Неприкасаемый

Поздно вечером к нам снова примчался Данька, сбежал из гостей. Вместе с его появлением тут же рявкнул телефон, и я, уже тяжело вздохнув, пошел «общаться» с Оленькой. Разговор был, как обычно, рваный и дерганый, как со стороны Ольги, так и со стороны меня, видно и мне надоело слышать постоянную грубость и ругань в мою сторону от этой ретивой девы. А когда я вернулся, то застал милую картину: Сашка с красными ушами сидел перед весело скачущим неугомонным пацаном. — Поздравляю! — хихикнул Данька и повис на мне. — С чем это? — изумленно я воззрился на своего мальчика, но уже подозревая, что тот стряс с Суворова всю интимную информацию. — С первым настоящим тра… ой… то есть с совокуплением! — поздравили меня торжественно. — М-да уж, праздник, — усмехнулся криво я, снимая с себя этого пострела. — Может, для тебя и нет, а для Сашки — да! Это ты взрослый и для тебя тра… то есть совокупиться как пописать сходить. А для него это впервые, — пояснили тупому мне. А ведь правда, я кретин полный, и теперь, взглянув с другой стороны на Сашку, догнал, как он переживал и из-за разности возраста, и что мы оба мужчины. А я и не заметил всего этого, вернее заметил, но не прочувствовал до конца. — Саш, иди ко мне, — позвал я своего мелкого любовника и, когда он подошел ко мне, обнял и поцеловал при Даньке. — Я люблю тебя. — Круто! — прошептал Данька. — Я тоже так целоваться хочу с Викой! — Погоди, ты же вроде как о Натке говорил? — отлипая от прижимающегося Сашки, пробормотал я. — Чего такой непостоянный, а? — Да ну ее. У нас новенькая появилась Вика! Такая красивая, всегда в бантиках в волосах и с белыми кудряшками. Правда, мелкими, а не как у Сашки, — пояснили нам обоим, мило краснея. — Болонка! — хихикнул я, представляя это кудрявое нечто. — Сам ты болонка, ты еще Сашку пуделем обзови, — обиделись на мои слова. — Не обзову, — улыбнулся я, отпуская нехотя своего любовника из рук. — А давайте пирог испечем, а? — спросил Сашка, меняя тему. — А ты умеешь? — подорвался тут же Данька. — Нет, но я видел, у вас тут книжки есть с рецептами, — пожал плечами Суворов и, подойдя к кухонным полкам, вытащил увесистый томик. — Вот, например, с вишней. — Жека, а ты? — Данька посмотрел заискивающе на меня, видно, пирога шибко хотелось. — Нет, видел, как только бабушка пекла в детстве. И потом, у нас только бананы и яблоки. — Я думаю, начинку можно из чего угодно сделать, — пожал Сашка плечами, и я вспомнил, что он у нас ведь гений. — И, к сожалению, у меня огромная пачка контрольных из школы, а завтра занятия. — Иди, работай. Мне Данька поможет, — Суворов по-хозяйски вытурил меня с кухни, и мне ничего не оставалось, как пойти заняться делом. Через час тишины я все-таки решил смотаться на кухню, посмотреть, сильны ли повреждения на поле кулинарного боя и можно ли спасти остатки сохранившегося от вражеской армии захватчиков. Но как оказалось, переживал зря. Оба пацана стояли у стола в передниках, а Сашка, собрав обычной аптекарской резинкой волосы в куцый хвостик на затылке, совсем смотрелся как молоденькая девчонка — хлопотливая хозяюшка. Широкий бантик его передника сзади подчеркивал тонкую талию, чем вызвал у меня томление в паху и прилив крови к некоторым органам. Я подошел к парнишкам и посмотрел, как Суворов раскатывает большой сочень скалкой. — А у тебя здорово выходит. Я смотрю, вы и начинку уже покрошили? — я чмокнул Даньку в макушку и, повторив поцелуй на Сашке, прошептал на его ушко: — Ты так сексуально выглядишь. И еще у тебя щетина стала расти вокруг шва. Ты в курсе? Сашка зарделся и пришикнул, чтобы я не лез под руку, а потом, когда я от него отлип, оправдательно пояснил: — В курсе, чешется жутко, а расчесывать нельзя, к сожалению. — Противень накалили? — я отошел от серьезно настроенного Суворова, смотря, как он снова накинулся на сочень со скалкой, конечно, Сашка не девица, но скалка выглядела весьма в его руках красноречиво. Вдруг огреет, чего доброго. — Это масло какое? — я кивнул на смазанный уже противень. — Растительное, — сунулся ко мне Данька под бок. — Надо еще топленого добавить. Так будет сочнее, — я поставил железную кружку на конфорку и полез в холодильник за сливочным маслом. А потом мы в шесть рук колдовали над противнем, обступив стол с трех сторон, выкладывая нарезанные кружочками фрукты и накрывая все это великолепие еще одним сочнем, раскатанным умело Сашкой. Это была так занимательно и интересно, что даже Данька с удовольствием работал в полную силу. Ну а потом пирог перекочевал в дышащую жаром духовку. — Наверное, в русской печи было бы еще круче, — прошептал счастливо Данька. — Жаль, ее прадед разобрал, она много места занимала. — И так здорово, — потянулся я во весь свой рост, а позже прискорбно вздохнул: — У меня еще стопка контрольных, я только успел половину просмотреть. — Так иди и проверяй. Или думаешь, мы прозеваем пирог? — Сашка сложил кренделем руки на груди, грозно стоя у духовки. — Да нет, не думаю. Проткнуть только не забудьте. Палочки для канапе на верхней полке шкафа, — я кивнул на