Неприкасаемый

Сначала я забросил Даниила в садик, потом свозил Александра в травму, там его проверил наш медвежеподобный хирург, сделав энцефалограмму. Он хитро подмигнул мне и разрешил Сашке идти в школу, правда от физкультуры освободил на три недели, а это однозначно указывало, что никаких тренировок со Славкой и никаких Восточных Единоборств. Александр расстроился и, когда я его подвез к школе, молчал как в воду опущенный. — А ты чего хотел, герой? Будь моя воля, я тебя и в школу не пустил, запер бы дома на неделю, точно. Спасибо скажи, что отделался легким испугом: травма головы — это серьезно, — я закрыл свой джип и столкнулся с ехидным взором Канарейкина. Тот пожирал глазами бледного Суворова и меня вкупе с ним. — И откуда вы это, Евгений Васильевич, возвращаетесь с нашим неприкасаемым мальчиком? — Неприкасаемым? — удивился я, такой клички за Суворовым вроде не водилось. — Конечно, он же педик! А это как проказа — заразно. Отсюда — неприкасаемый. А он вам что, не говорил разве? — А как поживает ваша мадам Сижу? А, Павел Леонидович? Или снова поинтересоваться здоровьем вашего несравненного папа́? И позвонить, к примеру, лично ему на работу? — я тут же одернул зарвавшегося ученика. Канарейкин побледнел резко и молча умотал от нас подальше. — Саша, не бери в голову, — посмотрел я на бледного Суворова и удивился, увидев его нежную улыбку. — Теперь я на него не злюсь за эту кличку. Тем более он прав. Вы мужчина, я вас люблю — значит педик, — заявили мне однозначно. — Сашка, прекрати истерику! — я схватил его за руку и под взорами редких недоуменных школьников дотащил до учительской, а затем толкнул вовнутрь, слава Богу, перемена подошла к концу, и все учителя разбежались на уроки. — Получается, и я тоже педик, и такой же неприкасаемый, — я посадил его на диван и навис сверху. — Евгений Васильевич, вы все не так поняли, — перешел автоматом в стенах школы Сашка на официальный язык. — Просто раньше я не понимал, за что меня зовут геем и неприкасаемым. Ведь я не спал с мужчинами, я вообще ни с кем не спал… А теперь я счастлив, и мне все равно, как меня будут звать: неприкасаемым, геем, педерастом… Я тяжело вздохнул и сел рядом с ним на диван, накрыл его хрупкую ладонь своей: — Поэтому я и хочу, чтобы ты попробовал встречаться с девушкой. Суворов глянул на меня как-то болезненно, мне даже не по себе стало. — Вы боитесь ответственности? — прошептал он своими побледневшими губами. — Нет, — я притянул Сашку к себе и обнял за плечи. — Я боюсь за тебя. И что просто поломаю тебе только начавшуюся жизнь. Ты пойми, на этом свете все зависит от случайностей. Ты встретил человека, он или она тебе понравился — появилась симпатия, и она переросла в любовь или привязанность. — А если наша встреча — не случайность? И все в этом мире предопределено? — возразил Суворов, доверчиво положив мне голову на плечо. — Ну, тогда мы все равно будем вместе, так или иначе. Даже если ты немного пофлиртуешь со своими сверстниками, — улыбнулся я выбритой макушке. — И вы не будете ревновать? — Буду. — Правда? — его глаза загорелись как настоящие изумруды, вспыхнув малахитовыми яркими оттенками, что я даже замер, залюбовавшись их красотой. — Очень, — усмехнулся я, чмокнув бритую макушку Суворова, и еле успел отпрянуть в сторону, так как в учительскую с кипой бумаг протиснулась Галина Петровна. — О, вот вы где?! — учитель математики сгрудила кипу бумаг к себе на стол и, подойдя к оккупированному нами дивану, пожала мне руку. — Мне Владислав Егорович звонил еще в субботу, и я в курсе ваших, Суворов Александр, приключений. Ваш дедушка очень переживал, кто такой Евгений Васильевич и почему он назвался вашим классным руководителем. Так что мне пришлось успокаивать старика по телефону. Ну, и в какую вы на этот раз вляпались историю? Суворов на Галину Петровну даже не взглянул, а отчужденно уставился в окно, где с другой стороны стекла по подоконнику суетливо прыгали воробьи. — Молчишь? Ладно, иди на пары. Мне еще нужно с Евгением Васильевичем поговорить по душам. Саша, молча кивнув, вышел из учительской. — Вот всегда он такой. Ни здрасте, ни до свидания, как будто меня и не существует вовсе, — Галина смерила меня своим пронзительным взглядом из-под стекол очков и предложила: — Покурим? *** На крыше было прохладно, так что я одолжил свой пиджак рослой женщине и помог прикурить ей дамскую сигарету. — У вас диабет, разве можно так смолить? — закурил я свои более крепкие сигариллы. — Курить вообще вредно. С диабетом или нет — разницы не имеет. Я курю очень слабые сигареты, но сам процесс меня успокаивает, как ритуал, и помогает думать, — блеснули стеклами очков в мою сторону. — Значит, Саша три недели будет жить у вас? — Да, пока его дед не вернется домой. Тем более он все-таки здорово пострадал в драке, хотя и обошлось без серьезных последствий. Но уследить за ним Зинаида Петровна не сможет, да и вряд ли кто-либо в силах это сделать. — Кроме