Больной ублюдок

      Пустынные коридоры разрываются криками из палаты номер 137 с самого утра. Человек, находившийся там — убийца. Он жестоко расправился со своей женой и сыном, подумав, что те инопланетяне. Теперь же, ночами, он вскакивал и начинал кричать и плакать.       Его рассудок был полностью затуманен из-за ужасающе-прогрессирующей паранойи, и только в утренние часы, время от времени, наступало просветление. Именно тогда та старая часть его «я» будто бы просыпалась вместе с первыми лучами весеннего солнца, и он начинал бить себя в грудь или живот и плакать. Расцарапывал руки и ноги в кровь, после чего его привязывали к кровати и вкалывали успокоительное, которое лишь сильнее разъедало его личность, и от былого учителя начальных классов оставалась лишь оболочка.       Он безвозвратно потерял себя.       А еще была девушка из палаты номер 162.       Она начала страдать аутофобией после того, как мать подкинула её в детский дом. Новые родители нашлись быстро. Вот только вместе они прожили всего лишь семнадцать лет. А после она убила их. Она любила читать книги на японском, и время от времени начинала расшатываться в разные стороны, повторяя, будто заученные, фразы на латыни.       Ей вкалывали сильнодействующие наркотики. И она также теряла саму себя, с каждым днем все меньше понимая, где находится, почему она здесь и за что её держат в одном доме с самыми жестокими убийцами Америки. Она конечно же не понимала, что сама является одной из них…       Наверное, этим это место и было страшнее всего — было страшно получать каждое утро таблетку в цветастой оболочке, и запивать её водой. Было страшно делать вид, что выпиваешь её, а самому потом незаметно смывать в туалет. Было страшно дать понять санитарам, что ты вменяемый, и подписать себе самому смертный приговор: особо-опасным пациентам лекарства вкалывал врач. Тогда было уже не отвертеться.       Поэтому Минхи и молчала.       Оставалась немой, словно рыба, лишь изредка кивая, в ответ на вопросы санитарок о том, удобно ли ей.       А еще за это время она научилась просто слушать. Слушала многих: пожилую леди из палаты 29, которая, казалось, находилась здесь с начала времен; мальчика 7 лет, который любит рассказывать сказки; Шарли, страдающую от микроцефалии, но которая все же старается выговаривать слова, и за два с половиной месяца Минхи научилась различать их в безразборном потоке звуков.       Все люди здесь были совершенно разными, но одним они были похожи — они все были до сумасшествия одиноки. И дело было вовсе не в постоянном пребывании в сумасшедшем доме — они были одиноки с рождения. Если души и существуют, их точно были особенными с самого начала.       А еще…       За эти долгих 73 дня Минхи начала читать. Читала Уайльда. Читала сестер Бронте. Читала Чехова. Читала Историю Древней Греции. Читала о тамплиерах и иллюминатах. Читала о психологии. Читала Библию. Просто читала. И в книгах находила свое спасение.       Так продолжалось два с половиной месяца. Ровно до сегодняшнего утра.       Сегодня в больницу поступил новый пациент.       В шесть медсестры производили плановый обход, заглядывая в окошки комнат, чтобы убедиться, что пациенты еще спят и все на месте. Затем в комнаты в отсеке D, как называли его сами врачи, заходила миссис Чемберлен, чья звучная фамилия сразу же приглянулась Минхи. Клара была добра ко всем, достаточно строга, и от нее всегда исходил аромат яблочного пирога, перенося пациентку во времена славного детства, когда семья Ким жила в своем собственном доме, и когда любимый старший брат был жив…       — Минни, а вот и я. Доброе утро, — вальсируя, будто бы паря над полом, в комнату вошла женщина, вызывая у Минхи легкую улыбку.       — Доброе, Клара, — эти слова были единственной будничной репликой Минхи. Не считая сдержанного «спокойной ночи» поздними вечерами и редких немногословных разговоров с пациентами. Ким просто хороший слушатель, а людям, одиноким людям, нравится говорить.       И Минхи также была одной из них. Одинокая, брошенная, запуганная маленькая девочка, которой не хватало мамы и папы. Поэтому она была бы рада хотя бы иногда разговаривать с медсестрой. Хотелось поведать ей о своих страхах и переживаниях, рассказать о детстве, рассказать о том времени, когда девушка училась в университете и планировала стать PR-менеджером, о том, как она планировала прожить свою скучную и типичную американскую жизнь до самой старости и умереть спокойно на веранде своего воображаемого маленького домика у озера.       