла лицо и умчалась с визгом в раздевалку! А этот пиздюк, раскачивая перед всеми своим стояком, еще мне и лекцию прочитал перед девятиклассниками о том, что не стоит прекращать половой акт, так как это плохо сказывается на мужском здоровье, то бишь потенции. И на тебя зараза сослался! — мне сделали круглые глазки, добив. Я выпучил в ответ свои: — А я тут причем? — А ты, мой друг, учитель биологии! И со слов Канарейкина, мол, анатомию знать обязан, — гадливо хихикнул Федька. — Пиздюк, не то слово. Придется разговаривать по-мужски, — я глянул на свои армейские часы и усмехнулся, вставая. — У них сейчас география. Думаю, Григорий Евстахиевич будет не против моего сольного выступления. — Ну-ну, удачи! А можно, так сказать, за кулисами послушать и впечатлиться? — сорвались следом за мной, пружиня в кроссовках. — Да, пожалуйста. Не вопрос, — я взял на плечо пиджак и заскользил на первый этаж. Десятый «А» писал контрольную работу, и в классной комнате стояла гробовая тишина. Я заглянул в аудиторию и поздоровался с Григорием Евстахиевичем, старожилом этой школы. — Извините, Григорий Евстахиевич, я только на пять минут в связи с выполнением обязанностей по классному руководству. — О! Конечно-конечно! Вы, Евгений Васильевич, желаете сделать объявление? — Да, что-то вроде этого, — я прошел в аудиторию и, осмотрев притихший класс, зацепил глазами удивленного Александра, он даже от окна оторвался в коем-то разе. И хотя это было довольно приятно, но, наверное, не в этом случае. Я отчеканил шагами до парты Канарейкина и навис над ним. — Павел Леонидович, потрудитесь встать из-за парты! — начал я командным тоном. — А если мне влом? — усмехнулись, скалясь мне в наглую. — Тогда я за шкирку, как нагадившего кутенка, подниму вас сам, — и я влегкую поднял его одной правой за грудки в воздух. — Что вы делаете, Евгений Васильевич?! — у старичка-педагога от такого зрелища поехали глаза на лоб из-под толстых очков, собирая лысину в замысловатую гармошку. — Воспитываю! — я оторвал свой взгляд от задыхающегося парня у меня в железной руке и перевел глаза на выглядывающего из коридора физрука. — Федор Олегович, так что он там насчет анатомии говорил, когда совокуплялся со старшеклассницей перед девятым классом?! — Кажется, что-то… насчет мужской потенции, если прервать сам процесс… — путано объяснил выехавший от представления этого сраного ералаша молодой физрук, отчаянно краснея под удивленными взглядами учителя географии и зашумевшего класса. — Так вот, Павел Леонидович! Если еще раз вы устроите общественные потрахушки перед младшими классами, я вам самолично чего-нибудь откручу ниже пояса. И более проблем с мужской потенцией вам уже до конца жизни испытывать не придется. Ручаюсь! Вы меня поняли, Павел Леонидович? Если да, промычите два раза! — Мы… мы… — Громче! Я вас не слышу! Как быки-осеменители кричат во время гона, который, как я понял, у вас постоянно. — МУ… МУ… — О, уже прогресс! — я разжал руку и позволил школьнику свалиться назад — под парту. — Простите, Григорий Евстахиевич, педагогический процесс завершен, можете дальше продолжать урок. — Я… я… Вам отомщу! Кхе… кхе… папе расскажу, кха-кха… — пытался выбраться из-под парты полудохлый Канарейкин. — Да кому угодно, — пожал я ровно плечами. — Хоть папе с мамой, хоть директору школы, хоть — Господу Богу! Я предупредил. Знаток анатомии, тебя за ногу! Идемте, Федор Олегович, — и я, выходя из замершего класса, утащил за плечо до сих пор невменяемого физрука. На пороге почему-то захотелось обернуться, и я невольно снова скрестился со взглядом темно-болотных очей, Сашка улыбался глазами и немного уголками губ. И отчего-то этого было достаточно, чтобы сегодня сделать меня счастливым. Вот так вот, как белка в колесе, я прокрутился весь день в школе и даже не заметил, что рабочий день подходит к концу. Павел Канарейкин сдержал свое слово и тут же по сотовому телефону набрал отца. Так что через два урока я вместе с физруком стоял по стойке смирно напротив директора завода. Ну, по стойке смирно стоял директор школы, учитель географии и физрук. Я же, пройдя в директорскую, внаглую оперся бедром об подоконник, смотря на идиллию между папа́ — развалившимся сытым котом в чужом школьном директорском кресле, и его сыном — восседающим на подлокотнике того же предмета мебели рядом с властным отцом. — До меня дошли слухи, что у вас сейчас работает старший