вас, — улыбнулась проникновенно мне дама. — По-моему, Саша влюблен в вас по уши и слушается беспрекословно. — Это плохо? — поднял я бровь, затягиваясь. — Если учитывать его вкусы и предпочтения, то нет, совсем наоборот. Вы взрослый, разумный мужчина и не наделаете глупостей. — А если наделаю? — усмехнулся я криво, прощупывая зыбкую почву. — Хм, главное, чтобы глупости были обоюдными и по согласию обеих сторон, а также не выносились на обозрение для других. А вообще, я рада за Суворова, у него, наконец-то, появился настоящий рыцарь-защитник, которому он полностью доверяет. Я посмотрел на эту женщину, кутающуюся в мой пиджак от дуновения холодного осеннего ветра, и восхитился ею. Все-таки какой умный и тонкий во всех отношениях человек, одно слово — учитель с большой буквы. — Как ваше здоровье? — попытался я сменить тему, но куда мне с моими прямолинейными мозгами против ее ухищрений. — Получше, спасибо. Я каждую осень хирею, а потом ничего, втягиваюсь, это не проблема, поверьте, я привыкла жить со своей болезнью. Знаете… — Галина смяла сигарету в руке и посмотрела вдаль. — Я иногда думаю, что нестандартным, гениальным людям, одаренным щедро от природы, всегда очень тяжело жить в обществе окружающей их серой массы. Независимо от пола и вероисповедания, просто тяжело. Евгений, просто помогите Саше, чем сможете, раз он выбрал вас в роли проводника в этом людском мире. Она перевела на меня взгляд и посмотрела с вызовом — а сможешь ли ты? А потом добавила очень тихо: — Просто будьте рядом, вместе с ним. Увы, пора, еще куча работы. Мне протянули обратно пиджак, а после оставили в гордом одиночестве. Я проторчал, наверное, на крыше с час, просто отошел в закуток за дверь выхода пристроя, где на стене торчали полусгнившие скобы, ведущие наверх, дабы не пугать школьников-курильщиков, и тихонько смолил, думая о Суворове. Через два урока, когда послышался звонок на следующий, я замер на месте, услышав знакомый холодный голос Сашки: — Я слушаю. Что ты хотела узнать? Я чуть выглянул из-за угла и чертыхнулся про себя. Александр стоял рядом с рыжеволосой Ириной, нервно теребящей волосы. — Ну, ты же травму получил? Я как узнала, переволновалась. Сегодня девица была одета в костюм-двойку с нормальной длиной юбки ниже колен и воротником-стоечкой. Но даже в этом суровом стальном нечто девушка выглядела весьма сексуально и притягательно. — Незачем волноваться, — отрезал Сашка и облокотился о парапет, отворачиваясь от дамы спиной. — Саша, ты мне так сильно нравишься. Давай встречаться? — выпалила бедная девица на одном дыхании и мило покраснела. «Черт!» — ругнулся я про себя, вспоминая снова рогатого, вот только свидетелем любовной сцены мне и не хватало быть. И кого? Сашки! Человека, к которому стал привязываться, и более того, чего уж там, влюбляться. Но с другой стороны, ведь я ему сам советовал. И если он согласится быть с девушкой, то это будет намного лучше, во всяком случае для Суворова. Александр повернулся к ней лицом и смерил зелеными глазами: — Ира, я тебе уже говорил — нет. — Но?.. Ты даже не пробовал поцеловать меня! — завелась Ирина, видно, она была из упертых девушек, которые часто берут крепости долгой осадой, периодически устраивая боевые вылазки. Я и не заметил, как быстро дева метнулась к Суворову, и, заключив его в жаркие объятья, сама навязчиво поцеловала. Ирина долго мусолила губы Саши, а потом отпустила, отшатнувшись в сторону. — Ты что, импотент? — запыхалась от злобы дева. — У тебя даже в штанах не затвердело! — А что, должно? — усмехнулись с вызовом, оттирая от слюней губы, а затем добили: — Ты у всех парней в штанах щупаешь, когда целуешь? Или только у меня с Канарейкиным?! — Да Канарейкин огонь по сравнению с тобой — мертвой, холодной рыбиной! — рыкнула Ирина, превращаясь в гарпию с быстротой молнии. — Ну и сосись с ним, а меня оставь в покое, — Сашка снова отвернулся от девушки, утыкаясь в голубую даль. — Он ебет все, что движется, а остальное пинает и тоже ебет. — А ты… Ты! Педик! А я, дура, не верила, думала Пашка специально про тебя слухи разводит. Из вредности! — поливая слюной и тряся кулачками. — Думай, что хочешь, — вздохнул тяжело Саша, а позже окончательно отшил Ирину, дабы та его оставила в покое: — А может, ты просто меня не возбуждаешь? Такой вариант ты даже не захотела рассмотреть. Неужели так уверена в своей неотразимости, а? Крышу огласила звонкая пощечина, и Ирина унеслась прочь. — Дура, — беззлобно прокомментировал Суворов и, завернув в мой закуток, столкнулся с моими круглыми глазами. Неловкая тишина длилась несколько минут. — Все слышал? Я попробовал. И как ты понял — провал, — оттаял Сашка, а потом, прижавшись ко мне, взял мою ладонь и провел моей рукой по своей натянутой ширинке. — А на тебя встает, одного взгляда достаточно. Еще нужны доказательства? — Нет… — прошептал я сквозь марево ваты и, прижав его, возбужденного, к себе, нежно поцеловал. — Кхе, — прокашлялся Сашка и, высунув