кухонную мебель и, уже повернувшись уходя, услышал испуганный Данькин голос: — Саш, там привидение! А-а-а-а-а! — Данька тут же оказался в объятьях Сашки, таращась на окно квадратными глазами. — Ты же в привидений не веришь? — Сашка обнял Данилку и посмотрел на стекло кухонного окна. На нем были видны четкие отпечатки ладоней. — Это не привидение. У нас, кажется, вор, ребята, — я смотался в пристрой кухни, там у деда был сейф, и, достав двустволку, рванул на улицу. — Стой! Стрелять буду! Я увидел тень, мелькнувшую в темноте к забору между яблонь, и пальнул пару раз в воздух. Двустволка старая, но грохоту даже от холостых на весь наш район. Из-за забора перемахнул взъерошенный Мирослав. — Стреляли? — Да, кажется, вор! Ага, видел? Туда! — кивнул я на странные всхлипы в районе забора, выходящего на улицу. — М-да… — Славка чесал затылок и смотрел на жопу в обтянутых брюках, по которым расползалось мокрое пятно. — У вас тут, ребята, покруче «Санта Барбары». Это точно разбойник? Больно мелковат, по заднице — так просто мелкий зассянец-подросток. К нам подбежали испуганные Данил и Сашка, но, увидев застрявшую обоссянную жопу, прыснули оба в кулак. — Это, Данька, твое привидение. А ты боялся, — рассмеялся в полный голос Суворов. — Кажись, друган, с ружьем ты переборщил, — Славка почесал затылок и подергал за щиколотку застрявшего в заборе. — Он чо, обоссялся? — заявил сурово Данька, а потом добавил: — И нефиг было сигать в мой лаз! — Успокойтесь! Посмотрим, кого мы поймали, — хмыкнул я и, кивнув Славке, вытащил рывком на свет божий… самого Канарейкина Павла Леонидовича с цифровой камерой на шее. — Вот это улов, — оторопел я. — И что же вы тут делали, Павел Леонидович, на чужой территории?! — Я… Я… — хныкало это чудо природы. — В суд на вас подам! Павлик смотрелся жалко, лоск от страха слез окончательно, сопли по самую грудь, острая вонь мочи. — Ну и запашина, уж не обдристались ли вы? Неужто медвежьей болезнью страдаете? — съязвил я злобно и, подкинув ружье, добавил. — Можно милицию хоть сейчас вызвать, ружье на учете, все по правилам. У меня есть разрешение на ношение охотничьего оружия и даже нарезного на крупного медведя. Вот и не думал, что в роли обдристанного мишки окажетесь именно вы. — Так это ты, курва, на Суворова свору натравил из «Электрона»? — начал вникать Славка во всю ситуацию. — Канарейкин, какой жалкий вид, я тебя даже с первого раза не признал. Шпионил, значит? Он сорвал камеру с шеи парня и протянул мне. — Ты знаешь, как этим пользоваться? Я покрутил в руках, любительская, во Владике и не такие видел, посмотрел на Канарейкина в видоискатель и сделал пару снимков, а потом вытащил карту памяти. — Прихвачу-ка ее, так сказать, на долгую память о нашей встрече, — я положил карту в нагрудный карман и, схватив за шкварник парня, потащил в сторону дома. — Ты его что, убивать пошел? — охнул Славка, видя, как я закидываю ружье на плечо. — Не, в гости потащил. Все же он мой ученик, надо папке вернуть и мамке в цельности и сохранности. Я протащил несопротивляющегося Канарейкина в ванную комнату и, швырнув на пол, приказал: — Помоешься. Свое засранное белье сунешь в стиралку. Я режим уже выставил и порошок засыпал. Надеюсь, твоих птичьих мозгов хватит закрыть крышку и нажать вот на эту кнопочку. Халат для гостей этот. Я швырнул махровый полосатый халат парню в лицо и вышел вон, закрыв дверь на шпингалет, дабы гость не сбежал, а потом, позвонив Галине Петровне, узнал домашний номер Канарейкина и перезвонил его отцу. Разговор директора завода озадачил, а в конец меня разозлил. — Посадите его в такси! Дома я ему такой детектив устрою, полгода свою жопу в угол прятать от меня будет! — рявкнул разгневанный папаша. — Боюсь, ваш сын сможет приехать только через два часа, ибо сильно испачкал одежду и пару раз навернулся в лужи. Но вы не переживайте, я запустил все в стиральную машину, так что приедет в чистеньком. — Надо было так отправить! Нечего с ним канителиться! — отец Канарейкина оказался, несмотря на свою расплывчатость животика, железным мужиком. — Его бы в такси не посадили, а клеенки у меня нет, увы, младенцев с детским поносом не держим. — Простите за то, что вам приходится нянчиться с этим детсадом. — Да ничего, это моя работа, — оскалился зловредно я. — Я рад, что наконец-то появился в школе человек, который не лижет мне зад и может держать моего засранца в ежовых рукавицах. Может, хоть так будет с него толк. А вообще, Евгений Васильевич, как насчет места замдиректора на моем заводе? Я окосел, а потом, сглотнув, пояснил: — Я биолог, это не мой профиль. Валентин вам подходит больше. — Нет, — категорически отозвались на другом конце линии. — Ваш брат, простите, гнилой человек. Он так рвется к власти, что идет по головам. А то, что вы биолог, это неплохо. Значит, вы изучали педагогику и психологию. А еще я навел справки, вы служили в Морфлоте. Знаете, любой коллектив похож на школу или детский садик. Так что вы мне подходите. — Нет, мне лучше работать в школе, — покачал я отрицательно головой. — Но все же