сын моего предшественника? — начал мурлыкающим голосом Леонид Витальевич, он осмотрел нас всех и зацепился своими заплывшими голубыми глазками за меня. — И он напал на моего сына во время урока? Как это понимать?! Может быть, сам Евгений Васильевич прояснит всю ситуацию?! — О, конечно же, дорогой Леонид Витальевич, — начал Анатолий Филиппович подобострастно и повышая тон в мою сторону. — Евгений Васильевич, соизвольте ответить! — Всенепременно. Видите ли, уважаемый Леонид Витальевич, — начал я поставленным лекторским голосом, разводя руками, и, оторвавшись от подоконника, сделал несколько театральных движений в сторону отца и сына. Уж чего-чего, а говорить с такими людьми я знал как: — Федор Олегович не очень точно понял слова вашего сына, Павла Леонидовича насчет его мужской потенции. И Федор Олегович обратился ко мне, так как я учитель биологии и просто обязан знать анатомию, и, кроме того, Павел Леонидович как раз послал своего учителя ко мне за углубленной консультацией. Я скрупулезно изучил сей вопрос со знанием дела и со всей своей ответственностью. И решил принять надлежащие меры в скором порядке, дабы ваш сын не лишился окончательно мужской потенции раз и навсегда. Вот, в принципе, и все, — улыбнулся я хищно этому оплывшему жиром сытому коту, так похожему чертами лица на своего зарвавшегося сынишку. — И посему вы решили придушить моего сына? — Леонид Витальевич не был дураком и понял, что я решил откровенно поиграть на его нервах. — Чтобы ни сделал мой сын, но вам не кажется, что хватать его за горло и душить перед всеми в классе — это уже чересчур! — А его никто и не душил, — я праведно посмотрел на физрука и учителя географии. Они рвано покивали, соглашаясь со мной, так как Канарейкин давно достал уже всех педагогов. — Просто ваш сын недорассказал всю картину в целом, упустив некоторые пикантные детали, но мы можем вам их поведать, если вы пожелаете! — И что же недосказал мой любимый Павлик? — директор завода скосил взор на резко побледневшего сына, который пытался отрицательно мотать головой. — Па! Он меня чуть не убил, какие же тебе еще нужны факты? — Ну почему же, я их всех выслушаю, до того как позвать милицию и сдать твоего учителя под арест! — отец погладил любимого сынулика по топорщащимся волосам и повернулся выжидательно ко мне. — Зачем же ждать, можно и сейчас позвать, а также весь девятый класс «В» и девицу из одиннадцатого класса. Как ее там, а, Федор Олегович? Я одиннадцатые практически не знаю. — Софья Терешкина, — усмехнулся вдруг резко успокоившийся физрук и, повторив мой жест рукой, взлохматил затылок, видно кроме «Вау» он и у меня подцепил очередную заразу. — А их зачем? — не понял папа Павлика. — Ну как же, чтобы все действующие лица были в сборе, — развел я театрально руками. — Девица — так как ваш сын с нею как раз сношался посреди спортзала, когда девятый «В» во главе с тренером Федором Олеговичем вернулись со спортплощадки в конце урока. И на все его требования покинуть зал его ученик в лице вашего сына послал ко мне, поливая учителя данной гимназии матом. И, размахивая своим стоящим фаллосом перед учениками младших классов, прочитал целую лекцию о потере потенции из-за вероломно прерванного полового акта. — ЧТО?! — вскричали оба директора в голос и уставились круглыми глазками на резко побледневшего Павла. — Сношался, производил соитие в простонародье, пардон — трахался, — сыграл я на дурачка. — Чего тут непонятного? — Это я понял! — Леонид Витальевич оторвал взор, который ничего хорошего отпрыску не сулил, от своего притихшего сына и перевел на меня. — Но почему вы его душили? — Не, я его не душил. Я попросил встать Павла Леонидовича из-за парты, но так как он не соизволил выполнить мою просьбу, то просто, как нагадившего кутенка, поднял его за шкирдяк в воздух, вот и все, а еще пообещал, что если еще раз такое случится, то больше о мужской потенции ему беспокоится не придется. Может, еще чего-нибудь непонятно, я могу более доступно объяснить, эпитеты там подобрать или синонимы. Мне не трудно, хотя я не являюсь учителем русского языка. — Нет... спасибо, дальше я сам. Синонимы подберу дома! — Леонид Витальевич тяжело поднялся из кресла и, схватив своего сынка за ухо, крутанул от всей души. — Ну что, похотливый кобель?! Довыебывался? Ах ты, сука текущая, да я так тебе сегодня жопу отделаю ремнем дома, ты у меня месяц сидеть не сможешь. Девку