демонстративно язык, добавил: — Бе! Жень, кончай курить, а то у тебя во рту, как кошки насрали все скопом. — Но-но! — возмутился я, видя, как мои сигариллы перекочевали влегкую в его прохладную ладонь, а сам я вздрогнул от слишком сексуального голоса Александра. — Это же лучше? — мою ладонь сжали, а затем сунули за пояс своих штанов, и я кончиками пальцев почувствовал уже влажную головку пениса Сашки. МОЕГО Сашки, и, осознав это до глубины души, рвано сглотнул. — Сюда могут зайти. — Тогда полезли на козырек, туда никто не залазит, кроме меня, — потянули за мою руку по полуистлевшим скобам наверх и, когда я оказался на теплом шифере, прижались трясущимся от возбуждения боком. — Сашка, ты сошел с ума. В школе, с учителем, — пробормотал я, накрывая его полураспахнутые сладкие губы своими. — Не в школе. А на школе, — между моими пьющими поцелуями, по-хозяйски расстегивая свою и мою ширинки и сомкнув наши члены в одну руку, начиная дрочить. — Жаль, ты пока не можешь в меня. Так было бы проще… Ах! — Ох! В чем это? — вздрогнул я на грубую ласку и, накрыв старающиеся руки своими сверху, стал подсказывать, как лучше, нежнее и приятнее, лаская и его, и свою покрасневшие головки, размазывая выступающую смазку на оба наших члена. — Ну… я так просто… подумал… — пробормотали, отводя глаза на полыхающем лице. — Дурачок, тебя так заводит мысль о том, как я тебя трахаю в зад? — понял я сексуальные мысли Суворова и, видя рваные кивки, завладел его алыми искусанными губами. — Обещаю, я исполню все твои желания, но сегодня пока только так. Ладно? — О, да-а-а-а-а, — выплеснулись на мою руку и член, а я последовал за Сашкой через несколько дополнительных движений. Смазанный обильно Суворовской спермой, мой член, усиленно завибрировав, слил, разбавляя новой вязкостью Сашкину. И я, охнув, впился в Сашины губы требовательным поцелуем. — С тобой даже дрочить божественно, Суворов, — отодвинулся я от своего ученика. — Кто бы вас сейчас, товарищ учитель, услышал, — хохотнул тихо Сашка. — Лучше не надо. И давай больше без школьного экстрима. Ладно? — достал я носовой платок и, вытерев с себя семя, протянул уже практически насквозь мокрый Александру. — Я подумаю. Ты такой безумно сексуальный под синим небом, — усмехнулся Суворов, обтирая свои заляпанные муди и складывая все свое опавшее хозяйство обратно в штаны. — Я спускаюсь, у меня через пятнадцать минут урок у вашего, между прочим, класса, да и тебе пора, хватит прогуливать, хотя бы не мои занятия, — оправился я и, схватившись за козырек, переметнулся вниз, как гимнаст. — Здорово! — цокнул языком Саша, свесившись следом. — Давай слазь! — протянул я ему руки, но Саша помотал головой, хотя видно было, как ему хотелось прыгнуть в мои объятья. — Нет, идите первым, вы правы, лучше не выставлять наши отношения напоказ. — Я жду тебя на своем уроке, — махнул я рукой и, послав воздушный поцелуй, скрылся в дверях. *** На мой урок Суворов не пришел и Канарейкин тоже. Поняв, что что-то сотворилось неладное, я заставил класс писать короткую контрольную и помчался на крышу обратно, забив на все злобные ворчания своих нерадивых ученичков. То, что я услышал, добежав до двери наверх, перевернуло мне все внутри. — Если станешь моим любовником, я никому не скажу, что ты трахаешься с учителем, педераст, — шипел Канарейкин, выкручивая руки Суворову. Сашка сопротивлялся умело, но слабость от травмы головы и пережитые недавно со мной сексуальные игры давали о себе знать. — Сам педераст, коль ко мне лезешь. И я не трахался с учителем, у тебя конкретные глюки от наркоты, подонок! — брыкался Сашка. — Костя слышал, как ты на этой крыше был с мужчиной. Девки так не стонут! — задирая рубашку Сашке и подбираясь рукой к сжавшимся горошинами соскам. — Да пошел ты! Вместе с Константином! Тоже нашел себе шестерку. Вот его и трахай, он тебе очко с радостью подставит и сам вазелином себе смажет для удобства, — лягнув умело Пашку и выкрутившись из захвата из последних сил. — Су-ука-а-а-а! — потирает тот ушибленное колено. — Я тоже приемы знаю, на каратэ уже год хожу в «Электрон». Как тебя мои ребятки отметелили, а? Хоть не я один получил в тот вечер от своего идиота-старика. — Так вот кто спланировал нападение на Александра? А вы конкретная гнида, Павел Леонидович. Причем с вонючей гнильцой! — я появился сзади зарвавшегося блондина и, осмотревши бледного, как снег, Сашку, спросил: — Суворов, жив? — Угу, Евгений Васильевич, — цепляясь за парапет рукой. — Я всем расскажу, что вы спите с учеником! — сказал с вызовом Пашка Канарейкин, правда, стреляя своими бегающими от страха глазками по сторонам. — С чего такой вывод, Канарейкин? Но если ты так серьезно уверен, беги, трепли своим поганеньким языком, только в штанишки не надрыстай от страха, — я скрестил руки на груди и сделал решительный мат в этой партии. — А еще на досуге подумай своими куриными, пардон, канареечными мозгами. Суворов давал в милиции показания, когда