подумайте. Ладно? — Хорошо, я подумаю, — пришлось согласиться, прежде чем повесить трубку. И, убрав ружье в сейф, вернулся к притихшим своим парням. — Жека, куда ружье дел? — тут же поинтересовался Данька. — Так я тебе и сказал. Знаю я вашего сопливого брата и его любовь к пушкам, — я стал заваривать чай на всех. — Как старший Канарейкин? В суд подаст? — спросил по-деловому Мирослав. — С чего бы это? Он мне работу предложил замдиректора на заводе. Еле отбрехался, — усмехнулся я криво. — Ух ты! Если Валька узнает, от злости лопнет, — заржал Данька. — Не Валька, а отец, — поправил я Данилку автоматом, а чуть позже уставился в округлившиеся глаза друга. — Ей, Даниил, так ты в курсе, что твой отец Евгений? — у Мирослава глаза заполыхали, как адские огни, и он тут же ухватился за мальчишку. — Ну, я так думаю, — пожал плечами Данька. — Отстань от парня, — начал я, как меня тут же перебили. — И я так тоже считаю. Я видел твою мамку, как она на рассвете сбегала из спальни Женьки. Как ее обнаженная грудь промелькнула у меня перед глазами. Как ее родинка около соска… — Родинка? — выдавил я, прерывая воспоминания Славки и уставился тупо на друга. — Ну да, я еще подумал, странно, два соска на одной груди, наверно глюки по пьяни, — почесал затылок Славка. А Сашка, поняв тут же всю ситуацию в целом, обратился к Даньке: — Дань, а ты родинку у мамы видел? — На правом соске, такую крупную? — уточнил я, прокручивая в своей голове те самые сексуальные глюки. Данька похмурел и, поджав губы, прошептал: — Нет у нее родинки… Есть только шрамик, но конкретно на какой из грудей я не помню, видел как-то в бане, когда мне было-то четыре от силы или пять, еще помню спросил, больно ей было или нет. Неужели Жека мне не отец? — Но ведь ее Ольга могла свести? — перебил Славка, а после, зажмурившись, счастливо улыбнулся. — Вспомнил, точно на правой. А это значит, что ты все-таки Женькин сын. Так что придешь домой и высмотри, на каком соске шрам. А еще попытайся узнать, от чего, ладно? — Прямо как в детективе, — охнул от радости Данька. — Кстати, о детективах и пирогах, — прервал я тяжелые думы и, видя, как Сашка подрывается к духовке, усмехнулся. — Надеюсь, понимаете, что при Канарейкине трепаться языками сильно не стоит. — Ну, мы ж себе не враги? — усмехнулся Мирослав, смотря, как Сашка прокалывает деревянной заостренной палочкой практически готовый пирог. — А пирогом угостите? — И сколько ты будешь тут торчать? — я смотрел на поблекшего с влажными волосами Канарейкина, сидящего в полосатом халате на софе. — Пойдем ко всем остальным, коль влез ко мне в усадьбу. Машинка работала усердно, стирая засранисто-обосанные следы ночного героя. — Мой отец вас убьет! — прошипели сквозь зубы. — Ну как же. Как только, так сразу, — усмехнулся я со знанием дела и, схватив упирающегося парня за запястье, потащил в гостиную. — Отпустите! — охнул Павел, падая на диван около накрытого стола. — Вы, Павел Леонидович, так рвались в наше общество и теперь избегаете? Ай-ай! Какой непорядок, — я сел с Павлом рядом и протянул чашку с чаем и кусок пирога на блюдечке. — Сашка с Данькой пекли. По-моему, у них здорово получилось. Я понюхал свой кусок и откусил. — Му-а! Вот это вкус, и правда, здорово, — охнул я и подмигнул Мирославу. — Еще бы, моя так готовить не умеет. Суворов, одолжи рецепт? А? Сашка молча протянул увесистую книжку и хмуро прошептал: — Страница сто двадцать семь. — М-м-м-м! Но это вишневый пирог? — Славка прочитал рецепт и воззрился на нервного Александра. Рядом с Канарейкиным Суворов чувствовал себя не в своей тарелке и тут же замкнулся, надевая рабочую маску для школы. Мирослав переглянулся со мной, как бы спрашивая: «Он в школе всегда такой?». Я согласно кивнул и Славка тут же решил поддержать Сашку: — Неужели впервые пек? Ввек не поверю. И тогда какой повод? Сашка побелел окончательно, зато Данька тут же прикрыл своего друга: — Без повода, просто захотелось. А я отрицательно покачал головой, мол, не туда лезешь, дружище, определенно не туда. — Захотелось — тоже повод хороший, а главное — самый замечательный! — поправился Славка, а потом прикрикнул на несостоявшегося папарацци. — Ешь давай и благодари за гостеприимство! А то силком в глотку засуну. — Вы не имеете права! Мой отец… Мой отец… Вам всем такое покажет! — Вот интересно, что? — усмехнулся Славка. — Ты знаешь, малой, твой папа только что предложил Евгению Васильевичу место своего зама. И он обещал подумать. Так что свои «Мой отец!» можешь засунуть в свой упругий говнистый зад. И вообще, на кого ты здесь пытался компромат нарыть? Канарейкин сначала зыркнул на Мирослава, потом на меня, а затем вообще решил сменить скользкую тему, уставясь откровенно на Даньку. — А он вам кто? — А те какое дело? — завелся с пол-оборота мой Данилка. — Да так, похожи больно, — пожали плечами. — Евгений мой отец! — заявил гордо Данька раскатисто и утверждающе на весь дом. — Шибко взрослый ты для его сына, — ухмыльнулся Канарейкин и откусил, наконец-то, кусок пирога. — Нормальный я! — начал сердиться Данька, но я его