прилюдно трахнуть решил? Учителя по матери послал? Ну все! Держись! Уж я тебе выпишу пиздюлей — ввек не забудешь! Думал, если мой сын, на тебя управы не найдется? Папкой решил прикрыться, ах ты, мразь поганая! И орущего пай-мальчика потащили из кабинета директора вон. — Боже, наверно я сплю и вижу прекрасный сон, — прошептал счастливо Федя и украдкой подмигнул мне. — Ну ты, моряк, даешь! И где ты так навострякался вести переговоры? — Да каких только ублюдков за свою жизнь не встречал, — пожал я плечами и повернулся к замершим в ауте до сих пор директору и старичку-географу. — Господи! — покачал потрясенный до глубины души Григорий Евстахиевич. — И что за молодежь пошла? Правда, я и с вами не согласен, Евгений Васильевич, применение силы над учеником — это не метод. — А что прикажете делать? Вы, как педагог со стажем, может, мне подскажите? — взмолился Федор Олегович. — Да я на этого Канарейкина до сих пор никакой управы найти не мог, может, хоть после этого свой хвост подожмет и девок портить прекратит. Он у меня весь спортивный инвентарь, все подсобки с девками обкатал, мне надоело все время натыкаться на стонущих голых учениц. Анатолий Филиппович посмотрел на перевозбужденного физрука и вышел из транса: — А ведь он неплохой мальчик. И если бы не девицы — просто образцовый ученик! — Этот не прекратит. Вы, Анатолий Филиппович, еще скажите, что в его поведении девки виноваты, а он невинная овечка, — отмахнулся я и добил замерших мужиков. — Раны залижет после порки отцом, отлежится и снова начнет, может, только хоть перед малолетками весь этот разврат устраивать не будет. — Конечно, девочки виноваты! И Григорий Евстахиевич прав, уж больно вы за мальчика круто взялись, — покачал головой удрученно директор гимназии. — Надо срочно заказывать школьную форму, а то все эти мини-юбки, разрезы, вот парни на них и кидаются голодными волками. Я удивлен, как мои учителя еще пока держат себя в руках при этих расфуфыренных малолетних дьяволицах. А теперь есть хороший повод, думаю, Леонид Витальевич мне после сегодняшнего не откажет. А я посмотрел на хитрого директора и подумал, что этот выплывет и вывернется из любой ситуации, вот ведь жук. И, главное, обернет ее в свою пользу. Таким образом, закончил я проверять тетради моих учеников в десятом часу, и когда упал умученный в свою машину, темнота уже залила все улицы. Вечером стало резко холодать. Я завел мотор и подумал, что хорошо с утра сегодня всучил Данилке дубликат ключей от дома. Еще раз подвергать своего мальчика переохлаждению я не хотел. Чувствовал нутром, что этот пострел не прекратит ко мне мотаться домой только из-за того, что придет скоро зима с холодами. К ключам Данька отнесся как самому дорогому подарку на Новый год. И потом, выслушивать еще и претензии беременной Оленьки по поводу своего заболевшего сыночка, нет уж — увольте. Ну что ж, поехали. Улыбнулся я светлому образу мальчика в своих мыслях и крутанул баранку до отказа, выворачивая виртуозно с парковки. И все было уже по накатанной и обыденно, пока, проезжая мимо лесопарка, я не заметил, как под фонарем развернулась целая драка. Это как бы не новость и не впервой, но в куче мале я заметил один греческий профиль и упрямую кудрявую голову. — Черт! Я ведь предупреждал! — надавил я на визжащие тормоза, машина вздрогнула от такого непрофессионального моего поведения, ее занесло на обочину, и она своими фарами осветила, как в пьесе, тела дерущихся. Я не помню, что заорал, но подонки, ослепленные светом фар, кинулись врассыпную, оставляя Сашку валяться на земле. — Суворов! — я хлопнул влегкую его по щекам, приведя в сознание. — Ты жив? — Го-ло-ва… — прошептал Сашка в бреду, оседая сломанной тряпичной куклой на моих руках. До травмы я гнал как одержимый, украдкой посматривая на кудлатые вихры парня, которого устроил на откинутое до упора переднее сиденье пассажира. И теперь стоял рядом со смотровой и как молитву повторял слова одни и те же по кругу: «Лишь бы выжил. Лишь бы выжил. Лишь бы…» — Вы его учитель? — из смотровой вышел веселый медвежеподобный хирург и пожал мне руку. — Да… — я оторопело смотрел на такое неуместное в данной ситуации цветущее лицо. — Саша?.. — О, все в порядке, череп выдержал, есть небольшое сотрясение, но он в сознании и никак не хочет оставаться в больнице. Сказал, что его заберет его учитель биологии. — То есть я его могу забрать? — уточнил