я привез его в травму после нападения. Так что, наверное, твой влиятельный отец будет вне себя от счастья, если узнает, что его любимый сынулик замешан в избиении своего одноклассника. — Не докажете, — сжал кулаки Павел, — я дома был! — Я только что сам слышал твое признание, пока ты тут в штаны к парню за членом чужим лазил. И могу дать показания, а там посмотрим, кто кому поверит, и потом, думаю, милиции не составит труда связаться с «Электроном» и посетить секцию по каратэ. Ну а там уж решат, что делать со всей вашей шоблой. Игры — играми, но криминал — криминалом. Павел резко побледнел и помчался мимо меня с крыши. Я же подошел к Саше и, подняв на руки, как любимую девушку, понес в медицинский кабинет. — Светлана, — я лучезарно улыбнулся медсестричке блондиночке средних лет и посадил аккуратно Суворова на софу. — Ой! Что с Сашенькой приключилось? — всплеснули руками рядом. — Боже, бедненький, то ночью напали, а теперь в школе! — Канарейкин, — ухнул я, отходя в сторону и собирая стрельбу глазок симпатичного медработника, которой основательно за тридцать. — Этот маленький гаденыш! Никогда его не любила, столько девочек от него пострадало. А парнишек? Вы просто не представляете, какой Павел драчун, забияка и домогатель дам. — Как? И к вам приставал? — всплеснул я наигранно руками, видя, как ревнивый Сашка вдруг в истерике от смеха закатывает глаза к потолку. — Ох! Евгений Васильевич, ну и шутник же вы, — стрельнули в мою сторону контрольным игривым зырканьем, а потом, покраснев, прошептали: — Он себе это просто не позволит, я же все-таки медицинский работник, а не школьница. — Хм, для медицинского работника вы слишком привлекательны. Я оставлю Сашу на вас, Светлана? А то у меня вообще-то урок и контрольная. Суворов, полежи пока в медицинском блоке, после уроков я тебя заберу, — пообещал я своему измученному любимому и совсем не удивился, услышав от Светланы: — Ох, Евгений Васильевич, вы их слишком балуете. Носитесь, ну как с родными. Вот и Суворова взяли под опеку, пока его дедушка в санатории. Неужели не устаете от ребятишек в школе? «Все-таки школа — это маленький мирок, и новости, как и слухи, распространяются молниеносно, со скоростью света», — подтвердил я свои мысли. — Ну что вы, Светлана. Как они мне могут надоесть, они же мои ученики, — покачал я головой и, услышав вслед, покидая медблок: — Какой золотой человек. Интересно, а у него есть женщина? *** Домой вернулись уже по темноте, и встретили нас с распростертыми объятьями аж два крайне заинтересованных человека. Мой друг и по совместительству тренер Сашки — Славка — и мой предполагаемый сын Даниил. — Привет сладкой парочке, — усмехнулся Мирослав из кресла у полыхающего камина. Я его комплимент пропустил мимо ушей, а вот Сашка залился красивым розовым румянцем и застопорился у выхода, пока верткий Данька не утащил его на кухню под предлогом помочь сервировать стол. — А я Суворова потерял, вот не думал, что найду его на твоей холостяцкой территории. Причем в довольно цветущем состоянии, — усмехнулся друг. Я пожал протянутую ладонь и сел в кресло напротив. — Сашу освободили от физкультуры на три недели, и я его опекун, пока дед Суворова отдыхает в санатории, — прояснил ситуацию. — Я уже в курсе, Данька рассказал, — кивнул друг, а потом вытащил бутылку вина, по-заговорщически подмигивая. — Давай, что ли, по бокалу откушаем? — Хм, и что за повод? — я покрутил протянутую бутылку вина и поставил на журнальный столик, надо сползать за штопором. — Да так, мысли одни есть, — улыбнулись неопределенно, глядя в мои глаза с хитринкой. — Тебе там чего Данька наболтал, а? — приподнял я бровь. — Данька? Ха! У тебя парень не дурак. Но по вам с Сашкой сразу видно, что между вами что-то есть. И это что-то не просто отношения учителя и ученика. Уж прости, друг, тебя я знаю с детства, да и Суворова почитай как года два. — И каков твой вердикт? — закрыл я устало глаза. Вот уж точно, чем сильнее прячешь, тем быстрее выплывает на поверхность. — Нальешь, скажу. Сашка! Данил! Тащи штопор и три бокала, — скомандовал во весь свой звонкий голос Мирослав. Услышав орово моего друга, парни прибежали с кухни, удивленно воззрившись на взрослых, но принеся требуемое. Офигели вконец, когда Славка открыл профессионально бутылку и, наполнив бокалы, сунул один мне, а второй Суворову, и выдал на бис, подняв высоко свой: — За молодых! Сашка чуть бокал не уронил от такого тоста, Данька заржал. — Конспираторы из вас никакие, — усмехнулся Славка и шлепнул Данилу по протянутой руке к Сашкиному бокалу. — А тебе еще рано, ты даже в школе еще не учишься. — Сашке вообще-то тоже, — вздохнул я тяжело, а потом притянул замершего Суворова к себе на колени, забирая его полный бокал себе. — Ничего, пригубит. Раз уж вступил благодаря тебе во взрослую жизнь. Что ж, за твою «Татьяну», Онегин, хотя я не думал, что она окажется парнем, — ухмыльнулся Славка, а потом, отпив красненького, сладко