перебил. — Даниил родился, когда я был в армии. — Ха-ха, понятно, провожала девица на границу бойца! — оскалился похабненько Пашка и замер, схлестнувшись с зелеными глазами Суворова. — Канарейкин, не виляй, коль за яйца поймали. Какого тебе здесь рожна было нужно? — Сашка, он тебе не ответит, — усмехнулся я, а потом, посмотрев, как полыхают уши Пашки, добил: — Только не пойму, чего ты, Павел Леонидович, больше боишься? То ли того, что Александр влюбится в меня, то ли того, что раскроет твои чувства к нему? — Чего?! — охнул Славка вместе с Данькой в голос, а Суворов побелел как полотно. — Того, — усмехнулся я Канарейкину в лицо. — Павел Леонидович, как я подозреваю, давно неровно дышит в сторону Александра. Отсюда все слухи про то, что Сашка гей. Все эти дикие потрахушки с девицами, задирки, придирки и наезды с зажималовками. Хоть с собой будь честен, а, сеньор Канарейкин? Павел позеленел, а потом, сжав челюсти, пробормотал, полыхая ушами: — Я не педераст. — А вот и достойный ответ. Он так боится показать свою тягу к парню, что всеми способами пытается его убрать из своей жизни, унижая Суворова и забавляясь с девицами. Только в чем при этом виноват Александр? — я осмотрел замерших кругом людей и, прислушавшись к тому, что машинка отстирала, свернул тему: — Пойду сушку включу, а у тебя, Павел Леонидович, полчаса на то, чтобы доесть кусок пирога, пока я дозваниваюсь до такси. *** Когда фары машины исчезли вдали, все вздохнули спокойно. — Ладно, соседи, я до хаты. Пирог был вкусным, повод-то теперь назовете? — усмехнулся Мирослав. Но категоричное Данькино «Нет!» выжгло все желание добиваться дальше ответа. Славка перемахнул через забор, пожелав нам спокойной ночи, а мы вернулись на кухню. — Жень, а как ты понял, что он в меня влюблен? — прошептал раздавленный информацией Сашка. — Вот именно, Жека, просвети, а? — поддакнул Данька своему дружку, и мне пришлось объяснять. — Тут много мозгов не надо. Я просто сопоставил факты. Директор о Канарейкине говорит только положительные вещи, пусть даже его отец директор завода, но все равно. Дыма без огня не бывает. При этом он ужасно ведет себя с девицами, как отъявленный Казанова, как будто всему миру решил доказать, что он самый настоящий самец и знаток баб. И задирает без видимых причин Сашку. Хотя повода вроде нет. Александр на его гарем никогда не претендовал. А еще постоянное тыканье носом в ориентацию Саши. Вот и вывод. Ну, а когда он тебя картинно на крыше зажал с требованием стать его любовником, то все стало понятно и мои размышления подтвердились. Саша, он просто хотел тебя отгородить ото всех, поссорить, сделать одиноким, а потом привязать к себе, сделать своим, вот и все. А появление меня стало своего рода катализатором. Канарейкин, и правда, хитрый и расчетливый человек, но долговременный план на завоевание Суворова пришлось резко сократить и пойти ва-банк. — Ничего себе влюбленность, по голове заехать! — буркнул Данилка. — Пашка ваш такой же ребенок, как и вы. Хоть хотелка не по годам выросла. Влюбился, а чувства выразить не знает как, был бы Сашка девкой, так давно бы оказался под ним. Если бы не беременным. А так… — пожал я плечами и, взяв кусок пирога, ушел к камину. Саша через некоторое время приполз ко мне и, сев под бок, заглянул волнительно в глаза. — Я тебя люблю, а не этого придурка. — Знаю… Не переживай так. Канарейкин сам себе могилку вырыл, но так как он тебя жаждет не по-детски, может еще какую пакость сотворить, поэтому я его и разоблачил перед свидетелями. Может, не решится? И вообще, давайте-ка глянем, что у него в карте памяти отснято, интересно, что он тут у нас подсмотреть умудрился. Я принес старенький свой ноутбук, привезенный из Владика, чисто японского происхождения, и, подключив через картридер карту памяти, развернул фото… И, охуевши от открывшихся «перспектив», прикрыл глаза вылупившемуся рядом Даньке. — Жека! А у мамы… между ног… тоже… также? — выдавил в полутрансе пацан, Суворов между тем, подойдя сзади меня, чуть не вылил от вида откровенного порно мне за шкирку свой горячий кофе. — Бля-я-я-я… — пробормотал Сашка и с ужасом глянул на острые ухи Данилки. — Это плохое слово! Не думай его повторять. — Ага, я это смотреть не буду. Я лучше на кухне посижу в уголке, пирог пожую, — пробормотал охреневший вкрай мальчишка и на ватных ногах пошел в сторону остатков пирога, оставляя нас наедине. — Он что же, всех их трахал перед объективом? — Суворов приземлился рядом и прижался ко мне щекой. — Видно да, вот не думал, что у Канарейкина фетиш на свое голое тело и стоячий член. Просто бык-осеменитель во время гона. Фотографиями карта была забита под самый предел. И надо отметить, снимал Канарейкин хорошо, можно сказать, профессионально. Я даже обалдел от некоторых ракурсов. Ну а извивающиеся в страсти девы явно не играли на публику. — Может, они и не знали, что их снимали? Фотоаппарат небольшой. Хотя… — я присмотрелся внимательно к некоторым фото. — Снимал кто-то другой. И явно из засады. И как тебе девы, не цепляет? Некоторые ничё так, и грудями, и