я у доктора. — Ну да. Только бумаги надо кое-какие заполнить. И мальчик должен поговорить с участковым. Вы не переживайте, милиционер его надолго не займет, максимум на десять минут. Александр, к сожалению, ни одного нападавшего в лицо не рассмотрел. А вы кого-нибудь запомнили, когда обрушились на них? Сюда прошу! — мне открыли дверь в соседний закуток и с грацией слона опустились за письменный, заваленный до упора бумагами, стол. — Извините, текучка. — Может, ему все-таки лучше переночевать в больнице под присмотром врачей? — Что вы, только не сегодня, у нас все битком, за последнюю неделю город как взбесился, сплошная поножовщина и драки. А что будет, когда выпадет первый снег и начнется гололед, страшно подумать. Я его даже положить в палату не могу. Да он и не рвется. Хотя возможны еще рвота, слабость, головокружение тоже не исключаю. Все-таки по затылку его здорово приложили, пришлось пару швов наложить, так что теперь в его шикарной шевелюре есть проплешины, пришлось участок выбрить. Но на все остальное богатство у медсестры Зиночки просто рука не поднялась. А ваш мальчик хорошо тренирован, несмотря на то, что внешне и не скажешь. У него железные мышцы, между прочим, и тонкий ум, — хирург открыл журнал и стал заполнять данные на Суворова, выспрашивая у меня его домашний адрес и другую информацию по ходу дела. М-да, самое смешное, что только сегодня я заглядывал в личное дело Сашки Суворова, уточняя его адрес, хотя и представлял, где находятся в поселке старые усадьбы, в которых жили старожилы военного завода. Оказывается, его дед, Владислав Егорович, тоже был конструктором. Главным конструктором завода в Великую Отечественную войну. Под конец нашей беседы к нам заглянул молодой человек в милицейской форме. — Вы классный руководитель Суворова, Евгений Васильевич? — прочитали с листа бумаги, судя по виду, той медицинской формы, что я заполнял, когда сдавал на руки хирургов вырубившегося Сашку. — Да, — я пожал руку молодому милиционеру и уселся обратно. — Я думал, вы старше, — брякнул этот салага в погонах и уселся на застеленную белой простыней кушетку своим задом. Хирург поморщился, видно, ему не понравилось поведение этой малолетки, оделенного определенным уровнем власти. Впрочем, мне тоже. — Я заменяю классного руководителя Александра ввиду серьезной болезни Галины Петровны, а что такого? — я сложил руки на груди и впился глазами в этого остроносого с громадными ушами юношу, было такое ощущение, что его фуражка сидит именно на этих оттопыренных слуховых органах. Участковый передернул плечами, но свой головной убор снял, видать, почувствовал неладное, вот только с белой простыни жопой не слез, а, поелозив, еще более основательно уселся. — Да нет, ничего такого. Просто молодо выглядите. Ну надо же, кто бы говорил. — Простите, но кажется вы пришли сюда не обсуждать мой возраст? — поставил я на место зарвавшегося молодого человека. — Ах, да! У меня ряд вопросов к вам. Скажите, пожалуйста, м-м-м-м… — Евгений Васильевич, — напомнил я. — Евгений Васильевич, как вы оказались на этой окружной дороге, пересекающей лесопарковую полосу? — Домой ехал из школы, — пояснил я скупо. — В одиннадцатом? — заметили ехидно. — Проверял контрольные до упора, — я решил вести себя сдержанно, не провоцируя этого болвана в погонах, а то так договоримся до того, что я самолично Сашку огрел по затылку, а потом привез в травму с перепугу или обкура какой-нибудь особо специфической травки. — Понятно, и всегда столько много работы в школе? — доставая записную книжку вместе с ручкой и помечая что-то в официальном бланке. — По-разному, но бывают запарки. — Ясненько. А вы кого-нибудь из нападавших запомнили? — хищный нос повел в воздухе, и мне на секунду милиционер напомнил принюхивающегося крысюка. Настолько сильно, что накатило чувство брезгливости. — Нет, они слишком быстро прыснули в кусты, как только я их фарами ослепил, да и мне не до этого было, сами понимаете. — Понимаю. Красивый мальчик… — носик хмыкнул в ежедневник. — Вы это о чем? — приподнял я бровь. — Да так, не берите в голову. А как думаете, почему на него напали? — Понятия не имею, — ответил я честно. — Хм-м-м-м, и еще вопрос, как этот мальчик смог отбиваться от такой толпы нападавших, вы случайно не в курсе? — сузили пытливые глазки. Я смерил этого пройдоху и покачал головой, рассказывать, что Суворов ходит в секцию восточных