потянулся. — Горько! — Да пошел ты, клоун! — подавился я своим вином, но демонстративно чмокнул Сашку в щеку, а потом, переместив его на одну коленку, притянул на вторую крутящегося возбужденно под моим боком Даньку. — Даниил, не дуйся. У нас сок есть! Можешь налить в бокал и чокнуться с нами. — Я не маленький. А чокаются соком и водой только малыши в памперсах. — Ха-ха-ха! — заржал Славка, хватаясь за живот. — Ну у тебя и семейка. Да, кстати, Ольга еще не сдалась? — Кстати нет. И может, не будем на сегодня? — сказал я четко по слогам, закрывая ненужную тему. — Не будем, так не будем. А уже известно, кто напал на Сашку? — тренер поставил недопитый бокал на стол и потянулся к вазе с печеньками. — «Электрон». Науськал Канарейкин младший. Знаешь такого? — А то не знать! Сын нынешнего директора завода. Он всего год в нашем деле, а его уже тренер полгода назад на соревнования выставлял, правда, местного разлива, но все же. Мальчик сильный, хотя техника хромает пока весьма. Но зачем ему Суворов? И, увидев покрасневшее лицо Сашки, усмехнулся, догоняя: — Ого! А ты, оказывается, пользуешься повышенным спросом у мужчин. *** Спать легли поздно, за Данькой мы не уследили, и он все-таки хлебанул втихую вина, от чего стал выдавать на бис песни и детсадовские стихи, а потом, когда его понесло резко в танцы, я понял, что он еле держится на ногах: и при следующем пируэте растянулся на шкуре «медведя» у камина. Шкура была какого-то горного пони, привезенная маман из Польши, но все ее упорно называли медвежьей. — Данька! — подлетел к своему мелкому дружку Сашка, а позже оторопело воззрился на меня. — Спит. — Еще бы, — ухмыльнулся Мирослав. — Он только у меня из бокала ополовинил, да и к вашим присасывался. Я вообще удивлен, что его еще и на концерт сольный хватило. — Ладно, мужики, пора по люлькам, — я поднял Даньку на руки и, кивнув Славке, пошел в спальню. — Мирослав, увидимся. Саша, проводи его. — Ага, бывайте, соседи! — махнул друг на прощание мне рукой. Пока я утрамбовывал мальчишку, пришел задумчивый Суворов, он посмотрел, как я укладываю Даньку в комнате для гостей, и улыбнулся. — Все равно к нам приползет, когда прохмелеет. — А то я не знаю. Специально отопление включать не буду. Малолетний алкоголик. — Да ладно, Женя, не ругайся так. Мне мама рассказывала, сам-то не шибко помню, я на какой-то вечеринке тоже сильно нализался в свои четыре года. Потом наутро так плохо было, что даже врача вызывали. Мама говорила, что доктор ругался на них с отцом матом. Я осмотрел своего любимого и тихо спросил: — Чего такой задумчивый, а? — Мирослав сказал, чтобы я тебя не обижал, — пожал Саша плечами, а потом тяжело вздохнул. — Я думаю все же, что не поэтому? — я укрыл похрюкивающего Даньку по самые уши пуховым одеялом и приоткрыл пошире форточку, а после, подойдя к задумчивому Суворову, заключил в свои объятья. — Пойдем-ка лучше спать. Улеглись и тупо уставились оба в потолок. — Саш, это не мое дело, но ты с отцом-то хоть видишься? Изредка? — Нет… Он на похороны мамы не пришел, дед тогда рассвирепел совсем, — прошептал Сашка, лежа на моей груди. — Но я такой тусклый не из-за этого совсем. Женя, а вдруг я тебе надоем? Слава… то есть Мирослав сказал, что у тебя мальчиков до меня не было. — И чего еще мой друг наговорил, а? Вот ведь, вечно лезет не в свое дело, — покачал я головой, а потом притянул к себе пахнущие вином губы. — Спи и ни о чем не переживай. А в середине ночи нас растолкал ворчащий под нос Данька и, перебравшись к стенке, прижался ко мне с другого бока. *** Я встаю рано, даже если лег перед рассветом, то все равно в шесть уже на ногах, редко в семь. Привычка с армии, помноженная на студенческие годы, когда, поняв, что лучше учить с утра, я чаще всего, пока друзья продрыхивались после очередной попойки, сидел за конспектами. Сегодня у меня было окно в школе, а Сашку, видя какой он еще бледный и слабый, я решил оставить дома на постельном режиме. Даньку же Ольга собиралась забрать сама, они куда-то должны были ехать в гости, посему садик ему сегодня не грозил. Пока готовил и наводил порядок в доме после наших ночных посиделок, подорвавшийся в десять с постели Данька потащил Сашку на чердак, якобы показать что-то очень интересное, а я, накрыв специальной термокрышкой готовый на подносе завтрак, пошел заниматься «любовью» со своим джипом. Машина просила сменить масло перед зимним периодом и залить тосол. Когда я уже залез по пояс в автомобиль, то услышал, как тихо заиграл рояль на чердаке, а я и забыл, как он звучал в моем раннем детстве. На рояле играла моя бабушка, и его из Питера привез для нее мой дед. Цвета слоновой кости, немецкий — трофейный, можно сказать, инструмент. В детстве я часто слушал, как он звучал неповторимым глубоким звуком, но, когда бабушка умерла, дед решил убрать его на чердак. Я даже помню, как для этого сделали специальный блок и разобрали потолок в гостиной. У деда не поднялась рука, дабы продать