попками. — М-да, ты еще скажи пизденками. О, а вот это Ирка из нашего. Я посмотрел на ряд фото из последних и узнал рыжеватые волосы, выделяющиеся красиво на фоне плетеной ширмы. Ни дать ни взять художественное фото. Если бы не разведенные ноги и полураскрытая между ними пунцовая роза, сдобренная щедро белой, вязкой субстанцией. — Ты еще спроси, на кого я больше возбуждаюсь, на Канарейкина или на его трахнутых баб? — Спрошу, — сощурил я хитрые глаза и получил достойный ответ. — Даже не мечтай, кроме брезгливости эмоций никаких. Я на твой член больше завожусь. — Угу, и яйца. — И яйца тоже. А?.. — завис Сашка посреди предложения, смотря на свое фото в передничке и с хвостиком из собранных волос. Ну, правильно, чего еще смог бы отснять Канарейкин, коли мы часа два вокруг пирога прыгали. Пашка сумел уловить момент, когда Сашка в пол-оборота посмотрел практически на него и был по-сумасшедшему сексуальным. — Я сейчас все это скину. Боже, какой я в этом смешной, — Александр потянулся к волосам, но я перехватил его руку. — Не вздумай, оставь все как есть. Ты в этом во всем такой желанный и притягательный, — я стал выцеловывать Сашину руку, а потом, властно прижав его к себе, взял приступом нежный рот. — И я тебя хочу. Сашкиной ладонью проведя сначала по ширинке его набухших штанов, а потом своих. Но прелюдию обломал дверной звонок. И я, чертыхаясь, схватив куртку, дабы прикрыть стояк, отправился ко входу. На пороге стояла взбешенная Ольга и сверлила во мне дырку своими прохладными глазами. — Даниил, на выход! — крикнула она гулко в дом. — А с тобой я уже сегодня виделась. Меня окинули презрительным взором и уставились на Сашку, сидящего сурком в глубине дивана недалеко у камина в обнимку с притянутой подушкой, дабы прикрыть бугор на штанах. — Он у тебя что, живет? — Да, я приглядываю за Сашей, пока его дед в санатории. — Хм, ты чего, по мальчикам стал специализироваться? — ехидно смерили взором. — А это не вашего ума дела, Оленька, — ощерился я в ответ милым оскалом. — Моего! Мой сын здесь у тебя сутками зависает, — поставили руки в боки. — Не дерзи, Ольга! Может, все-таки согласишься, что Данька так же и мой сын? — пошел я ва-банк. И когда Ольга заткнулась, хлопая ртом, как рыба на воздухе, вышел хмурый Данька и, взяв выпавшую из реалий маму за руку, увел молча ее из моего дома. А я, подойдя к застывшему от всех этих разборок Сашке, отбросил куртку, демонстративно показывая, как я возбужден и хочу его. А после, взяв его на руки, унес как принцессу, дрожащего от предчувствия, в нашу комнату, где уложил на застеленную кровать. Я задернул шторы, дабы не стать моделью еще для кого в очередной порносессии, и, подойдя к замершему Суворову, уселся рядом с ним, коснулся скулы, влажных полураскрытых губ, чувствуя, как он ими пытается поймать мои пальцы. Но я двинулся дальше, стараясь раздеть своего любовника, оставив ему только фартук. С низом вышло легко, а вот футболку с пуловером пришлось снимать через голову, при этом я развязал фартук на Сашиной шее, но когда из одежды остался только этот предмет гардероба… Я, поправив фартучек на Суворове и отлипая от него на время руками, стал разоблачаться сам, пожирая любовника глазами. Сашка, краснея, следил за тем, как я снимаю одежду, и я видел, как его член из-за прилива крови приподнимает короткий фартук, высовываясь покрасневшей головкой. — Колени подтяни и раздвинь ноги. Я хочу видеть твои яички и дырку, — попросил я Сашку и, смотря, как он смущенно выполняет мою просьбу, простонал. Таким блядско желанным я еще никого не видел в своей жизни. Я, полностью обнаженным, встал на колени перед кроватью с Сашкой и, притянув его дрожащие возбужденные бедра, приник к его нежному подрагивающему колечку своим ртом под сжавшимися яичками. — Боже, какая красота. И ты хотел от меня ее прятать, — прошептал я, усиливая натиск и вынося разум обоих на высоту блаженства. Когда Сашка уже ничего не соображал, я раздвинул ему бедра, как у лягушонка, в стороны, благо растяжка у него была идеальной, и, смазав себя вазелином, вошел плавно в задницу на всю длину. Сегодня Суворов был возбужден до крайности, настолько мягкий и податливый, что мне откровенно снесло башню напрочь, и я, набирая амплитуду, стал его вытрахивать до донышка, до изнеможения, до потери сознания — после сильнейшей волны оргазма, захватившей нас обоих. Сашка очнулся ночью под моим боком и, чувствуя, что у него течет обильно из зада, отправился на подкашивающихся ногах до душа. Проснулся я от того, что потерял его рядом, а когда пошел на поиски, то нашел в ванной, где Суворов пытался поставить себе клизму. Вернее, уже поставил и, стоя в колено локтевом положении в ванной, пытался вобрать в себя как можно больше воды. — Ты сошел с ума? — я перехватил руками шланг от трехлитровой кружки клизмы и аккуратно вынул из зада юноши наконечник. — Третий час ночи, а тебя на медицину потянуло. С чего бы это? Он, сжав руками ягодицы, чуть ли не плача простонал: — Помоги мне… сесть на унитаз. Я вмиг понял, что сейчас он просто обдрищется позорно