единоборств, здесь не к месту. Такие секции милиции как бельмо на глазу, и любая заварушка, связанная с ними, пунктик прикрыть подобное заведение. Да только для простых ребятишек, таких как Сашка, это настоящая трагедия и лишение последнего способа научиться давать сдачу хулиганам. — Нет, к сожалению, ничем не могу вам помочь. — Что ж, тогда я больше не буду вас задерживать. — До свидания. Доктор, я могу забрать Суворова? — я поднялся на ноги и мельком глянул на настенные часы, два ночи, хорошо хоть завтра суббота и у меня нет занятий и то хлеб. — О да, конечно. И пусть Александр в понедельник придет снова на прием ко мне, я принимаю в сто пятом кабинете с утра, — помахал мне вслед огромный мужчина в белом халате, а затем повернулся к оставшемуся милиционеру. — Может быть, вы все-таки сядете на стул, вообще-то, кушетки только для пациентов, господин Милиционер! Видно, и у этого добродушного человека безграничное терпение подошло к концу. *** Сашка дремал рядом в машине, периодически отвечая на мои вопросы. — Почему не к деду? — я крутанул руль, выезжая на проселочную дорогу. Ну вот, скоро и мой дом. — Он уже неделю как в санатории. Сердечник, проходит курс ежегодного профилактического лечения, — пояснили, откинувшись на спинку кресла и поморщившись от боли в затылке. — И ты ничего в школе не сказал, что сейчас живешь совершенно один? — Я привык, — пробормотали рядом. — Так, пока твой дед не вернется, поживешь у меня. Я, как заместитель классного руководителя, настаиваю, — я боковым зрением осмотрел Суворова сверху вниз и вернулся к дороге. — Три недели? — удивленно воззрились на меня. — Тем более. — Но… Разве я не буду мешать вашим родным и близким? — Кому? — подкатили к моему забору медленно. Эх, пришлось выйти, дабы открыть эту махину и загнать свой джип вовнутрь. — Кроме Данилки рядом со мной никого нет. Я вернулся обратно за руль, и мы плавно въехали во двор дома. — А Данилка это кто? — Саша уставился на меня требовательно и даже как-то настырно. — Да вот он, — кивнул я на распахнутую дверь своего дома, где в проеме, залитым ярким светом, стоял мой мальчик и щурился сонно в темноту. Сашку, как принцессу, пришлось на руках затащить в дом. Еще и мысль пришла дурная, что вот ведь невесту не переносил так через порог, а какого-то сопливого мальчишку — пожалуйста. — Я сам могу, — покраснел Суворов, вцепившись в мои плечи. — Угу, — ставя на ноги и снова подхватывая на руки, так как Александра тут же повело в сторону. — Сегодня только на моих руках, герой. Знакомьтесь, это Даниил, мой племянник. А это мой подопечный из десятого «А», Александр. Данилка протянул руку и по-деловому пожал ладонь Саше: — Ты чего? Подрался? Вон вся голова в крови! — Есть немного, — кивнул Суворов, восседая на моих руках принцессой. — Третий час ночи. Ты хоть матери звонил? — я пронес Александра внутрь дома и усадил на софу в гостиной. Даже в сидячем состоянии его сильно шатало. — Она звонила… — насупился Данилка. — И что? — я стал стаскивать с себя куртку. — Орала. — Надо думать. А ведь у тебя скоро братишка появится на свет. Ее вообще сейчас нельзя дергать без причины. — Не будет братишки… — Данилка ответил замогильным голосом и притянул коленки к подбородку. От таких слов у меня все в душе перевернулось, и я шмякнулся в кресло: — Как не будет? — Сестра будет, вернее две. Маме сегодня УЗИ делали. Валентин сильно ругался. — Не Валентин, а папа, — поправил я Данилку, приводя свои мысли и бешеный скач сердца в норму, вот ведь. — И в следующий раз говори яснее, а то ты так меня в могилу раньше времени загонишь. Я уж думал, с Ольгой чего случилось. — Ты мой папа, а не он. Жека, тебе не понять! Мне брата обещали, а получилась сестра, да еще две. Кошмар! — возразили мне капризным голосом. — Слушай, дети тебе не пирожки! Захотел с мясом, захотел с яйцами или капустой на выбор. Уж как получится. И вообще, раз не спишь, готовь ванну, а то грязный как поросенок. Ты у меня тут что, по чердаку ползал? — А как узнал? — обалдел испуганно Данилка. — У тебя на волосах паутина, и сам весь в саже, на дворе сейчас такого не найдешь. Данил тут же оценил предложение и с надеждой посмотрел на Сашу. — Ты со мной поиграешь в морской бой? Суворов, сидящий в сторонке и блаженно улыбающийся на все наши с Данилкой словесные перепихи, только рот открыл. — Да он на ногах не стоит, какие тут водные баталии. Он у тебя как «Титаник» под воду уйдет, ты и не заметишь, — возразил я, залюбовавшись умиротворенной улыбкой на Сашкином лице. — Но вымыть Сашку стоит, правда, думаю, в душе. Где-то тут у меня перекись была и аптечка. Не боись, Суворов! После помывки все твои швы обработаю, — заверил я побледневшего Александра и услышал тихий ответ: — А я и не возражаю… *** — Шампунь не бухай, и так одна пена, воды не видно, — ворчал я, отслеживая краем глаза кувыркания в белом облаке голого Данилки, он и без нас устроил широкомасштабное сражение за обладание пластмассовой мыльницы в синий цветочек. Я снял с себя футболку и стал закатывать джинсы, посматривая на притихшего Суворова, который сидел мышкой на софе, подтянув свои коленки к подбородку. — Вы со мной, что ли, в душ пойдете? — Сашка побледнел окончательно и пошел красными пятнами. — Ну да! Ты же на ногах не держишься, а этот поросенок всю ванную занял, его еще час оттуда не вытащишь точно. Хорошо, завтра суббота, ни у меня нет уроков, ни у Данилки садика. А тебе, Суворов, прописан постельный режим, — пояснил я и серьезно задумался, а может, вообще снять джинсы и остаться в боксерах? Но Сашка не Данилка, вдруг еще не так поймет. Хотя, что тут такого-то, один мужик плюс второй — и никаких революций. — Может, я попробую самостоятельно… — прошептал Саша, пряча свои зеленые глаза за кудрями темных волос. — Угу, я в холле видел, как ты держишься на ногах, а тут кафель и скользко. Не хватало, чтобы еще дополнительно чего-нибудь себе сломал или подвернул. Твой хирург в травме будет в понедельник от такого просто в диком восторге. Я подошел к зажатому юноше и, присев перед ним на корточки, стал его раздевать. Сашка не сопротивлялся, только то отчаянно краснел, то бледнел, покусывая губы. А когда я коснулся ремня его штанов, вздрогнул. — Ты меня боишься, что ли? — я поднял вопросительно бровь и глянул на дрожащего перед собой Суворова. Снова в голове вплыло «гей», а когда мой взгляд спустился по тонкой дорожке из черных волосков от впалого аккуратного пупка на натянутую ширинку, мне кажется, я покраснел не меньше, чем Александр. У Сашки стоял, и не просто набух, а каменно, так основательно. И он попытался закрыть бугор ладонями, но я, вздохнув, взялся за его ремень. — Тебе стоит все-таки принять душ. Я расстегнул пояс штанов Александра и заставил приподнять задницу от скамейки, дабы стянуть с него все остатки одежды. Член у Сашки был уже приятных размеров, обрамленный темными завитками, он закачался у меня перед носом, а на покрасневшей головке выступила капелька смазки. — Вау! — послышалось со стороны ванны, у Данилки глаза стали по чайнику. — Жека, ты же не девушка? А у Сашки рядом с тобой фаллос стоит! Почему? Александр не знал от стыда куда провалиться, он попытался отпрыгнуть от меня в сторону, но в таком состоянии добился лишь полета. И если бы я снова не подхватил его на руки, все могло бы кончиться весьма плачевно. — Ну, я же красивый, — усмехнулся я Данилке, держа на руках Суворова. И обалдел, услышав, каким набатом бьется его сердце от моей близости. «Значит, все-таки гей», — подумал я про себя, а потом скомандовал Данилке: — А ну, марш в постель и так всю ванную уделал! — А вы любовью будете заниматься? — спросили со знанием дела у нас обоих и по-деловому стали собирать резиновых утят. Я посмотрел на полыхающие уши Александра, дрожащие плечи и выбритую макушку, ибо Суворов уткнулся полыхающим лицом мне в грудь и рвано дышал от переизбытка взбесившихся гормонов. — Иди, балаболка, спать, — вздохнул я тяжко, ну и детки пошли в последнее время, один другого сообразительнее. — Мы скоро! — и зашел в кабинку душа. Джинсы было не жалко, все равно стирать, грязные. Я включил горячую воду и, отрегулировав, поставил Сашку рядом с собой, придерживая осторожно за торс. — Тебе все-таки нравятся мужчины? — спросил я тихо у раскрасневшегося Суворова, теплая вода падала на нас обоих, туманом обволакивая наши фигуры. — Нет… — покачали отрицательно головой, отчаянно вцепляясь в мою руку, вело его еще конкретно. — Девушки? — я потянулся за шампунем и выдавил часть на свою руку, дабы намылить набрякшие от воды кудрявые волосы. С Сашки стали сбегать розовые ручейки, запекшаяся кровь постепенно отставала от кожи и волос. — Нет… — еще тише пробормотали под боком. Я скосил взгляд на до сих пор его стоящий член и аккуратно коснулся покрасневшей головки. — Тогда почему? Саша