этот инструмент, который так любила его жена, но и смотреть на него он не мог. И теперь рояль снова играл. Я вытер руки от машинного масла и завороженный пошел за музыкой, как за колдовской флейтой. На чердаке было темно, только из слухового круглого окна падали редкие лучи, освещая мерцающий, как по волшебству, белый рояль и двух мальчишек, припавших к этому потустороннему чуду. Саша перебирал клавиши с закрытыми глазами и походил на настоящего ангела, спустившегося на грешную землю, его волосы светились в потоках вспыхивающих пылинок, создавая настоящий нимб. Второй ангелочек валялся сверху на закрытой крышке инструмента на животе, именно поэтому рояль играл глухо и тихо, и болтал своим голыми пятками в воздухе, тихо вздыхая, когда пианист замирал над клавишами, вспоминая забытую мелодию. Это было настолько волшебно, что я замер истуканом и просто любовался. Если бы я не бросил рисовать, то наверняка воплотил бы такую сказочную картину в жизнь. Но рисовать не хотелось или просто не моглось, я точно не знал. Саша отмер и, почувствовав мой взгляд, повернул голову. — Женя, прости, что я без спроса, — он закрыл крышку, нежно оглаживая ее рукой. — Я и не знал, что ты умеешь играть, — улыбнулся я, подойдя к замершим пацанам, и тыльной стороной ладони хлопнул по макушке Данила. — С инструмента слезь. — Мама играла, часто… и у нас дома есть пианино, но я после ее смерти к нему не прикасался. Как-то не мог, просто мы часто играли в четыре руки. Я вздохнул, а потом сдался: — Ща, руки помою и попробуем! Когда я вернулся, Сашка с Данькой нашли еще один старый стул на чердаке и поставили рядом с искрящимся инструментом. — Только многое не обещаю. Бабушка меня учила кое-чему. Но это было так давно. Я поднял крышку инструмента и сел рядом с Сашей, попросил: — Начинай. Он легко прикоснулся к клавишам, прошелся нежно руками, как будто лаская каждую, и заиграл, а я, послушав ритм, подключился, импровизируя на ходу. Сначала выходило коряво, но под конец даже ничего так, душевно. — Круто! — охнул Данька, когда мы оба замерли, отыграв мелодию. — Хромовато, — покачал сокрушенно головой я. — А мне понравилось, — Саша прижался ко мне и потерся плечом. — Спасибо! Я ведь только благодаря тебе снова смог прикоснуться к клавишам. Тебе и Даньке. — А мелодия? Она? — Я иногда сочинял коротенькие композиции, маме нравилось, очень. У меня даже репетитор был. Я сначала в школу музыкальную ходил, но потом, когда серьезно стал рисовать, времени совсем не стало хватать, да я и ленивый от природы. А мама… Она очень хотела, чтобы я продолжал играть, вот и нашла репетитора, да и сама занималась со мной вечерами, — Саша кончил свою исповедь, и я обомлел, поняв, что это был самый большой монолог, который я когда-то слышал от Суворова. — Ты еще и рисуешь? — я встал из-за рояля и, потянувшись, пошел к выходу. — Рисовал… — пробормотал Сашка, а потом спросил, поднимаясь следом. — Можно я буду иногда играть здесь на чердаке? Я обернулся и посмотрел сначала на серьезного крайне Суворова, а потом на не менее серьезного Даньку. — Я не против, мог бы — перетащил бы его в гостиную для тебя, но разбирать снова потолки? Хотя… — начал я и совсем ошалел, почувствовав, как оба чертенка повисли на моей шее. — Жека, ты просто чудо! — кричал Данька. — Не надо в гостиную. Мне здесь нравится, — радостно шептал Сашка. — Хорошо, только слезьте с меня, — снял я с себя извивающиеся упругие тела и, вздохнув, добил: — Если только приведете чердак в порядок. — Но!.. — начал Данька. — Без «но»! Рояль же вы разгребли из-под завалов. И потом, я же тоже буду с вами разбирать эти горы ненужного — старого мусора. Часть сожжем, другую утрамбуем в уголке, я давно собирался здесь сделать студию, но руки никак не доходили. — Класс! — восторженно прошептал Даня и тут же сник, услышав протяжный гудок автомобиля. — Черт, и чего так рано их принесло? Саша за нами не пошел, только головой отрицательно помотал на мой вопрос «Выйдешь?». — И чего так рано приперлись? Я еще не поел даже, — наехал на маму Данька. — В гостях поешь, — Ольга стояла у моего джипа и попинывала по колесу, напоминая этим мне школьницу, несмотря на ее упругий навыкате живот. — Хорошо выглядишь, Оля, — начал я, но тут же осекся, поняв, что гостья не в настроении, впрочем, как и всегда. — Кто бы говорил! Еще скажи, что любишь бегемотов, — Ольга схватила Даню за руку и потянула к ожидающей их машине. Я, мельком взглянув, даже не удивился, увидев за рулем своего брата. Валентин выходить не стал, как и здороваться со мной. Впрочем, он всегда так себя вел после того, как женился на Ольге, избегая со мной разговоров и встреч. И я, проводив взглядом отбывающего с Данькой на заднем сиденье авто, развернулся к дому. На крыльце стоял бледный Суворов, обняв свои плечи хрупкими ладонями. Я поднялся к нему и, прижав к себе, поцеловал. Сашка обвил мою шею руками и, подпрыгнув, повис, оплетая ногами талию. И мне ничего не