при мне и потом никогда за это себя не простит, посему, тут же подхватив красного как рак Сашку, усадил на горшок и отвернулся. — Давай. — Может, выйдешь? — захныкали сзади, и как только я вышел, охнули, выплескиваясь в унитаз. Я постучал, а потом, заглянув, спросил: — У тебя что, запор был? — Нет, — покачали, отчаянно пунцовея и прячась лицом в руках. — Тогда зачем все это, и потом, клизму делают из кипяченой теплой воды, а не из-под крана. И к слову, зачем тебе такой убойный литраж, решил себе до глотки через жопу весь пищеварительный тракт прополоскать? Да и на кой вообще все эти подвиги? — Я тебя снова запачкал, — Сашка, сидя на унитазе, повесил свою драную в бою голову между разведенных острых колен. Я скосил глаза на свой член и, увидев подтеки спермы с коричневатым отливом, пожал плечами. — Помоюсь. А ну, пойдем в душ. — Нет, не могу, живот крутит, — охнул Сашка, вцепляясь в крышку унитаза. — Ладно, просерайся и иди ко мне в душ, хренов экспериментатор, или тебя лучше назвать медбратом? — фыркнул я, скрываясь за матовой дверцей. Сашка скользнул ко мне через полчаса и тут же попал в мои жаркие объятья, я развернул его упругой задницей и, не готовя, натянул плавно и емко на свой член. — Запоминай, — сделав пробный толчок и срывая стон с его губ, член Суворова тут же налился, видно, ему попал сразу по простате, я, перемежая вкрадчиво слова с амплитудой своих бедер, продолжил: — Я… буду тебя… трахать всегда… и не хрен издеваться над своим организмом. — Женя, прости, ах!.. Я как увидел, ух!.. Что из меня течет что-то поносное… ох!.. Запаниковал… А-ах!.. — Дурак, но ты прав, после клизмы ты такой открытый и тебя готовить не надо. Я поднял одно из колен Александра, дабы сильнее раскрыть столь заманчивый зад для себя, опер его горизонтально на внутреннюю полку кабинки, роняя баночки и пузырьки из-под шампуня себе под ноги, и поднажал, взрываясь после пяти минут яростной долбежки потоком семени внутри Сашки и уводя его следом на пик оргазма. А позже, разведя его круглые ягодицы рукой, попросил: — Потужься, — и обмыл анус от выступившей из него своей спермы. — Сашка, если то, что я спускаю тебе вовнутрь, вызывает у тебя диарею, я могу этого не делать. Скажем, буду вытаскивать и кончать тебе на ягодицы, член, живот, яички, губы, лицо. На все, что пожелаешь. — Нет, я хочу, чтобы ты кончал внутри, — покачали отчаянно головой. — Тогда не морочь мне голову. И не комплексуй по пустякам, — я обмыл Сашкин живот от его потеков семени и, подняв на руки, потащил в постель. — И никаких прогулок по ночам в поисках резиновых изделий в виде клизм. А то я подумаю, что ты от них заводишься. И совсем офигел, услышав: — Женя, я, наверное, совсем извращенец, да? У меня встало, когда я себе это делал, не сильно, но встало. — Ты что предпочтешь — мой член или наконечник от клизмы? — поднял я вопросительно бровь, укладывая свою любимую влажную ношу на кровать. — Твой член… — Тогда вопрос исчерпан, любитель медицинских процедур. *** Утро встретило фисташковыми глазами задумчивого Данилы. Это чудо проникло в дом через открытое окно и теперь отрешенно сидело в изголовье нашей кровати. Я просто почувствовал грустный взгляд и, вздрогнув, распахнул глаза. — Даня? Как ты здесь… — начал я, соображая, а потом подорвался с кровати, оголяя лежащего рядом Сашку. — Что случилось? Что-то не так с мамой? Суворов, до этого спавший, уткнувшись мне в бок, подпрыгнул следом, краснея и натягивая на себя сорванное мною одеяло. — Жека, ты все-таки мой отец… — прошептал слабо Данька, а потом рухнул мне на руки от переутомления, вырубаясь. — Че-е-ерт, Сашка, тащи трубку телефона! Что-то, видно, неладное произошло. Я набирал заученный наизусть номер квартиры Ольги и пытался сообразить, сколько сейчас времени. Взял трубку Валентин: — Ало? Его «Ало» было каким-то рассерженным и злым, я наконец-то нашел глазами циферблат наручных своих часов и чертыхнулся. Пять утра! У меня бы был голос вообще смертоубийственный, если бы меня с постели поднял в такое время Валька. — Вы знаете, который час? — зашипели на том конце трубки. И меня прорвало. — А ты знаешь, где твой сын? — рыкнул я. — Евгений? — на том конце трубки замолчали, а потом уже наехали нагло на меня. — Причем тут Данила, он еще в десять ушел спать в свою комнату! — А ты проверял, папаша? Вообще-то, он только что ввалился ко мне в дом, и, судя по состоянию, он всю ночь шел ко мне пешком. Через весь город! — проорал я. — Как?.. — начали соображать медленно. — Так, в общем, я предупредил. Даня у меня, не теряйте. — Погоди… — начали совершенно другим, растерянным тоном, но я бросил трубку. А чего говорить? — Он спит, и температуры нет, — Сашка уже оделся и теперь, поцеловав Данилкин лоб, доложил о состоянии нашего утреннего гостя. — Проспится, и узнаем, какая петрушка у них приключилась на этот раз, — заключил я здраво и, подоткнув плед под пацаненка, увел Сашку в другую комнату гонять чаи. Мы затопили один из каминов, выпили по чашке горячего сладкого чая и даже задремали в обнимку под одним пледом, и только в