на прикосновение тихо простонал и вжался в мой торс сильнее, оплетая мою талию руками. — Не знаю… Я вообще считал раньше, что импотент. У меня никогда такого еще не было. А как вас увидел обнаженным и… — об меня потерлись щекой, а потом заглянули преданно в глаза. Прикалывается? Издевается? Да нет, на Суворова это не похоже. Глаза испуганные, такое ощущение, еще чуть-чуть — и расплачется. Он не Канарейкин, а вдруг, и правда, я его возбуждаю? И что мне теперь с ним делать? — Так ты поэтому с девушками не встречался и всем отказывал? — спросил я с пониманием дела. — Да… стыдно было, не представляете как. Она меня обнимает, прижимается, предлагает переспать, а я никак, даже намека на возбуждение. Мерзко, противно… — Значит, у тебя вообще в первый раз? — кивнул я своим мыслям, а потом спросил. — Ты хоть раз онанировал? — Пробовал, безрезультатно. Совсем. — Понятно, — вздохнул я под боком, а затем, коснувшись его налившегося члена, прошелся по всему изящному стволу, намыливая шампунем. В армии было по-всякому, я заставал пару раз матросов за этим делом друг с другом, но сам с парнем не пробовал. Незачем тогда было, да и голова была забита только Ольгой. Правда, когда отпускали на берег, с девками трахался напропалую, только вот серьезно ни с одной не сошелся. Позже университет, там баб вообще было море, вот где погулял на славу. Со своим университетским дружком Олежкой на пару и одну трахали, и двух, и трех. Но, опять же, друг с другом не пересекались. Даже такой мысли не было ни разу переспать с другим мужчиной. Но это стройное, испуганное чудо, льнущее ко мне под потоками горячей влаги, почему-то возбуждало. К Александру хотелось прикоснуться и не только… Я стал ласкать член дрожащего Суворова, вспоминая свои уроки онанизма. В голове всплывала одна дурная мысль за другой — а сможешь ли, а слабо держать в руках другого парня? Сашка охал, ахал, неосознанно постанывая и тыкаясь мне в ладонь горячей бархатистой головкой. Чувства гадливости я не испытывал, немного было не по себе, необычно и только всего. А после, забив на все свои мысли, я рукой запрокинул голову Александра и поцеловал. Властно, влажно в губы, тем более он сам приоткрыл рот, давая мне полную свободу действий. Сашка был сладким, как девчонка, с металлическим вкусом крови, видно, в драке прикусил губу изнутри, но это меня только сильнее завело. И я к своему удивлению почувствовал разливающуюся в паху волну жара. Доигрались, а у тебя, Евгений Васильевич, встало, причем напомню, гениальный ты наш, на школьника, а ты все еще его школьный учитель. Это отрезвило. Каким бы Шурка ни был и чего бы он не хотел, Суворов всего лишь пацан, подросток, а ты взрослый дядька, у которого, возможно, есть сын. Но оставлять Сашку со стояком не хотелось. Я чувствовал, что он совсем на грани, посему опустился перед ним на колени и взял его член себе в рот. Зачем я это сделал? Ну, вы и спросили, сам, если честно, не знаю. Порыв, желание, захотелось? Бог его знает! А ну его, к черту все мои страхи и разум, да пошло все оно... А может, вдруг осознал, что хочу, чтобы первый раз со мной этот юноша запомнил на всю свою жизнь как нечто самое прекрасное и волшебное. На вкус Сашка был соленый и совсем не противный, пах моим же шампунем и чем-то пряным. Двух сосущих движений хватило, чтобы он, громко застонав, забился у меня в руках, вырываясь. — Ой! Ах! Что-то не так, я сейчас… У меня там… А-а-а-а! Но я не дал, приняв его сперму всю в рот. Я думал, меня вырвет прямо тут — отрезвляя раз и навсегда, попробовал, раз зачесалось, и будет с тебя — большего не проси, но… Семя оказалось чуть солоноватым с каким-то медицинским привкусом, в общем, терпимым на вкус. Я сплюнул на пол, часть автоматом проглотив, а позже, выдавив новую порцию шампуня и держа до сих пор рвано дышащего и ничего не понимающего Сашку в руках, стал домывать ему непослушную шевелюру. Пришел он в себя только в гостиной, где я его усадил в банном огромном халате своего отца и обрабатывал теперь покрасневшие швы перекисью. Жидкость шипела, Александр морщился и упорно молчал. — Ну, теперь ты точно не импотент, — разбил я неловкое молчание. — Можешь и с девушкой попробовать. Я видел, на тебя до сих пор многие поглядывают. — Не хочу… — Тогда с парнем, — усмехнулся я, а потом опешил от взгляда влажных глаз. У Сашки в его прекрасных очах стояли настоящие невыплаканные злые слезы. — Ты