оставалось делать, как подхватить его за упругие ягодицы и унести от посторонних взглядов в глубину дома, а там положить рядом с горячим камином на шкуру бедного убиенного животного. — Я тебя хочу, — прошептал Сашка, трясь об меня своим стояком. — Я не против, только за вазелином схожу, — хмыкнул я и, встав, сползал до нужной смазки. Суворов от вида баночки покраснел и стал стягивать с себя одежду, но я перехватил его руки вместе с инициативой и сам стал оголять Сашкино тонкое тело. — Не бойся… Я буду очень осторожен, — улыбнулся я пунцовеющим щекам и завладел его нежными губами. Сашка отдавался полностью, но почему-то упорно пытался прикрыть свой возбужденный член, сначала ладонями, а потом своей майкой, положив ее поверх оголенных бедер. — Ты чего, стесняешься? — изумился я на Суворовское непонятное поведение, вроде член его видел, даже сосал, и вот тебе снова, что за номер? — Нет… Просто я подумал, вдруг тебе неприятно на него смотреть? — выдал Сашка, отчаянно напрягаясь. Я скатился с него и, воззрившись на обнаженного Суворова, старательно прикрывающего свои возбужденные муди от моих глаз, требовательно спросил: — Так, объясни мне — дураку, чего ты опять напридумывал? — Ну… Слава прав, вы же девушек любили. А я… — Господи! — я схватился за голову и, подмяв его под себя опять, отобрал майку силой. — Мне нравится твой член и яички, так же, как и твоя дырочка, по ней я вообще схожу с ума. Так что хватит дурку валять, прикрываться он решился. И прекрати мне выкать в постели. — Просто я подумал, что если был бы девушкой… То… — Я бы на тебя даже внимания не обратил. Сашка, ты мне нравишься таким, какой ты есть, вместе со своими мужскими половыми органами. Только попробуй что со своим пенисом сделать, шею откручу! — Да я и не собирался, — прошептали подо мной, а потом, поцеловав, снова зарделись. — Ты сегодня возьмешь меня? — Ну, попробую, хотя не факт, что влезу даже головкой, ты очень узкий там и тугой. Я развел Сашкины ноги и, склонившись над подрагивающим членом, пососал головку, а потом попросил: — Встань на четвереньки. Суворов, отчаянно краснея, выполнил мою просьбу, сам разведя ноги пошире и прогнувшись, а я от его столь пригласительного вида застонал. Еще бы, молочно-белая кожа, идеальные круглые ягодицы, тонкая талия и сморщенный анус нежно розово-бежевого цвета, виднеющийся в ложбинке. Я ведь тоже не железный. Я подтянул Сашку к себе за задницу и прилип к его подрагивающему отверстию, смачивая его обильно слюной и подтрахивая языком. — Женя-я-я-я-я, я так кончу-у-у-у! — простонал Суворов, отчаянно пытаясь не упасть на живот. — Давай, — усмехнулся я, отлипая, и, оттянув назад между разведенными бедрами член, присосался к пульсирующей головке. Он выплеснулся мне в рот, и я, сглотнув, пододвинул к себе баночку с вазелином. — Обопрись на локти и разведи сильнее бедра, оттопырь задницу. Уже лучше! Я стал растягивать его кишечник, обильно смазывая вазелином, а позже, убрав пальцы, пристроился сзади. — Саш, я вхожу, скажи, если будет больно. И попробовал ввести головку, член протиснулся в тугое отверстие на одну четверть, а затем я услышал тихий всхлип и остановился. Я вышел из Саши и, перевернув его на спину, увидел заплаканное лицо и искусанные в кровь губы. — Ты чего не сказал, что больно, а?! Я же просил. — Я… Подумал, что смогу перетерпеть. — Дурак, когда больно стало? — Только что… — Не ври. — Сразу… — прошептал Саша так, что я еле расслышал. — Господи! Значит, еще рано тебя брать сзади, вот и все, — я откатился с Сашки и, огладив свой стоящий член, посмотрел на замершего пацана. — Но я хочу этой близости, — закусил Сашка от бессилия нижнюю губу. — Хотеть и мочь — разные вещи! — но, видя, что Суворов сейчас заревет, притянул его к себе. — Повернись ко мне попой, попробуем еще раз, хорошо? — Ага, — кивнули счастливо под боком и послушно улеглись ко мне своим задом на бок. Я тяжело вздохнул, понимая, что парень просто боится, что мне все это надоест, и, потеревшись своим членом об его анус, надавил. Головка вошла легче намного, чем в первый раз, но дальше я почувствовал снова сильную дрожь Сашки, и, замерев, начал оглаживать все его тело, отвлекая на свои прикосновения и давая ему время расслабиться. — Теперь терпимо? — прошептал я на покрасневшее ушко. — Да-а-а-а, — охнули в ответ. — Хорошо, — я стал аккуратно поддевать Сашку бедрами, каждый раз чуть сильнее надавливая, когда толкался вовнутрь. Он дрожал, отчаянно стискивая губы, но терпел. Я вышел из Сашкиной раскрытой дырочки и, скользнув в нее пальцами, нащупал простату, трясь членом по соблазнительной промежности и накрывая свободной рукой его пенис, чтобы чувствовать реакцию. Сашка на ласку своего чувствительного бугорка задрожал, распахнулся передо мной сильнее, двинув задницей навстречу моим пальцам, его член дернулся в моей руке, каменно набряк. А я, убрав из ануса пальцы, снова толкнулся туда членом. Теперь Сашка смог вобрать меня