обед нас поднял сам Данька. — А теперь рассказывай, что с твоей мамой? И вообще, что случилось. — Они поругались вусмерть. Оказывается, Валентин не знал, что будет двойня — думал, что девочка будет одна. И когда узнал, такое началось, — втянул в плечи свою русую голову мальчик. — Они меня разбудили криками, я только уснул, а за стенкой такое. А когда вышел в коридор, то расслышал. Валентин называл мою маму текучей сукой. Орал, что хотя бы меня ей заделал известный ему человек. А эти две ублюдочные девки вообще неизвестно от кого. И он не собирается их размещать на своей жилплощади. Некоторые длинные, неизвестные слова, принятые у взрослых, Даня выговаривал с трудом, медленно, видно, вспоминая правильность произношения. — А мама? — спросил я тихо. — Рявкнула, что она никогда не претендовала на его жилплощадь. И что он сам стерильный козел. Жека, а что такое «стерильный»? И свинка? Маленький поросенок? Валька заразился от поросенка в детстве и поэтому не может быть теперь папой? — Стерильный… Ну, это когда человек не может иметь детей. А свинка — такая болезнь, эпидемический паротит как раз часто сопровождается осложнением с такими последствиями, опасна для мальчиков, — вздохнул тяжко я. — И от свиней при этом не заражаются. — Значит, я у мамы от тебя, — обрадовался Даня, прижимаясь трепетно к Сашке. — Потом мама надела плащ и ушла, хлопнув дверью. Бросив меня и Вальку! Сказав напоследок, что уйдет к отцу близняшек, что он от нее без ума, и чтобы Валька шел прямиком в жопу. А раз я им обоим не нужен, вот и сбежал к тебе и Сашке. Я лучше у вас останусь, чем буду мыкаться с Валькой или, чего хуже, с новым неизвестным «отцом». — М-да, ситуация. Но, Даня, кто бы ни был отцом твоим сестричкам, они же тебе родные. Мама-то у вас одна, как никак. — И что? Ты мой отец, а не Валька. И тем более какой-то неизвестный дядька! — обиделись на меня и шмыгнули носом. — Я даже спать с вами в одной постели не буду. Понимаю, что вам этим… соитием… заниматься надо, — пообещали щедро, сощурив фисташковый взор. Сашка поперхнулся от таких щедрот, а я лишь тяжело вздохнул. — Дурачок, дело не в этом. Все официальные права на тебя у моего брата и у твоей мамы. Они тебя через суд могут забрать. Но я очень постараюсь договориться с Ольгой полюбовно, тем более у нее двойня на подходе и, как я понял, новый муж. Я чмокнул в надутую макушку, через секунду вздрогнул от взорвавшегося у калитки звонка. — Сидите тихо, как мышки. Похоже, беременная кавалерия прискакала, — пришикнул я, усмехаясь на вытянувшиеся моськи, и отправился на переговоры к калитке. Оленька топала ножкой, как сноровистая кобылица, и терзала пальцами мой калиточный звонок. — М-ммм? И чего так ожесточено? — улыбнулся я взбешенной даме, с интересом рассматривая за ней припаркованную неизвестную мне тачку и мрачного здоровенного мужика. Ольга фыркнула и взяла сразу быка за рога: — Этот блудень опять у тебя? — Само собой. И как зовут нового нашего мужа? — заметил я игриво. — Валера, — мужчина отодвинул по-хозяйски в сторону ругающуюся бабу и протянул руку для жимка. Даванули оба с дури, и я увидел, как у Валеры от удивления раскрылись серые мелкие глазки, а затем он сморщил от боли рот. Я могу и кости всмятку превратить, если мне будет на то надобность, особенно от злости. — Евгений, — заметил язвительно я. — Мы за мальчиком, — выложил напрямую этот плюшевый мишка, видно, уже попавший под каблучок предприимчивой Оленьки. — Он что, ваш сын? — спросил я жестко. — Нет, но Данилу нужна нормальная семья, — замялись серые глазки. — Он не младенец, и мне, честно, надоело, что пацан неприкаянным шляется по всему городу, — поставил я на место этого мужика. — Это ты виноват! Вечно его балуешь да прикармливаешь, — закипела Оля. — Он не бездомная собачка, чтобы его прикармливать! — теперь уже стал заводиться окончательно я. — Как я понял, он и не ваш сын? — влез в нашу перепалку Валера и сам понял тут же, что это он зря. — А вот и мой! — оскалился нагло я, а потом злостно добавил: — Может, сделаем ген-анализ, а заодно проверим сперматозоиды Вальки на возможность зачатия? Оля побледнела, схватилась за живот, сжала губы в тонкую линию, а затем отправила Валеру в машину, чтобы поговорить наедине. — Зачем родинку свела? — спросил я тихо. — Зачем… Врачи посоветовали, она болеть стала и сильно увеличилась в размерах, — прошептали мне как в трансе, а потом, побледнев, догнали. — Постой. Неужели ты все помнишь? Ты ж тогда пьяный был в стельку! «Значит, было-таки! И Данил теперь уж точно мой сын!» — улыбнулся я внутреннему своему голосу. — Как видишь… помню, — я достал сигариллы и закурил. — Но дело не в этом, Данька с вами не пойдет. По его мнению, ты вчера его бросила с Валькой и ушла к чужому мужчине. — Валера, вообще-то, мой давнишний любовник, и я именно от него жду своих девочек. — И что? Для него это чужой дядька. Да и моего брата он за своего отца никогда не считал. Могу сказать почему. Или сама догадаешься? Ольга потухла вся, скукожилась, даже губки поджала, а чуть позже отрицательно помотала