Но Минхи еще в первый день решила, что доверять здесь может только самой себе. Она могла рассказывать медсестрам только о том, что ей все нравится, ну или в крайнем случае говорить о том, что именно её беспокоит, касаемо не совсем удобного матраца или слишком сладкого чая.       Она молчала о своих страхах и воспоминаниях. Молчала о дикой боли одиночества, которая по ночам разъедала душу, разрывая её на миллионы прекрасных бабочек.       — Нам нужно выпить микстурку, помнишь? — Минхи лишь кивала миссис Чемберлен, и санитарка, выудив предварительно из кармана пачку с таблетками, раскрыла одну из них. Ким вытянула ладошку, и капсула в синей оболочке оказалась в руке.       Она уже по привычке брала воду, отрешенно смотря в пол, и делала три больших глотка. Таблетку она засовывала языком за щеку.       — Я скоро вернусь и тогда проведу тебя в туалет, нужно ведь почистить зубки и умыться, верно? — Минхи опять только мотнула головой в ответ на слова Клары, а женщина добродушно улыбнулась. Как говорится, нас обманывают, когда мы сами хотим быть обмануты. — Ты пока убирай кровать.       До второго прихода миссис Чемберлен, девушка успевала заправить одеяло и аккуратно положить поверх него плед и подушку. После она садилась на кровать и смотрела в окошко, за которым медленно собирался дождь. Луны видно не было, как впрочем и солнца. Облачно. На небе. В жизни. На душе. Просто облачно.       Когда медсестра вновь заходила к ней в комнату, она уже была не одна, а в компании женщины из палаты 171 и девушки из палаты 165. Все вместе они шли в уборную, где могли воспользоваться хоть какими-то доступными в этом месте оплотами цивилизации — умывальником и туалетом. Душ был по расписанию раз в два дня, обычно вечером, под присмотром медсестер в общей комнате.       В динамиках призрачно раздавалась веселая песенка французской певицы Zaz «Елисейские поля». Минхи пробовала брать в библиотеке читать книгу на французском с подробными объяснениями. Язык ей не поддавался. И не из-за того, что Ким была неспособной ученицей — она просто часто отвлекалась и задумывалась о черно-белых фильмах, где слышала французский шансон. Эти фильмы любил её брат…       — Девочки, закончили? — поинтересовалась Клара из маленького коридорчика рядом с туалетом. Луиза из 165 палаты что-то нечленораздельно замычала, нажимая на смыв.       Выбрасывая цветастую капсулу в унитаз, Минхи шумно выдохнула. Сейчас они будут чистить зубы, после — завтрак в общей столовой, а дальше кто-то шел на процедуры, кто-то в комнату, кто-то в «игровую», как её нелепо называл один из пациентов. Милый дяденька, если не считать того, что застрелил директора школы, который довел его сына до самоубийства.       За долгое пребывание в четырех стенах девушка научилась по-другому смотреть на вещи.       Раньше, когда она училась в университете, все казалось простым: плохие люди — сидят в тюрьме, хорошие — остаются на свободе и спокойно живут. Казалось, что закон всегда на стороне простого американского гражданина. Казалось, что в мире существует справедливость.       Но в этом сумасшедшем доме были не только жестокие социопаты. Здесь свое укрытие от зол внешнего мира нашли и жертвы. Здесь были простые отчаявшиеся люди. Здесь были те, кто боролся против несправедливости ровно так, как мог. И их почему-то также записали в ряды социопатов, опасных для общества. Саму Минхи записали туда же, хотя девушка никого не убивала.       Однако, улики говорили об обратном…       На завтрак подали пресную овсянку и стакан чая с двумя ложками сахара. Здесь говорили, что глюкоза полезна для мозга. Правда, диабетикам, конечно, сахар в чай никто не досыпал. Для них существовало свое отдельное специальное меню.       Минхи старалась не поднимать голову от своей тарелки. Ей было противно. А еще она боялась, что в любую секунду кто-то может заколоть её вилкой. Было страшно до неприятного покалывания на кончиках пальцев, было страшно до судорог в коленках.       Зазвенел колокольчик. Пора было уходить из столовой.       Ким прилежно сидела на своем месте. Первыми по правилам выводили тех, кто нуждался в личном сопровождении. После следовала очередь тех, кто был не столько опасен для окружающих, сколько для самих себя. Самая последняя группа — обычные люди, некоторые, возможно, не были сумасшедшими, а некоторые, как и сама Мин, были ни в чем неповинны.       Рядом с девушкой в недлинной линии пристроилась старушка по имени Сандра Харрисон. Её волосы давно потеряли свой жгучий кофейный цвет, а голубые глаза теперь казались скорее серыми, стеклянными, то ли от старости, то ли от таблеток.       — Минхи, милая, я вчера дочитала ту прекрасную книгу… Оскара… В… В-в… — её речь была немного заторможена, женщина находилась под сильно-действующими препаратами.       — Уайльд, — Ким снисходительно прикрыла глаза, кивая своей собеседнице.       — Когда я жила на Кубе, так давно, Пабло часто рассказывал, — мисс Харрисон продолжала свою несвязную историю о прошлом. Она каждый раз придумывала что-то новое, прослыв местной баронессой Мюнхгаузен, пусть её истории и не были настолько сказочными, как у барона из сказок братьев Гримм.       Сердце почему-то до сих пор бешено колотилось, как в первый день, когда Минхи только прибыла сюда, когда она впервые оказалась в общей комнате, в которой теперь по обыкновению проводила большую часть дневного времени.       На столике рядом с креслом, на котором подолгу обычно сидела девушка, лежало несколько книг. Среди них - молодежная современная литература авторства Джона Грина. Книги читались легко, и вот за последнюю неделю Минхи заканчивала уже третью книгу писателя, втайне надеясь когда-то в будущем встретить его и рассказать ему о том, как его работа дает ей надежду. Надежду на то, что иногда, очень редко, все плохое компенсируется сладостной толикой чего-то хорошего.       Минхи часто представляла себе, как сейчас, в эту самую секунду, двери из главного коридора, ведущие в «игровую» комнату, распахнутся, и войдут стражи порядка во главе с тем детективом, который упек её сюда. Они скажут ей о том, что все обвинения сняты, и жестокий маньяк из Сиэтла найден где-то в Техасе, в маленьком городке, или в Мэриленде, в деревушке, в старом заброшенном доме, где он вынашивал планы новых убийств.       Они извинятся перед ней, рассказывая что-то о законах и ошибках судебной американской системы, но девушка бы точно их не слушала. Ей бы хватило короткого «Ваша мать здесь», чтобы сорваться с места и устремиться на улицу. И там бы стояла она — мама. Она бы улыбалась, немного дрожа от резких порывов ветра и накатывающих на глаза слез. Она бы точно зашептала «Минхи, моя Минхи», стоило девушке обнять её. И они бы долго так стояли, окруженные волнами спокойствия и счастья…       Минхи настолько ярко и четко представляла эту картинку каждый раз, когда смотрела на двери, что, стоило им открыться, её сердце непременно совершало кульбит, неумолимо ударяясь о ребра.       Так произошло и в этот раз, когда в комнату ввели мужчину в наручниках. На его щеке красовалась ссадина, а на подбородке был заметен почти выцветший синяк, видимо оставшийся от прежних побоев.       Он, наверное, был немногим старше самой Минхи, и поэтому вызывал у нее интерес. Его черные как смоль волосы, торчащие в разные стороны, глаза, которые все это время смотрели в никуда, аккуратно-очерченные губы, и эта аура, которая исходила от него, неприятно покалывая все естество невольно залюбовавшейся им пациентки - в нем было что-то… что-то такое, отчего сердце вновь превращалось в настоящего воздушного гимнаста на полотнах, которых отпускает ткань и летит вниз, только чтобы в самом конце остановиться, дав своей обладательнице восстановить дыхание.       Сняв наручники с парня, санитары чуть ли не кинули его на пол, но ново-прибывший пациент остался на ногах, ухватившись за края стола, за которым к слову сидела Шарли — девочка с микроцефалией, та самая, которая общалась иногда с Минхи. Он судорожно выдохнул, когда Шарли, улыбаясь, поздоровалась с ним.       — Шарли рада знакомству с красивым мальчиком. Мальчик будет дружить с Шарли? — невинно лепетала она.       — Мальчика зовут Джей Фостер, — сидевшая рядом с Шарли миссис Черберлен улыбнулась, также приветствуя новенького. — Я — Клара Чемберлен, Джей, будем знакомы.       — Будем знакомы, — эхом отозвался он, и Минхи, делая вид, что увлечена чтением, наконец, услышала его голос. Он прозвучал спокойно, и в то же время так безысходно, что не стоило быть психологом, чтобы понять, как он себя чувствует. Паршиво, как и все здесь.       — В отсеке «D» у нас все достаточно миролюбивые, поэтому держи себя в руках, Джей, если не хочешь оказаться среди тех, кто по-настоящему сошел с ума, — как бы между прочим заметила медсестра с серьезным видом, но через секунду её лицо опять светилось улыбкой и добродушием, и она уже спешила помочь выйти в уборную другому пациенту, оставляя Шарли и Джея.       — Что ж, ты ведь не против, если я посижу здесь, так? — Фостер, получив утвердительный кивок, опустился на стул напротив своей новой знакомой. Она складывала игральные карты вместе, а после раскладывала их и опять собирала. Никто не мог точно знать, зачем она это делает, и сама Шарли о своем «хобби» никогда ничего не говорила.       Минхи изредка украдкой смотрела в сторону нового пациента, поднимая взгляд со страниц книги. Он же не обращал на неё никакого внимания, будто её и не существовало вовсе. И, еле слышно вздыхая, девушка возвращалась к истории, разворачивающейся между строками романа.       — Эти книги можно брать? — худощавая фигура парня будто бы из ниоткуда выросла прямо перед Ким, и брюнетка лишь утвердительно кивнула, чувствуя, что сердце опять бьется быстрее прежнего, но в этот раз всего лишь от неожиданности.       Взяв томик Скотта ОʼДелла в синем переплете, Джей опустился на ковер рядом с Минхи, отчего девушка, конечно же, одарила его сконфуженным взлядом.       — Ты ведь не против? — она опять лишь кивнула в ответ. — Ты бы могла ответить «да». Для разнообразия. Ты ведь не… немая?       — Нет, — коротко ответила Минхи, гордо вскидывая нос и снова погружаясь мысленно в события книги.       — Боишься, что они поймут, что ты не сумасшедшая и отправят в колонию на пожизненное? — эти слова заставили девушку резко выпрямиться от напряжения и обратить все свое внимание на собеседника. Она готова была поклясться, что его глаза будто сверкнули в этот момент самодовольным блеском. — Вижу, что прав. Брось, пусть ты будешь им рассказывать о построении адронного колайдера, тебя уже списали со счетов адекватного человека. Отмалчиваться — не выход.       Он отвлекся и замолчал, листая «Остров голубых дельфинов», и после закрыл книжку, ставя её обратно на полку.       — Да и потом, в женской колонии куда лучше, чем здесь, уж поверь мне, — игриво поведя бровями, произнес Джей. Минхи никак не отреагировала на его слова, на что он нагло усмехнулся. — Ладно, давай помолчим, если тебе это больше нравится. Мы еще успеем наговориться.       К огромнейшему счастью, или, напротив, сожалению, парень больше не проронил ни слова. Он взял книгу «Черный красавец» и, видимо, настолько зачитался ею, что забыл о том, зачем вообще подошел к Минхи.       Так они и сидели: рядышком, каждый в своем книжном мире, Минхи — на кресле, Джей — на полу. Наверное, так бы и продолжали сидеть, если бы не наступивший вечер, когда всех звали в комнаты, где им сегодня выдавали ужин.       Лежа в кровати, Минхи долго думала о том, что, возможно, и это только одна из сумасшедших догадок и теорий, за которые нельзя цепляться, но что если по самому сумасшедшему и удачливому стечению обстоятельств Джей Фостер — такая же жертва в своем судебном разбирательстве, как и сама Минхи? Что если, опять же, руководствуясь возможностью стечения обстоятельств, он как-то поможет сбежать ей отсюда? Что если сбежать отсюда вообще возможно?       — Минхи, ты уже спишь? — послышался голос Клары из коридора.       — Еще нет, — в своей типичной сдержанной манере ответила девушка, поднимаясь с кровати, заинтригованная тем, почему это миссис Чемберлен вдруг решила зайти к ней на ночь глядя. Они ведь уже заранее пожелали друг другу спокойной ночи.       — К тебе вечерний гость, — заговорчески прошептала Клара. Минхи от недоумения сдвинула брови к переносице. — Он сказал, что ты забыла забрать книгу из общей комнаты.       — Но я ведь ни… — остальная часть предложения так и застряла в горле, когда в комнату, вслед за Кларой, вошел Джей. В руках у него была вовсе не та книга, которую она сегодня читала, но из-за своего удивления Минхи и не заметила этого.       — Ты, наверное, уже готовилась ко сну. Но вот, — Джей по-хозяйски положил книжку на тумбочку, что стояла рядом с кроватью. «Убить Пересмешника» было аккуратно выгравировано на обложке. — Книги нельзя оставлять недочитанными.       — Минхи дочитает её завтра, — Чемберлен услышала, как ее зовет одна из медсестер и на несколько секунд отвлеклась, оставляя пациентов одних в палате.       Этих секунд Джею хватило, чтобы схватить за запястья удивленную девушку и притянуть к себе для того, чтобы тихо, практически неслышно прошептать ей:       — Мое настоящее имя — Бён Бэкхен, и тебе, Ким Минхи, следует прочитать эту книгу, — он быстро отстранился, и его лицо, как и несколько секунд до произошедшего, опять не выражало никаких эмоций.       — Пойдем, Джей, вам обоим нужно отдыхать, — поторопила парня медсестра.       — Да, — кивнул он ей, и напоследок повернувшись к Минхи, добавил: — Спокойной ночи, Ким Минхи.       — Спокойной ночи…