наполовину, но узость его задницы была настолько сильна, что, почувствовав, как он изгибается во время оргазма, не устоял и слил внутрь. — Пойдем в ванную. — Но я думал, что мы еще… — Там продолжим, — ухмыльнулся я на красные уши и, взяв его на руки, унес в сторону душа. Маман всегда любила масла, отдушки и всякие мыла с примочками. И всем этим хозяйством, забитым в несколько шкафчиков до предела, теперь я полноправно владел. Я открыл воду в ванную и, выбрав пару масел, приятных по запаху, влил щедро туда. Саша стоял, подрагивая, сзади меня, и я, заметив, что он не садится на тахту, вопросительно на него взглянул, но, видя, как по его ножкам стекает мое семя, понял, что парень просто боится замарать обивку светлой мебели. — Залазь, — я перешагнул бортик мини-бассейна с набирающейся в него медленно водой и потянул за собой, а потом, усевшись, заставил Суворова приземлиться ко мне на бедра. Ванна от масла стала скользкой, впрочем, и наши тела тоже. Чувствуя, что Сашка снова возбуждается от моей близости, я решил сегодня пойти до конца. Я потянулся к его сморщенному колечку и, потрогав влажные, скользкие от своей спермы стенки кишечника, заулыбался. — Ты все еще открыт. Продолжим? — Да-а-а-а, — прошептали, прижимаясь к моей груди и стеная от проникающих по вязкости пальцев. Встало у меня практически сразу, как только услышал стон Суворова на ласку простаты, и, подтолкнув его на колени, практически приказал: — Обопрись на бортик, не хочу, чтобы вода смыла мою сперму у тебя в заднице. Саша покраснел еще сильнее, но подчинился, оттопырив по-блядски ягодицы, выпячивая раскрытую, в молочных подтеках дырку. Я поднялся на разъезжающихся коленях и, плавно притянув его за бедра к себе, стал проникать внутрь ноющим членом. — Хорошо, — охнул я на острую близость, чувствуя, как дрожит подо мной Суворов. — А по смазочке веселее пошло. А, Сашка? — я куснул его игриво за шею, а потом, проникнув вглубь наполовину, остановился, давая кишечнику своего мальчика привыкнуть и полностью расслабиться, впустив меня до конца. Когда теснота отступила, я снова стал проникать вглубь, пока не застрял в тисках окончательно, так как Сашка, охнув от остроты моей близости, обильно слил, зажав меня своим задом. — Ты кончил даже без моей помощи, только от ласки простаты. Здорово, даже дрочить не надо. Ты такой чувствительный там, — улыбнулся я, целуя дрожащую передо мной потную шею. — Я хочу еще, — прошептал Сашка, а потом, сжав челюсти, отчаянно сам насадился на меня до упора, крикнув от боли на весь дом: — А-А-А-А-А! — Дурачок, чего творишь? — охнул я от тисков жаркого кишечника Александра. — Ты же, наверное, все себе порвал, неугомонный, куда торопишься? — Пусть! Зато теперь вы полностью во мне, и я весь ваш, — прошептали мне срывающимся голосом. — Ты и так мой, — я попытался выйти из его тесноты, но судорожная рука Александра меня не пустила, сжав мое бедро до синяков. Тогда я перехватил его нервно дрожащую ладонь и, поцеловав, все-таки вышел, смотря на кровяные и коричневые подтеки на своем члене. Саша, увидев их, побледнел, а потом, покраснев, схватился за свой рот. — Ты чего? — я недоуменно посмотрел на него и, сев на приступочек в ванной, потянулся за мылом, дабы обмыть себя. Суворов прикусил губу и, встав передо мной на колени, забрал мыло с мочалкой. — Можно я… Это ведь мое. — Сашка, я прекрасно знаю, что это, а так же в курсе, куда лазил своим членом, было бы странно, если бы я там измазался шоколадом или зефиром со сливками. Ты не находишь? — и, смотря, как нежно обмывают мою головку члена, смывая с нее бурые разводы, погладил по пунцовым щекам. — Меня больше волнует, что ты себя порвал. — Наверное, с женщиной более приятно, ни говна, ни других таких проблем… — прошептал, сокрушаясь, Суворов. — Может, мне клизму перед этим ставить? — Думаешь? Я же говорил, что анально трахал баб. Или думаешь, они срут по-другому? Ошибаешься, было дело, и пачкался тоже, иногда еще хлеще, правда, трахался в презервативах. А насчет клизмы — у меня маман была любительницей. Вон в том ящике их аж три валяются, причем разного литража, но, по-моему, это слишком. — А почему со мной без презервативов? — Сашка обмыл остатки шампуня и посмотрел на мою возбужденную до крайности головку торчащего вверх каменного члена. — Потому что с доступными бабами, чаще со шлюхами. Я Канарейкина понимаю, в гандонах трахаться — как с резиновой куклой. Ни тебе естественного жара, ни бархатистости стенок — совершенно не чувствуешь партнера. А почему без них с тобой? Ты разве не догадываешься? Я люблю тебя, Суворов Александр. Всего, вместе со всеми твоими переживаниями, неуверенностью, трепыханиями и прочей требухой, и даже дерьмом, так что нефиг тушеваться и хвататься за рот. Сашка обомлел на мое такое чокнутое признание в любви и, сглотнув, прошептал: — Можно я тебе пососу? — Пососи… Я не против, — улыбнулся я нежно, смотря, как мой член погружают в свой жаркий пленительный рот.