головой. — Он слышал все ваши ссоры и в курсе всей вашей грязи, что вы так щедро выливали друг на друга. И вчерашней тоже. Посему, когда ты демонстративно шибанула дверью, он пошел в тот дом, где ему всегда рады и где его любят, — буркнул недовольно я. Оля молчала, потупив взор, попинывая камешек на дороге, а чего говорить, и так все понятно. — Я только никак не могу понять, почему, Оленька? — Почему что? — серые озера глаз уставились в мои с вызовом. — Почему ты так со мной поступила? Я ведь любил тебя больше жизни. — И что твоя жизнь стоила? Ты был влюблен не в меня, а в этот чертов свой океан и Дальний Восток. И еще хотел меня туда утащить, в тайгу, на край земли. Совсем ебнулся, что ли? И так Екатеринбург — дыра дырой, а там совсем жопа! Все лезут в Питер, в Москву, а тебе романтику лишь подавай. А твой брат мне предложил сразу все. Может, и без романтики, но в первые годы я была и вправду счастлива с ним. Одна незадача, ему грозила армия, как и тебе, а он в детстве перенес свинку. И поэтому, чтобы получить отсрочку от армии… — Вы из меня сделали осеменителя. Хорошо ж вы тогда с Валькой спелись, все разыграли по нотам. От и до. Конечно, жесткий отказ — и молодой парень, рассчитывающий на любовь, запивает по-черному. И бери его тепленьким всего. — И что? Зато ни пеленок, ни распашонок. Готовенький мальчик, уже подросший! — И издерганный из-за всей той нелюбви, что на него вылилась. И куда мои только родители глядели? — А туда и глядели, они знали, что Валька не может иметь детей. А внук, как ни посмотри, их родной. А то, что промолчали — это их грех, не мой. И потом, на кой тебе тинейджер, сам скоро женишься, с другой наклепаешь. — У меня кроме Данилки вряд ли будут дети, я люблю мужчину. — Здрасте, пожалуйста — нормальная семья — пидеров. Уж не тот ли кудрявенький? — фыркнула тут же она. — А что, если он? — я сощурил глаза на Ольгу, а потом добавил: — Знаешь, то, что наш сын будет жить с геями, это не значит, что сам Данил станет таким же. Да, он в курсе наших с Сашей отношений, но ему нравятся девочки из детского сада. И с Александром он подружился. Так что… — Так что я забираю своего сына из этого гомосятского притона. Надо же, связался совсем с ребенком-школьником, тоже мне препод, а еще хочешь моего геем сделать. Я сощурил злобно глаза на свою первую любовь и начал ей прочищать мозги, как узкие бутылки ершиком: — Во-первых, он наш ребенок, а не только твой. Во-вторых, я так понял, ты подаешь на развод, потом рожаешь двойню и выходишь снова замуж. И вот интересно, как ты собираешься следить за Даниилом при всей своей круговерти жизни? Ты и раньше не шибко его могла удержать возле себя. Что, как зверушку, на цепь посадите? Или дома запрете? Или ты его характер не знаешь? Он же наоборот будет только сильнее стремиться сюда. — Я про твою ориентацию расскажу всем: твоим родителям, в твоей школе. Всем, — зашипели, огрызаясь из последних сил, все-таки я ее дожал, и крепость вскорости падет, моя дама искала как менее позорно выкинуть белый флаг. — Говори. Это только мне на руку. С меня снимут эту чертову отработку, и я заберу своих мальчиков с собой на Дальний Восток. — Я тебе разрешения не дам! — Ты не дашь, даст Валька. Он мне должен за сына и за откос от армии. Договоримся. Все ж братья как никак, — съязвил я. И видя, как Ольга заткнулась, стал ждать ее решения. — Хорошо, я разрешу ему жить на время судебного бракоразводного процесса. Но если что случится с Данькой, я с тебя с живого не слезу! — Да я сам тебе могу глотку перегрызть только за эту ночь и за то, что вы сотворили с ребенком — сраные родители! — озлобился я. — Пусть остается у тебя, Валька его вещи завезет, папаша-гей! — сказали последнее едкое слово и, тяжело покачиваясь, ушли в дорогую тачку. Валера взял сразу резко и, взвизгнув покрышками по вязкой после дождя песчано-глинистой, посыпанной щебнем проселочной дорожке, окатил меня грязью с ног до головы, запулив пару булыжников прямо в правое колено. Одним словом — тот еще козел. Зашел я в дом грязный и счастливый, протопал мимо моих мальчишек в ванную, где стал стягивать грязное белье рывками с себя. Сашка с Данькой увязались следом, квадратными глазищами смотря, как я раздеваюсь до боксеров и футболки. — Будущий твой отчим, Даниил, еще то парнокопытное животное! Но пока Ольга разрешила жить у нас. Я ей рассказал, что не собираюсь жениться на других бабах и делать других детей, так как у меня теперь любимый мужчина. И почувствовал, как к моей спине прижимается тонкий Сашка, зарываясь носом у меня между лопатками и осторожно дыша. — Ну, иди сюда! Чего застрял? Я и правда твой отец. Ольга, наконец-то, призналась в этом, — я повернулся вполоборота и посмотрел своему сыну в глаза. Данька подлетел, приник ко мне спереди, обнял своими ручками и тихо заплакал. Так дети детсадовские обычно не плачут, а только взрослые мужики. И только раз в своей жизни от великого счастья. Наверное, так, втроем, мы простояли целый час, я слушал, как стучат молодые сердца моих мальчишек, и думал, а что нас ждет в будущем?