чего? Я тебе больно сделал там, в душе? — испугался я за него, все-таки минет я делал впервые, вдруг и укусил или что прищемил ненароком? — Я вам так противен? — прошептал Сашка и вытер рукавом халата глаза. — Нет, но я стар для тебя. И потом — я учитель, а ты — ученик… — попытался я исправить положение, ну да… а когда ему сосал, так забил на эту долбаную аксиому — подсказало мое внутреннее едкое «Я». — Знаешь, если было бы противно, я у тебя в рот не взял бы точно. На последнее замечание Александр покраснел. — Только поэтому вы меня там не взяли по-настоящему? — спросили тихо под боком. — А ты хоть знаешь, как это по-настоящему между двумя мужиками? — усмехнулся я криво, присаживаясь рядом, а потом, взяв дрожащую руку подростка, сжал в своей. — Я с парнями никогда этого не делал, а с тобой захотел, это правда. Но у нас разница огромная, пойми. Может, тебе лучше со сверстниками попробовать стоит, прежде чем кидаться под меня с головой? Сашка помотал головой, а затем поднял мою голову за подбородок и поцеловал сам, взасос, пока неумело, но очень нежно. — Не хочу. У меня на них не стоит вообще-то. — Это раньше не стояло, а вдруг теперь встанет? — отодвинул я его чуть от себя. — И потом, в задницу, поверь, поначалу очень больно. Я туда девок трахал, не каждая давала. — Мне все равно… Если это будете вы, — Сашка прижался снова к моему плечу и зарылся у меня на груди своим упертым носом. — А мне нет. Я за тебя отвечаю как учитель, пойми это, — я обнял его за плечи и, поцеловав в выбритую макушку: «М-да, походу я с этим недоминетом наворотил дров по полной. И вот теперь как быть? Захотелось, бля, дураку экспериментов с другим парнем! Получи и распишись теперь, что мне с ним делать?», мысли путались, но я все же выдавил из себя, шепча: — Александр, а может, это не из-за меня встал? Пойми меня правильно, ты сегодня пережил много событий, да у тебя в крови адреналина до чертиков. — Угу, и меня огрели по башке, — поддакнул Сашка мне в подмышку. — Это тоже факт. Давай не будем гнать лошадей. Дай мне отдышаться, я ведь раньше с парнями не целовался и минет не делал, — вздохнул я тяжело. — И мне, к сожалению, не семнадцать и не восемнадцать лет, я так быстро не могу. «И что я вообще несу? Вот же труханул, мля, здоровый мужик, а когда сосал ему, не боялся ничего. Придурок — кретин — идиот!» — Понимаю… Я подожду… — прошептали под боком и крупно вздрогнули, так как в проеме двери стоял злой Данилка. — Это называется скоро? Я один уснуть не могу. Сашка, айда спать! Жеку слушать не переслушать, у него это в крови. — И что у меня в крови? — я смотрел, как Данилка тянет за руку Суворова, вырывая ревниво гостя у меня из рук. — Пе-да-го-ги-ка! — выговорили четко по слогам. — Я идти не могу… — прошептал Саша, отчаянно краснея. — Ноги до сих пор дрожат. — Значит, все-таки трахнулись? — выдал на бис Данилка. — А я и не знал, что мальчик может с мальчиком. — Данил! Что за слова, где ты их слышал?! — возмутился я, поднимая несопротивляющегося Сашу на руки. — Мальчишки в группе говорили, один подглядел, как папа с мамой трахались, а потом она жаловалась все воскресенье на боль в пояснице и что у нее ноги дрожат, — пояснили нам — недоумкам, суровую правду реальной жизни. — Мы не трахались. Как ты выражаешься! И если уж так тебе надо об этом говорить, то уж будь добр применять другие слова. Соитие, совокупление, половой акт — в конце концов. — Соитие-е-е, — протянул Данилка блаженно и подмигнул выпавшему из реалий Сашке. — Надо запомнить! И затопал вперед перед нами в район моей спальни, видно, решая, что на моем траходроме нас вдвоем с Сашкой лучше не оставлять. На полпути Суворов тихо рассмеялся, чем удивил меня. — Чего смешного? — Да нет, я подумал, наверное, трудно его воспитателю приходится в садике, — пояснили мне на ухо. — М-да уж. Мне мать Данилки уже пару раз обещала уши открутить с яйцами за самодеятельность и за «научный» лексикон, — пояснил я со вздохом. — Совокупление… Мы же не зверушки все-таки, — хмыкнул Суворов, прижимаясь нежно ко мне. — И потом, уши я видел, что на месте. А вот яйца? — Не провоцируй! Рано еще моими причиндалами тебе любоваться. Мал еще. — Угу, — согласились со мной, тихо похохатывая, как будто и не было неловкости между нами и этого скоропалительного минета в душе. И мне подумалось, а может, и правда, так и надо, и все, что между нами происходит — правильно?